Любовь к Диким

ПОЧЕМУ, КОГДА ТЕБЕ ДАЮТ ВЫБОР, ТЫ ВСЕГДА ДОЛЖНА, БЛЯТЬ, ВЫБИРАТЬ СМЕРТЬ? Прошло около двадцати минут с тех пор, как дождь прекратился, а Алфи все еще продолжает говорить Гризельдн, что она обязательно заболеет после танцев под ливнем. Она хихикает, качая головой и сжимая полотенце в руках, игриво позволяя каплям воды падать ему на штанины, к его большому огорчению, когда он нерешительно рычит на нее. — Успокойся, Алфи, — говорит Шелби, бросая полотенце на землю, как только вытирает воду с рук. — Я была счастлива. Знаешь ли ты, что дождь на свадьбе - это счастье? Это значит, что с Шайной и Бенджи все будет в порядке. Алфи качает головой, его глаза сузились в легком раздражении. Тем не менее, они также светлые и гладкие, мерцающие от сдерживаемого смеха, и она знает, что он, должно быть, немного удивлен. — Я уверен, ты веришь в это, любовь моя. Я, с другой стороны, убежден, что ты просто жаждешь скорейшей смерти. — О, Алфи, — поддразнивает Гризельда, кусая нижнюю губу. — Посмотри, как ты до смерти беспокоишься из-за цыганки. Алфи цокает, подходя ближе, нежно беря ее за бедра и прижимая к каменной стене здания. Дождь разогнал большая часть отмечающих с поля. Вокруг них несколько пьяных отстающих, которые все еще пытаются пробраться сквозь сырую траву и высокие здания, чтобы попасть в город. Среди этих отставших Гризельда и Альфи, которые не торопятся, чтобы вернуться в Смолл-Хит. Они выбрали самый неприметный маршрут, который требует пройти через узкий переулок между двумя заброшенными заводскими зданиями. Он безопасный и уединенный, затянутый ночной тьмой, и достаточно узкий, чтобы они могли видеть любого, кто идет с любой стороны. Она уверена, что именно поэтому ему так удобно наклоняться вперед и собирать ее волосы одной из своих больших рук, прежде чем перекинуть их через ее плечо. — Не просто цыганка, — шепчет он со слабой улыбкой на губах, накручивая прядь ее распущенных кудрей. — И ты можешь прекратить это дерьмо «беспокоиться до смерти». Я просто чертовски тактичен, чтобы заботиться о благополучии других, да? — Мои извинения, — произносит Грисси, закатывая глаза и тихо хихикая, когда его борода щекочет ей шею, когда он уткнется носом в ее ухо. — Мне просто приходится гоняться за смертью, когда тебя нет рядом. Ты хорошо провел время? Ты можешь, наконец, признать, что мы, цыгане, неплохая компания? Он с пренебрежительным вздохом пожимает плечами и откидывается назад. —Все было в порядке. Но теперь намного лучше. Хотя мне кажется, что я еще не выполнил свой джентльменский долг. Забыл свои манеры, да? Я говорил тебе, как охуительно красиво ты выглядишь? Гризельда никогда не отличалась застенчивостью, но от его слов у нее горят щеки. Мужчины и женщины одинаково хвалили ее в прошлом, но никто никогда не произносил это так, как он, никто никогда не смотрел на нее так. Соломонс близко, так близко, что она чувствует запах его лосьона после бритья и его тепло. Он такой большой, высокий, и он смотрит на нее с такой прирученной нежностью. Все, кто когда-либо называл ее красивой, делали это с предельной уверенностью, улыбкой, быстрым смехом, но только не он. Нет, Алфи говорит это так, как будто это второстепенная мысль. Его глаза немного темнеют, а щека дергается. Он говорит это так, как будто сожалеет о словах, снова обдумывая их, чувствуя дискомфорт от того, что делится ими, как будто он не должен был этого делать. Гризельда находит это еще более милым, и ее дыхание немного неровное, когда она отвечает. — Думаю, ты сделал это сейчас.. — Верно, — говорит он, отступая на шаг, пока его взгляд скользит по ее фигуре. Он качает головой, глядя на себя. — Но это платье… — Что? Тебе не нравится мое платье? — спрашивает девушка, хмурясь, глядя на темно-красную ткань, возясь со