Маршрут заблудившегося
2 апреля 2023 г., 00:00
Он прошёл пешком целую милю.
Автобусы доезжали до центра или на окраину, но за пределы города никакие автобусы не ходили. И ни один не шел туда, куда ему надобилось. Можно было бы легко доехать в другой город, но так, без остановок, проезжаешь все интересное.
К тому же, Майку хотелось пройтись. И на карманные деньги, что мать дала ему еще в начале недели, он не мог и смотреть, так что ушел без гроша в кармане.
Обычно он не ходил так далеко. Куда бы не забредал, все равно оставался где-то поблизости и помнил, в какой стороне света находится его дом. Где-то на уровне инстинкта знал, сколько времени потребуется для того, чтобы вернуться назад, но не сейчас. Он ушел четыре часа назад, ни разу не обернулся и в местах этих бывал впервые — только в окно видел, когда мимо проезжали.
Майк опять прогуливал школу. За целый семестр он, должно быть, ни разу не провел целый день на занятиях. Ему все твердили, что посещаемость важна почти так же, как оценки, но Майк никого не слушал. Ему-то ни то, ни другое важно не было, а в школе посещаемость и оценки уж точно не могли его задержать. Ещё сидеть на уроках из-за такой херни.
Самая большая школьная проблема заключалась в том, что учителя ему не доверяли. Как будто знали что-то, отчего надо его остерегаться. Ничего плохого Майк не делал, но вроде как всем своим видом их бесил.
Даже если одноклассники жаловались, что он кого-то отлупил — Майк тихо сидел перед директором, как будто ничего такого не делал, и молчал. Смотрел так, что даже директору не хотелось с ним всерьез связываться: скажет какую-нибудь чепуху, и вон выставит. Но на деле Майку просто было до лампочки, что с ним будет. Он даже не старался быть крутым, как, должно быть, думали все вокруг — просто ему действительно было все рано.
Наверно, учителей он озадачивал тем, что был тихим. Тихим, но драчливым. И вроде бы доставлял неприятности, но никто не знал, как на него ругаться, когда мать преподает. Хоть не поругаешь, как своего собственного, но имя матери опозорить не хочется.
Привилегирован, но ведет себя еще хуже, чем обычный ребенок из трудной семьи.
Учителя все время смотрели на него, как бараны на новые ворота, а Майк не понимал, зачем все это — не проще ли просто оставить его в покое?
Они бы, может, уже исключили его. Если б не мать. В школе вообще все всегда сводилось к его матери.
Даже в том, что мать говорила ему дома, Майк слышал только то же, что и в школе. «Американская культура предназначена для величия» или еще какая-то херня.
Майк привык к тому, что провинился по жизни, и привык с этим жить. Другого он не знал, поэтому забил: ну виноват и виноват. Может, и жить так нельзя, но он точно еще не знал, как жить можно и что он за человек, раз так живет.
Поэтому он сбежал. Шел одной ногой по дороге, второй — по юной вечности.
А по диким зарослям, которые образовали что-то вроде гигантской живой изгороди, вился плющ. Канадская тсуга протянула свои длинные узкие пальцы из тени. Веймутова сосна пушилась, каштан шумел жесткими листьями.
В то время цвела магнолия, и от тонкого деревца ветер нес запах сливы.
Майк давно сошел с асфальтированной дороги, выбрав протоптанную тропу вглубь поля — она шла дальше, к зарослям, где-то за которыми текла река, но скоро ушел и с нее: дальше пробирался по дикой земле, поросшей травой ему по грудь. Пока пробирался через поле, издалека его облаяла бродячая собака.
У края поля лесная нисса раскинула крону брызгами ярких листьев — Майк задрал голову, когда проходил мимо, и видел за ней тяжелые облака на небе.
На пригорке перед рекой росла темно-бордовая скунсова капуста, страшная, как огромный сгусток крови, как будто нарыв на самой земле. А рядом джек-на-амвоне изящно гнул лист. Майк разглядывал все это с таким же интересом, как коллекцию брелоков в форме всех сорока восьми материковых штатов, когда был мал.
Внизу, под склоном пологого берега, раскинулась блестящая река. Медленное течение тихо плескалось у него перед глазами, как поток после дождя на асфальте — широкая блестящая лента, по такой только бумажным корабликам плавать.
Спускаясь к реке по заросшему склону Майк за что-то зацепился — бок загорелся огнем, но на это Майк даже не обратил толком внимания.
