Больше не бей зеркала
2 апреля 2023 г., 00:00
Тела своего Майк не чувствовал напрочь. Ни боли, ни усталости — вообще ничего. Почувствовал только, как Митч накинул на него свою куртку, когда подошел.
Майк сидел на бетонных блоках у воды. На набережной тут и там был свален разный строительный мусор, и эти бетонные блоки возвышались над озером, как бастион. Солнце уже нагрело их и день обещал задаться славным, ясным и безветренным. На заводе что-то гремело. Было часов десять утра.
Митч сел рядом. Майк заранее слышал, что кто-то идет в его сторону, но не придал этому значения. Копы ли, ребята ли, которые желают ему смерти — плевать. Ему было невмоготу даже оборачиваться, разве что смотреть зудящими после бессонной ночи глазами на воду. Так что Майк спокойно слушал, как под чьими-то шагами мягко шуршала трава и глухо ухала дорожная пыль. Пусть подойдут, а дальше судьба разберется.
Они молчали. Сидели бок о бок в тишине и безмолвии, только на заводе что-то гремело и птицы чирикали. Сойки, крачки и, может, зимородок — Майк толком не разобрал. Савки плескались в воде дальше по берегу. Желна, черный дятел, тоже был где-то неподалеку. Майк его видел на рассвете, а потом слышал, как стучит по дереву его клюв. А не так давно над водой кружил буревестник.
— Узнал, что подростки устроили погром неподалёку, — подал голос Митч. — Так и знал, что ты где-то поблизости.
— А, — безразлично кивнул Майк.
Не то, чтобы он вообще задумывался о том, как Митч его нашел — нашел и ладно, больно уж хлопот. И не то, чтобы это ему сильно нравилось, все эти поиски и вторжения в его личную жизнь. Ведь если он ушел, значит, один побыть хочет.
И он не пропадет, ясно же.
А потом Митч сказал:
— Просто возвращайся домой.
Но вернуться домой Майк никак не мог.
— Я ключи потерял, — он шмыгнул носом. — Дня два назад.
— Там сейчас никого нет.
Майк поджал губы и отчего-то слишком резко кивнул в ответ — как будто причина, по которой не хотел он домой идти, была какой-то великой тайной и никому в это лезть нельзя. Тайной, как же. Просто как-то глупо было не ходить домой из-за матери и всего прочего, несерьезно все это.
И Майк встал, тщательно скрывая боль в плече и почти не шатаясь, а потом они пошли прочь от озера и блоков на берегу.
Митч вдруг усмехнулся.
— Знаешь, я не сразу нашёл тебя, — с облегчением признался он, как будто только сейчас осознал, что у него наконец-то получилось.
Майк его энтузиазма не разделил. Плелся к машине нехотя, ноги почти не гнулись, да и плечо все-таки ныло, хоть никому кроме него знать об этом необязательно. И он сказал:
— Не стоило.
Этого Митч, похоже, не ожидал. Майк только рад был застать брата врасплох — лишь бы не думал, что его взаправду нужно искать. Пусть в следующий раз не тратит время.
— Нет, я не волновался, просто было интересно, где ты, — растеряно отмахнулся Митч, глядя на его руки, но ничего про них не сказав. — Давай пойдём домой, отмоем тебя и ты расскажешь, что произошло.
Майк действительно выглядел неважно. Знал это, хоть в зеркало и не смотрел. На руках засохла кровь, одежда тоже ею забрызгана. Он весь был в пыли и грязи. Еще и куртку порвал.
Одной из свойственных человечеству забав, осмыслением пережитого и собственных ролей в жизни, каждый занимается не в угодное ему время, а когда придется. Вот и Майк занялся этим в самый неожиданный момент: по дороге домой, на самом привычном для себя месте навигатора. То есть в машине, на переднем пассажирском сидении.
Сидел там, как сам привык, по-турецки, пока это еще позволял его размер. Майк и сам понимал, что удовольствие это временное и возраст вскоре лишит его возможности вертеться в салоне на полном ходу, принимая самые нерациональные позы просто потому, что так удобно (даже Митч все время твердил, что пора бы уже взрослеть и отучаться, иначе черт-те что случиться может — вылетит затылком вперед в лобовое стекло и все, поминай, как звали), но пока Майк мог себе это позволить еще по детской беспечности. Щедрое время пока прощало ему все.