свободными завязками на талии. — Я понимаю, что оно не похоже на то, что носят другие женщины… — К черту это, любовь моя. Я никогда не был человеком, который придавал бы слишком большое значение бессмысленным тенденциям моды, — прерывает он с легким рычанием, хотя и хмурит брови, словно переосмысливая свои слова и свой тон. — Это не то, что я имел ввиду. Мне оно нравится, но, возможно, мне нравится слишком сильно. Девушка прикусывает нижнюю губу, подавляя улыбку. Ей нравится видеть эти маленькие кусочки Алфи. Это те его части, которые, по ее мнению, он не разделяет ни с кем другим, ощущается, что они предназначены исключительно для нее. Это заставляет ее чувствовать себя особенной, более особенной, чем быть Шелби. Она облизывает губы, перебирая верхнюю пуговицу его отглаженной рубашки. — Слишком? — Хочешь, чтобы я ответил? Заманиваешь меня? Не отвечай. Я все равно отвечу, — говорит он, нежно проводя рукой по ее животу, стараясь не касаться ее платка с бритвенными лезвиями на бедрах. — Мне нравится, как туго оно облегает твою талию, верно. Напоминает мне, какая ты, блять, крошечная. Мне нравится, как оно выглядит… — мужчина двигает рукой вверх, неуверенно касаясь пальцами выпуклости ее груди, ожидая, когда Шелби оттолкнет его, но ей и в голову не пришло, — чертовски заманчиво, не так ли? И еще вот это…— Соломонм тянется за ее спиной, прямо к ее шее, и играет с лямками, удерживающими ее платье. — Не кажется хорошим решением, не так ли? Они такие тонкие, хрупкие, достаточно немного потянуть, и тогда… Грисси обрывает его обжигающим поцелуем, потому что больше не может сдерживаться. Алфи Соломонс что-то с ней делает. Она не знает, то ли это из-за риска, на который она идет, позволяя ему прикасаться к ней вот так, то ли из-за того, насколько он мил, несмотря на то, что это противоречит его истинной природе. Все, что она знает, это то, что она представляла, как ее губы снова касаются его, его массивные руки касаются каждого дюйма ее тела, его борода щекочет ее подбородок и щеки. Она не хотела ничего больше, чем чувствовать, как его губы приоткрываются для нее, его губы направляют и командуют поцелуем. Его язык, слишком гладкий для человека, который так много ругается, как обычно, берет на себя инициативу. Даже его поцелуи соответствуют его репутации, они властны и напористы, берут на себя ответственность за каждый укус, каждое поглаживание и каждый облизывание. — Ааа, — стонет он ей в губы, прерывая их поцелуй и отступая на шаг. — У твоего гребаного роста есть один недостаток, а именно тот факт, что ты заставишь меня наклоняться. Что,блять, ослабляет меня, но я знаю, как это исправить. — она тихонько вскрикивает, когда его руки внезапно сжимают ее бедра и прижимают к стене. У Соломонса это получается так легко, так легко, и она должна признать, что это заводит ее еще больше. — Ах так лучше, правда? — Согласна, — вздыхает она, обвивая ногами его талию, как будто это самая естественная вещь в мире. Когда он снова наклоняется, чтобы поцеловать ее шею, одна его рука скользит к ее бедру, поднимая ткань ее платья, чтобы он мог чувствовать ее открытую кожу, проводя своими мозолистыми пальцами по мурашкам. — Намного лучше. И это намного лучше, чем она может даже выразить словами. В этой новой позе она может чувствовать каждый дюйм чужого тела. Все, чем он является, все в его личности и его существе, отраженное в ней. Это сила, это контроль, это авторитет, это то, что показывает, насколько он настоящий мужчина. Гризельда, по какой-то причине, которую мог объяснить только психиатр, не может избавиться от влечения к этому типу чувств. Это чувство заботы, безопасности, защиты, поглощения чем-то теплым, устрашающим и непроницаемым. Она чувствует, как его сильная грудь прижимает ее к стене, изливая на