Когда он подошел к реке, его одиночество тихо истекло в глубине души. По одной слезе все ушло в воду. Кругом на песке лежала выброшенная на берег темно-зеленая жижа. Ил, водоросли и что-то еще. Сам песок был белым и блеклым, почти прозрачным.
Майк присел у кромки воды и промочил колени — холодная вода резанула, как нож, и на штаны налипла корка ила. Он нагнулся к воде и умыл лицо.
Свинцовые тучи рассеялись, и под солнечными лучами на прежде холодном, ветряном береге стало тепло. Майк за весь день еще не съел ни крошки, но голода он не чувствовал. Лежал на холодной глинистой земле чуть поодаль от реки, спокойно и тихо думал о том, каково мёртвым лежать вот так целую вечность. Он, как и, должно быть, мертвые, не чувствовал уже ничего.
Майк проснулся под открытым небом — проснулся из-за того, что кто-то трясёт его за плечо. Он увидел перед собой лицо незнакомого человека.
— Ты чего тут? — спросило лицо.
Сразу после сна Майк не мог сообразить, где он, почему он один в новом месте, что за человек перед ним и были ли они знакомы до того, как он уснул. Немного придя в себя понял хотя бы, что видит это лицо впервые.
Судя по виду и запаху незнакомец был бездомным. Его борода росла клочьями, между редких волос виднелись кровавые корки и воспаленные угри. Из-под грязной шапки торчали сальные волосы. Огрубевшая рука с едва сгибающимися пальцами продолжала держать Майка за плечо, глаза на оплывшем смуглом лице изучали его.
Майк подумал, что мог сойти за такого же. За бездомного без всякой цели в жизни. Наверно, именно поэтому он не боялся. Он был уверен, что этот человек не сделает ему ничего плохого.
И Майк точно знал, что красть у него нечего. Как минимум за карманные деньги он не умрёт.
— Я скоро уйду, — на всякий все-таки сказал Майк, чтобы не нарываться.
Бездомный ничего не ответил, но отпустил его. Встал и ушел заниматься своими делами неподалеку, как будто мгновенно потерял к Майку всякий интерес, и Майку все же стало спокойнее.
К незнакомым людям он испытывал некоторую настороженность. Хоть и не страх, но настороженность. Никогда не умел расположить к себе разговором — просто наблюдал за людьми, пока не проявят себя, и составлял своё мнение. Это занимало много времени, поэтому мгновенно понять, что перед ним за человек, Майк не умел. Он был только рад, когда люди теряли к нему интерес и отваливали заниматься своими делами.
Незнакомец тем временем вытащил откуда-то лист фанеры и бросил выше по берегу, куда не доставала вода. Начал таскать на нее какие-то тряпки.
Передвигался он медленно. Майк решил, что разговор окончен и отвернулся, но вдруг услышал:
— Не спи на земле, окоченеешь. Надо стелить хотя бы картонку. Наберешь травы, сверху картонку, потом спишь. На голой земле спать нельзя.
Майк осмотрелся вокруг и понял, что берег обжит. Просто это не сразу бросалось в глаза. С той стороны, где устраивался бездомный, около воды было устроено кострище, чуть поодаль, под деревом, что спускалось своими корнями в самую воду, лежала куча тряпья и разного хлама. Теперь там появилась тележка из супермаркета. Именно тележка, очень гармонично вписавшаяся в общую картину, обратила внимание на прочее. Майк немного понимал в таких вещах, но убежище показалось ему сделанным с умом, надолго. Он оглядел бездомного еще раз — издалека и повнимательнее. Одет тот был в старую, но довольно чистую одежду, которая местами была даже залатана, а при ходьбе немного прихрамывал, наклоняясь вперед. Майк решил, что, должно быть, человек он хороший и жизни такой не заслуживает.
Незнакомец вздохнул.
— Первое время будешь просыпаться от холода, потом привыкнешь, — сказал он.
И вдруг остановился у фанеры, вперев в Майка проницательный взгляд. Критически оглядел с головы до пят и спросил:
— Тебе некуда пойти?
— Нет, у меня есть дом, — сказал Майк прежде, чем успел соврать.
Незнакомец снова поковылял к куче тряпок у дерева, не оборачиваясь на него.
— Тогда иди туда, не майся дурью. Иди домой, мальчик.
Майк принял это и решил, что так и поступит.