И вот в машине, свернувшись по правую руку от брата, Майк все больше хмурился, опустив взгляд. Разум, что нередко затыкался в бурлении шумных ночей, очнулся и принялся собирать всякое, скидывая в кучу разные вещи и заставляя Майка всю эту кучу обдумывать, за что разуму он благодарен не был — хотел уже уснуть и начать новый день, чтоб старый, такой длинный и долгий, наконец закончился. Но обдумать хоть что-то ему все же пришлось.
Майк ни с того ни с сего вперил в Митча серьезный взгляд и спросил:
— Что ты делаешь?
Митч серьезность момента не оценил — смотрел на дорогу впереди. Он повел головой и ответил:
— Не знаю. Но я хочу сделать для тебя хоть что-то.
Майк нервно куснул губу.
— Почему тебе так важно, чтоб я был там?
— Когда ты не там, я не знаю, что с тобой.
Майк отвернулся и снова принялся что-то обдумывать. За окном светило ярко-желтое солнце, проносившиеся мимо дома белели и золотились в его лучах.
— Я все равно там не задержусь, — сказал он чуть погодя.
— Что?
— Я съеду, как только смогу. Через год, когда она не сможет позвонить копам, чтоб меня вернули назад.
Митч промолчал — недолго, только чтоб обдумать услышанное.
— Ладно, мы это устроим, — просто сказал он.
И тут уже Майк переспросил:
— Что?
— Мы найдём тебе жилье и устроим тебя, — без проволочек пояснил Митч, как будто речь шла о самых простых вещах на свете.
Майк умолк. Для него эти вещи простыми не были, для него в этом была почти вся жизнь. И он не думал, что все окажется настолько легко.
— Ты же не думал, что тебя отпустят на все четыре стороны? — Митч словно прочитал его мысли.
Майк так не думал, но надеялся. Почему-то ждал, что его решение свалить из дома станет облегчением для всей семьи, а там уж и забудут про него, если повезет.
— А почему нет? — пожал он плечами.
— Майки, тебя никто не бросит.
— Я думал, меня уже давно бросили.
— Даже если тебе кажется, это не так. Ты неуправляемый, за тобой нелегко уследить. Но тебя никто не бросит.
И уже на подходе к их улице Майк спросил:
— А ты почему сегодня остался дома?
— Чтобы тебя найти.
Их дом в этот раз отчего-то показался Майку меньше, чем прежде. Там и вправду никого не было. Когда они зашли, все стояло, как будто бы заброшено — так показалось из-за тишины и солнечного света, потому что свет обнаружил сразу каждую пылинку в воздухе, но вместе с тем и пустоту убранных комнат: мать всегда следила за чистотой. Даже ни одного кайлового носка не валялось на полу.
Майку все равно не нравилось находиться там. Пускай он и был предоставлен сам себе, все кругом оставалось прежним, и он не чувствовал себя вправе свободно распоряжаться домом. Поэтому он тихо отступил на свою территорию: в спальню.
Майк услышал шум воды, а потом Митч пришел к нему и сказал:
— Давай, иди.
В ванной Майк первым делом достал мятую пачку сигарет из штанов, вынул одну и закурил. Вода продолжала шуметь, но он сперва подумал, стоит ли ему лезть в ванну — потом решил, что все-таки стоит, положил тлеющую сигарету на край раковины и принялся расправляться с одеждой.
Беречь тряпки он не умел и не хотел, потому и пачкался, не обращая на это никакого внимания. Но грязь не имела никакого значения — значение имела присохшая к телу от крови и пролитого пива футболка, а еще плечо, которое ужасно болело, когда он шевелил рукой или нагибался, а для того, чтобы раздеться, и то, и другое было необходимо. Так что и рукой Майк шевелил, чтобы снять две куртки сразу — свою, рваную, и ту, которую на него набросил Митч — и нагибался, чтобы стянуть одеревеневшие штаны; одним словом, не жалел себя, а потом пришло время футболки, и тут уж Майк тихо зашипел, вспоминая, как прижимал пораненную руку к себе прошлым вечером, и тихо матерился, когда плечо немело от боли.
Майк снова сунул сигарету в рот и влез в ванную. От горячей воды становилось легче, но мелкие ссадины давали о себе знать, и он все не решался опустить в воду порезанную руку, хотя иначе пластырь было уже не снять.
Вдруг дверь отворилась.
— Я тут голый вообще-то, — слабо возмутился Майк.
— Мы друг другу шеи мылим всю жизнь, — отмахнулся Митч. — А ты с каких пор куришь, школота?