нее все свое тепло. Она чувствует, как напрягаются мышцы его спины, когда проводит по ним руками. Она даже может почувствовать, насколько он полон энтузиазма, когда прижимается бедрами к его, касаясь затвердевшей длины. — Черт, — бормочет он, прижимаясь лбом к ее неровному дыханию, а его пальцы ползут вверх от ее бедер к нижней стороне ее груди. — Ты должна остановить это. Она качает головой, продолжая свои движения, наслаждаясь ощущением, которое дает ей слишком много, оставляя легкие поцелуи, похожие на перышки, под его челюсть. — Почему? Мне не кажется, что тебе это не нравится. — Охуеть как нахально, — он улыбается ей в щеку, цепляясь обеими руками за ее бедра, чтобы удержать ее. — Тебе нравится сводить меня с ума, не так ли? Ты очень хорошо знаешь, что делаешь, и играешь в опасную игру, дорогая. Я пытаюсь быть джентльменом, да? Пытаюсь быть чертовски честным, а ты изо всех сил пытаешься доказать, что я неправ. Она откидывает голову назад, нахмурив брови и разинув губы, пытаясь понять, о чем он говорит. Чертовски благородно ? Она признает, что это прекрасное чувство, но это не то, чего она хочет сейчас. Чего она хочет, так это Алфи, сильного и необузданного, животного, показывающего ей, как сильно он жаждет ее разума и ее тела. Грисси задается вопросом, как часто такой человек, как он, благороден, по крайней мере, когда дело касается их сексуальной природы. Она знает, что он никак не может быть святым, и полагает, что у него было много интрижек в темноте с хорошенькими дамами, которых он не помнит. Однако, когда она внимательно смотрит на это, причина раскрывается сама собой. Алфи гангстер, убийца, солдат - мягкий. Он не мягкий в том смысле, что вызывает в ней отвращение. Он не слабый, хрупкий, бесхребетный, ничего подобного. Алфи, как она прочла у него на ладони, втайне чувствителен. Есть причина, по которой он держит эту сторону себя в секрете, и есть причина, по которой он автоматически не представился как Безумный Пекарь. В складках между его глазами вьется тонкая нить вины. В сжатых губах чувствуется жесткий контроль. Это заставляет ее понять, что, как это ни глупо, мужчина, который имеет право на все, может просто чувствовать, что он не имеет на нее права и не заслуживает ее. Девушка не крошечная птичка, хотя она довольно маленькая, и она не неприкасаемая принцесса, но, может быть, она для него это не так. Может быть, поэтому рядом с ней он хотел быть Альфредом, и, может быть, он до сих пор им является. Ей кажется немного смешным, поскольку она не хочет сбежать, зная, кто он на самом деле, но она решает, что даст ему это. Грисси может дать ему возможность выбирать, когда он хочет перестать быть благородным. Она может дать ему возможность прийти к пониманию того, что она не хочет, чтобы он был кем-то другим, кроме самого себя. Это то, что он должен сделать, а не то, что она должна навязывать ему. — Хорошо, — смягчается она, останавливая свои движения, но сжимая ноги вокруг его бедер. Хотя она собирается вести себя мило, она совсем не готова к тому, чтобы отдалится от тепла мужчины. Гризельда мило улыбается ему, проводя большим пальцем по шраму на его щеке. — Но только потому что ты благородный. — Однажды, любовь моя, — шепчет Алфи убежденно, прижимаясь лбом к ее лбу с затрудненным дыханием. — Да, однажды я сделаю с тобой все, что только смогу, блять, придумать, но не сейчас. Не когда… Она хмурится, когда он замолкает, и отводит взгляд, потому что знает, чего он не хочет говорить. Она проговорилась, что она чистая, нетронутая, и, конечно же, он даже не хочет думать о том, чтобы ее первый раз был в грязном переулке, куда может подойти любой разъяренный Брамми или еврей и стать свидетелем этого. Однако она знает, что это не единственная причина. Не сейчас, не тогда, когда она