Он взобрался по пригорку, цепляясь за траву, чтоб не покатиться вниз, и ободрал ладони ее стеблями. Ладони противно зудели и пускали вспышки острой боли каждый раз, когда он разжимал кулаки, поэтому он шел со сжатыми, спрятав руки в карманах.
Пока Майк шел по полю, за его спиной садилось солнце — один раз он обернулся, чтоб посмотреть на оранжевые полосы и горящую огнем реку где-то внизу. Заметил ветки того дерева, под которым прятал свои пожитки бездомный с ободранной бородой.
Майк подумал о такой жизни. Бездомный прогнал его — наверно, подумал, что глупый ребенок не знает, от чего отказывается, и сбегает без всякой причины.
Но Майку такая жизнь была по душе. Это единственная альтернатива дому, которая у него была, и именно ее он жаждал всем своим сердцем. Он подумал, что именно такое будущее его и ждет. Ведь именно это, должно быть, имела в виду мать, когда называла его бестолковым.
Солнце уже село, и в город он шел по сумеркам. В тишине и мраке дорога через дикую местность его даже пугала: то в темноте что-то мерещилось, то сзади. Но больше всего пугало то, что идти по этой дороге он будет еще очень долго — хорошо, что фонари у шоссе скоро зажглись и уже издалека светили ему, выходящему с боковой дороги, указывая верный путь.
К ночи становилось все холоднее, и Майк начинал ежиться, чувствуя, что неминуемо замерзает, а до дома оставалось еще очень долго. Если бы не проспал весь день, то пошел бы гораздо раньше, а так…
Ещё на его штанах высохла корка ила, и идти в них было особенно неприятно.
По крайней мере, он уже не брел через окраину без освещения. В городе всегда становилось спокойнее, ведь в нем Майк ориентировался очень хорошо и без труда мог добраться, куда угодно.
Он думал не идти домой. Хотел зайти к кому-нибудь из знакомых, завалиться в бар и тихо сидеть в углу, пока не прогонят из-за того, что он ничего не заказывает, или хотя бы присоединиться к какой-нибудь компании, что шлялись по улицам — куда угодно, лишь бы не домой. Но он слишком устал для всего прочего. Мог разве что тихо прошмыгнуть к себе в комнату, влезть в кровать и лежать там. По крайней мере, оттуда его никто не прогонит. И там тепло.
На окраине города то тут, то там притаились шайки ребят постарше или уже совсем взрослых, кучковались вокруг машин или во дворах. Когда Майк проходил мимо них, провожали его подозрительными взглядами. Такого он никогда не боялся — знал, что по-хорошему должен хотя бы опасаться, но ничего не мог с собой поделать. Где-то на уровне инстинкта знал, что с ним ничего не случится, если сам не спровоцирует.
В одной из таких компаний, у трущоб, Майка окликнули — он обернулся, увидел знакомых ребят из школы. Среди них был тот верзила, который лупил учителя. Верзила гоготал с кем-то, но тоже заметил Майка и умолк. Их взгляды пересеклись.
— Как жизнь? — Майк махнул ребятам рукой, не сбавляя шагу, и они ему ответили.
Имени верзилы он так и не вспомнил.
Майк помнил только, как этот верзила однажды достал тупицу Кирби. Тот Кирби был на два года старше Майка и страшно всех доставал — вел себя так, как будто он лучше других, и все время кичился своими мышцами, хотя Майку казалось, что он просто жирный. И вот однажды Кирби здорово достал того верзилу — они решили выяснить отношения после уроков. Человек двадцать собралось, чтоб на это посмотреть.
Майк тогда знал, что если верзила не уложит этого сраного Кирби, то следующим будет драться он сам.
Но верзила так отлупил сраного Кирби, что после за тем зацепилась кличка «Потрох». С ним больше вообще никто не дрался, с этим Кирби. Он упал ниже некуда.
Вечернюю улицу озаряли голубоватые всполохи телевизоров в чужих гостиных. Там перед телевизорами дружно засиживались целыми семьями. Когда Майк заглядывал в чужие окна, ему становилось тошно от своей жизни.
В окнах его дома уже было темным-темно, когда он добрался — подошел к одному из темных окон на первом этаже.
Это окно всегда оставалось приоткрытым на ночь. Его припирали тяжелой книжкой, чтоб не открывалось слишком широко, но книжку легко можно было ухватить через проем и держать, пока открываешь, чтоб не упала.