Он подошёл, присел рядом, выдернул изо рта Майка сигарету и затянулся сам. Майк не возражал.
Потом Митч не вставая кинул бычок в унитаз и посмотрел на него — Майку сразу стало неловко, и вовсе не из-за стеснения: Митч не врал, они действительно всю жизнь мылили друг другу шеи, Майку рядом с ним не бывало стыдно. Просто когда они молча смотрели друг на друга вот так, Майк не мог огрызаться или скрывать хоть что-то. И Майк боялся, что Митч заведет серьезный разговор.
Но он молчал. Просто смотрел и молчал — опустил взгляд на коленку Майка и чуть пониже, на голень. Вдруг потрогал его, обвел неровный, еле заметный шрам.
Майк улыбнулся.
— Да, всё на месте, — тихо сказал он.
А Митч сказал:
— Это ты с велосипеда упал и порезался об цепь, — хотя тот раз они оба помнили без всяких напоминаний.
Другой шрам был на руке — ярче, чем от цепи, и ровнее. Шел ровной чертой по предплечью и чуть загибался с краю.
— А это ты разбил зеркало три года назад. Больше не бей зеркала, ладно?
Майк позволял себя осматривать и не понимал, почему ему это нравится. Почему от этих прикосновений и воспоминаний ему становилось спокойно, а в груди теплело.
— Что это? — спросил Митч нахмурившись, и Майк опустил взгляд. — Ты смотри, ободранный весь.
Майк немного пошарил по себе взглядом в поисках того, что так озадачило брата, а потом заметил на своих ребрах продолговатую царапину. Неглубокую, от такой даже шрама не будет.
— Не помню, — честно сказал Майк: гораздо позже он вспомнил, как поцарапался, спускаясь к реке, но это было уже неважно, и поцарапался он, казалось, в прошлой жизни.
Митч ничего не сказал и оставил царапину в покое. Царапина уже начала затягиваться, и там правда не было ничего серьезного — мелкая совсем, вот Майк и не замечал ее прежде. Но дальше Митч оглядывал его с неспешным и пристальным вниманием, уже не как прежде: ища не старые, знакомые и безобидные отметины, а что-то, что могло бы его напугать. По крайней мере, Майк чувствовал, что он занервничал.
Митч заглянул за его плечо. Остановился и замер, очевидно, глядя на спину Майка.
Чуть погодя он спросил изменившимся голосом:
— Это что?
— Я упал.
— Упал?
— С крыши.
Майк почувствовал, как осторожно Митч накрыл то место рукой. Как будто мог вылечить прикосновением или оберегал от новых травм. Накрыл и погладил.
Плечо у Майка болело из-за того, что он упал на лопатку. Очень неудачно.
— Ясно, — сказал Митч. — Мы должны что-то сделать с этим.
— Нет, само пройдёт.
— Не похоже.
— Просто синяк, — Майк не знал, как он выглядит, но знал точно, что ничего кроме синяка быть там не может. Иначе он бы не смог так спокойно сидеть там, а Митч бы точно так смело его не трогал.
— Да тебе бы прививку от столбняка, — вздохнул тот.
Майк помнил, как однажды попал в больницу в детстве. В большую общую палату с тьмой народу, а ему там было плохо: над всем вокруг висел запах смерти и боли, и люди там были отчаявшимися. Так что ни на какую прививку он бы не согласился, и даже отвечать ничего не стал.
Митч продолжал аккуратно касаться его спины. С нежностью. Майк повернулся и увидел, что он кривится, как будто больно ему. И Майку стало жаль.
— Если думаешь, что со мной делать — можешь просто оставить меня в покое, — тихо сказал он.
— Не оставлю.
— Твои проблемы.
Митч усмехнулся.
— Понимаешь ли, — обстоятельно вздохнул он. — Ты важен для меня, засранец. Ты самый важный человек в моей жизни.
От неожиданности Майк шумно втянул воздух. Его губа вздрогнула и где-то в глотке засвербело. Он крепко зажмурился, отвернулся и посмотрел вверх, смаргивая навернувшуюся на глаза влагу.
Ему не хотелось рыдать из-за такой чуши. Это было неожиданно, вот и все. Ему нужно было подготовиться получше, обдумать все и плакать потом не придется.
И Майк начал думать.