и Алфи не уверены, что их ждет в будущем. Они не обсуждали. Все, что они установили, это то, что все, что они начали, не изменится и не остановится. У них обоих одинаковое понимание того, что они будут день за днем, момент за моментом. Но это не значит, что большой толстый цыганский слон в комнате исчез. Она знает, что ни один из них не слишком уверен в том, как это будет работать и куда это может пойти. — Ага, — отвечает она, сохраняя улыбку на губах, пытаясь убедиться, что она не проецирует на него свои собственные страхи и неуверенность. — Я знаю. — Знаешь, твоя тетя Полли сегодня мне кое-что рассказала. — Угу, — говорит Гризельда, драматично закатывая глаза. — Не слушай ее. Всякий раз, когда у нее есть водка, она любит болтать о человеческих аурах. Я говорю тебе… — Значит, ты с Томми близки? Ее лицо кривится от унижения. Грисси быстро и лихорадочно выпутывается из объятий Алфи, потому что это определенно не тот разговор, который она хочет вести, обвивая его и его готового солдата. Шелби пытается думать о миллионе и одной вещи, которые могла бы сказать Полли. Она понимает, что судя по формулировки Алфи, ее тетя не действовала аккуратно, и ей интересно, не пыталась ли она отпугнуть Алфи. В любом случае в тот момент Гризельде хочется проклясть тетю за ее разговоры. Тот разговор, состоявшийся несколько дней назад, все еще крутится у нее в голове, и она знает, что Полли слишком умна. Маленькая искра страха начинает бурлить в ее животе, но девушка быстро тушит ее, когда вспоминает точные слова своей тети. Я доверяю тебе, Грисси . Нет, Полли не станет ей лгать. Не в их цыганских натурах отказываться от своих слов без какой-либо формы разговора. Полли, должно быть, пыталась подтвердить свои подозрения или, возможно, даже выстрелить в темноте, подловив Соломонса. Гризельда достаточно знает Альфи, чтобы понять, что он, должно быть, тоже это почувствовал. Зачем еще Полли упомянула Томми? Гризельда хочет избежать разговора, избежать уродливого слона, потому что это слишком кисло, слишком удручающе и слишком рано. Но Гризельда не может солгать Алфи. Он этого не заслуживает, и у нее нет причин. Он полностью понимает ситуацию, в которой они оба находятся. Прятаться от этого бесполезно. — Да, очень, — бормочет она, нервно одергивая юбку и глядя ему через плечо. — Он никогда этого не говорит, но все мы знаем, что я его любимица. Мы просто... понимаем друг друга. Я знаю его причуды, его неуверенность, его желания, его кошмары; Я знаю о нем все. Я не знаю, что сказала тебе Полли, но тебе не о чем беспокоиться, Алфи. В какой-то момент его глаза смягчаются, возвращаясь к прекрасному оттенку зеленого. Его губы все еще приоткрыты, словно он хочет прошептать слова, которые, как он знает, лучше не говорить. Может быть, он думает, что их отношения, если их вообще можно так назвать, слишком безрассудны и слишком беззаботны. Может быть, он думает, что цыганка перед ним не стоит хлопот и усилий. Похоже, он физически вытряхивает эти слова из головы. Он поднимает одну из своих рук, чтобы обхватить ее щеки и наклонить ее лицо к своему. — Итак, — начинает он, улыбаясь ей в губы. — Куда все направились сейчас? Думаю, вы чертовски много веселитесь, пока всходит не в солнце? Теперь все закончено? Она благодарна за смену темы, за его беззаботный тон и за его понимание. —Нет, — говорит она, вставая на цыпочки и обвивая руками его толстую шею. — Именно здесь мы все даем Шайне и Бенджи их уединение после свадьбы и возвращаем вечеринку в наши дома. Я уверена, что Томми и мальчики вернулись к нам и напиваются ромом, который ты так щедро предоставил… — В любое время, любимая.. — …Но потом они, скорее всего, отправятся во двор Чарли с остальными козырьками, разбудят беднягу, просто чтобы тот убедился, что они не портят