Майк всегда залезал очень аккуратно, чтобы не сбить ничего с подоконника и не оторвать штору с гардины — процесс был долгий и муторный, зато так он не будил домашних. Сначала изворачивался, чтоб не уронить книжку, потом осторожно толкал окно, чтоб открылось, но не ударило в стену с грохотом, а потом уже оставалось только подтянуться на оконной раме и втащить самого себя внутрь. С порезанными руками все это делать было куда сложнее, чем обычно.
Конечно, так мог сделать не только Майк — вообще кто угодно. И это окно следовало бы закрывать на ночь.
Майк влез в гостиную. Полумрак делал ее другой. Это уже была не та комната, где обычно его отчитывали, с ней не связано столько воспоминаний. Это была его личная гостиная, и в ней, в темноте, он чувствовал себя комфортно. Разве что в кухне горел оставленный кем-то свет.
Такими ночами Майк становился следопытом — участвовал в жизни семьи так, не пересекаясь ни с кем лично. Он подошел к столу, там остались листы с каракулями Кайла. Кайл вообще не следил за своими вещами. Если внимательно осмотреться, можно понять, как прошел весь его день — вон кроссовки, впопыхах скинутые в прихожей, а на диване валяется одежда, в которой он ходил в школу. И рисунки, забытые на столе. В темноте на рисунках сидели динозавры, но Майк хотел в этом убедиться наверняка и пошел в кухню, на свет.
Он шел тихо, не выдавая себя ни единым шагом, и совсем не следил за собой, как бывало, когда он оказывался совсем один. Крался и смотрел на рисунок Кайла — чем ближе подходил к кухне, тем яснее на нем очерчивался горбатый динозавр с зигзагом на спине. Он был закрашен разными цветами — мелкими черточками, каждая другого цвета. Майк улыбнулся, думая о том, сколько времени Кайл потратил на этого динозавра: не лень же было каждый раз менять карандаш!
Когда Майк оторвался от рисунка и поднял голову, то увидел, что за столом на кухне сидит мать.
При мысли о том, что она была тут все время с того самого момента, как он пробрался в дом, у Майка душа ушла в пятки. Он отшатнулся и замер, не зная, что произойдет в следующую секунду.
Мать молчала. Майк не решался посмотреть ей в глаза, но чувствовал, что и она на него не смотрит.
Он не шевелился. Как будто знал, что один неверный шаг — и все вокруг взорвется, порушится ночная тишина, ему снова придется слушать всякое.
Через пару минут мать молча встала — Майк суетливо отступил поближе к темноте дверного проема, чтоб не переходить ей дорогу, но она тихо сказала:
— Сядь.
И Майку пришлось сесть, все еще держа в порезанных руках рисунок Кайла.
Пока мать хлопотала у плиты, Майк все не решался пошевелиться. Но только теперь, когда она стояла к нему спиной, он мог на нее смотреть.
Наблюдая за матерью, Майк с удивлением обнаружил, что она греет еду, а потом с еще большим удивлением понял, что это для него.
Майк сидел за кухонным столом и смотрел перед собой, убитый полным отсутствием чувств по поводу происходящего. Он разве что чувствовал себя ненужным и лишним.
Да, дома тепло и есть еда. Тот незнакомец на берегу наверняка считает Майка идиотом за то, что он этого не ценит.
Майк вдруг понял, что не знает для себя никакого места. Ни дома, ни берега реки. Ничего нет такого, куда он бы мог пойти.
Мать все еще стояла у плиты. И вдруг Майк сказал:
— Не притворяйся. Пожалуйста. Не надо делать вид.
Она остановилась. Замахнулась и раздался звон — видно, в сердцах бросила что-то в жестяную мойку. Нож или лопатку.
— Куда ты постоянно пропадаешь? — на удивление тихо спросила она.
Майк устало и невозмутимо пожал плечами.
— Ищу милосердия.
Мать с болью усмехнулась.
— И где нам найти твоё?
Майк в ответ промолчал. Он не знал, где искать его милосердие и есть ли у него оно.
Мать действительно перестала, как он и просил. Выключила плиту, скинула посуду в мойку и подошла к столу.
А потом влепила Майку приличный подзатыльник. Он болезненно тряхнул головой и огрызнулся:
— Что ещё?
— От всех проблем не убежишь. Ты должен научиться их решать. Сколько еще мне оставлять тебе форточку, потому что ты не хочешь стучать в дверь?
Майк продолжал сновать в дом и из дома.