Но почему-то от этого легче не становилось. И спустя минуту, когда он понял, что Митч и вправду не собирается оставлять его в покое, Майк заговорил — честно и без яду, как бывало всегда, когда они вот так оставались один на один и все у них было всерьез:
— Я знаю, что меня сложно любить, — он говорил скованно. Он не привык говорить о таком, но знал, что говорит правду. Обычно Майку было легче считать, что его никто не любит, но он знал, что на этот раз говорит правду.
Но Митч ответил:
— Большей чуши я от тебя ещё не слышал.
И Майк фыркнул.
— Только не говори, что тебе это все в кайф.
— Даже ужасный день с тобой лучше, чем день без тебя, — сказал Митч, и Майк посмотрел на него — посмотрел, будто не веря своим ушам.
И он не верил. Он не мог до конца поверить, что все это происходит на самом деле. Но эти слова просто сделали его беззащитным перед всем, что он мог сказать в ответ — неважно, правда ли это, Майк просто это услышал и этого было достаточно.
А Митч вдруг устало вздохнул.
— Майки, когда ты не дома, происходит все это, — сказал он. — Маме нелегко, но не превращай свою жизнь в ад из-за этого.
И Майк ответил. После всего, что он сам сказал и услышал, говорить ему стало проще.
— Я не хочу приходить сюда. Это не мой дом, — он чуть промолчал. Потом понял, что Митч его слушает и продолжил: — я могу стать тише. Не бывать тут совсем. Освободить от себя её жизнь. Стать для неё незаметным. Но она найдет, что еще во мне не так, и даже не даст мне это исправить. Она даже не хочет, чтобы я стал лучше. Ей нравится, что я такой плохой.
— Она не хочет делать это с тобой.
— Но делает. Продолжает.
— Хочешь жить в домике на дереве? — печально улыбнулся Митч. — Это не только её дом. Здесь Кайл. Он младший, ты нужен ему. К кому ему приходить по ночам, если твоя кровать пустая?
Майк притих. Он только и смог ответить:
— Да.
Потому что Кайлу он действительно был нужен, Майк об этом знал.
— И ты нужен мне, — тихо добавил Митч. — Как всегда.
Майк почувствовал, как слезы, которые он держал в себе еще с прошлого вечера, снова подступают к глазам. Крепко зажмурился, чтоб не зарыдать из-за такой чуши, но тут Митч просто сгреб его в охапку. Хоть он и сделал это осторожно, плечо все равно дернуло, но на это Майк не обратил внимания: сам вцепился в Митча, и плечо от такого движения вовсе взвыло, а порезы, похоже, снова открылись. На ту боль Майку уже было наплевать, а Митч все продолжал — говорил тихо, размеренно и ласково где-то у него за ухом, потому что Майк обнял его слишком крепко:
— Ты храбрый и честный. У тебя такое доброе сердце. Ты лучший из всех нас. Не потеряй себя.
Майк не думал, что это правда. Он просто слушал, и этого было достаточно.
— Я знаю, что тебе больно, — говорил Митч подрагивающим голосом. Майк надеялся, что хотя бы оба они не станут рыдать из-за такой чуши, — и я хочу забрать твою боль. Что делать с маминой болью я не знаю, но я не могу смотреть, как ты причиняешь боль себе.
В груди у Майка заныло — похоже, не от ушиба.
— Прости, — хрипло шепнул он.
А Митч обнял его покрепче.
— Я знаю, что прошу слишком много, но пожалуйста. Я не хочу тебя терять.
Ласка обрушилась на Майка тёплым весенним дождём. Он почувствовал, что, оказывается, болит у него везде, где его обнимает Митч, и внутри болит тоже — все нутро дрожит и ноет, как будто что-то хочет взорваться в груди.
Потому что быть любимым больнее, чем падать с крыши.
— Я знаю, что у меня хрупкий брат, — Майк по голосу услышал, что Митч улыбнулся.
— Я не хрупкий, — попытался сурово возразить он сквозь слезы.
— Сердце у тебя хрупкое, — Митч гладил его по здоровому плечу, продолжая держать руку на синяке.
Майк всхлипнул. А Митч все продолжал:
— Ты всегда был таким беспокойным. Таким нежным.
Майку не хотелось быть плаксой, но куда сильнее ему хотелось услышать еще что-нибудь подобное, и чтобы этот момент не заканчивался как можно дольше, но тут внизу хлопнула дверь.
— Кто дома? — раздался громкий мамин голос.
Митч сразу отстранился и прижал ладони к ушам Майка, и Майк ничего больше не слышал.
От ладоней шло тепло, и Майк улыбнулся Митчу, пока по его щекам все еще текли слезы.