его вещи. — Хорошо, — фыркает Алфи, делая шаг назад, чтобы предложить ей руку. — Давай отведем тебя домой, хорошо, любовь моя? Я полагаю, что ты единственная причина, по которой все эти мальчики до сих пор живут, чтобы трахаться со мной в другой день. Лучше не позволять им убивать тебя посреди нашей сделки. Гризельда смеется. Она ничего не хочет больше, чем идти домой вместе с ним, но у нее есть и другие дела. — Я еще не иду домой, Алфи. В такие ночи моя работа состоит в том, чтобы вернуться в Гарнизон и достать еще спиртного для мужчин. Мне нужно взять немного виски премиум-класса, чтобы смягчить твой буйный гребаный ром. — Хорошо, — кивает он, вытаскивая карманные часы, чтобы проверить время. — Хорошо. Немного поздно, позволь мне проводить тебя… — Нет, Алфи, — говорит она, качая головой. На секунду он выглядит обиженным, но она успокаивает эту эмоцию, чмокнув его в щеку. — Уже очень поздно, и я знаю, что ты хочешь отправиться домой. Обратно в Кэмден Таун ехать далеко, и ты должен убедиться, что с твоими людьми все в порядке. Алфи выглядит стойким. Он знает, что девушка права, но его глаза показывают, что он хотел бы, чтобы это было не так. Шелби позволяет себе представить, что он предпочел бы быть здесь с ней, провожать ее домой, как чертов подросток, украдкой получать еще один поцелуй от нее, вместо того, чтобы следить за тем, чтобы машины, полные пьяных мужчин, возвращался к своим семьям. Однако Грисси знает, что это обязанности Алфи. И, как ни странно, она восхищается этим. Она восхищается тем, как он защищает своих людей, насколько он на самом деле заботится о том, что с ними происходит, несмотря на то, что постоянно жалуется на них. Он рычит, хватая ее за шею и притягивая назад для еще одного обжигающего, горячего поцелуя с открытым ртом. — Опять командуешь. Терпеть не могу это, любовь. Ты слишком умна. Только в этот раз, да? Они могут, черт возьми, подождать. Темно, мужчины пьяны… Она поднимает руку. — Если ты забыл, чего я не могу представить, я Гризельда, черт возьми, Шелби. Любой человек, достаточно глупый, чтобы дотронуться до меня, желает смерти. — Это займет немного… — Нет, Алфи, — хихикает она, любя его упрямство. — Идти. Иди и убедись, что твои люди в порядке. Я думаю, что Странствующий еврей не хочет, чтобы они затерялись среди ебаных цыган. Или ты хочешь еще одного ребенка смешанных религий, верно? Соломонс откидывает голову назад с преувеличенным стоном. Он фыркает, приближаясь к ней, беря ее за задницу и притягивая ее к себе и наклоняется для еще одного поцелуя, не желая, чтобы их губы разошлись, желая украсть еще один и затем еще. — В следующий раз, любовь моя. Я не знаю, когда и не знаю как, но до следующего раза. Грисси взволнованно кивает головой, слишком взволнованно. Она не дает ему ни секунды передумать, прежде чем делает шаг назад, посылает ему воздушный поцелуй и поворачивается, чтобы пойти по переулку. Ей так трудно не оглянуться, не остановиться и не броситься в его объятия, но у них обоих есть чем заняться. Хотя доставка спиртного для ее уже пьяной семьи не так важна, как забота о толпе пьяных мужчин в чужом городе, сегодня это ее работа. Она счастливо идет по одиноким и тихим улицам к Гарнизону, наслаждаясь свежим осенним воздухом. В ее жизни все так идеально складывается. Томми, хотя и немного подавлен, все еще Томми. Тетя Полли, несмотря на ее постоянное любопытство, заботится о ней. Ада, хоть и все еще в Лондоне, придет в себя. И Алфи, чертов Алфи Соломонс, хочет встретиться с ней в следующий раз. — Посмотри, что у нас здесь. Хорошенькая штучка. Ты заблудилась, дорогуша. Затем, в одно мгновение, ее идеально выровненное счастье рушится. Все, что она может сделать, это кричать на пустые улицы, прежде чем рука зажимает ей рот и утащит в темноту.