В(ч)ера

Городу в тот день было восемьдесят лет и восемь дней… Восемь — число, символизирующее бесконечность. А мы все в детском садике говорили друг другу, что бесконечность равняется нулю. Но детство — это детство. А если рассуждать о бесконечности сейчас, то ясно, что она действительно нескончаема. Если взять самое огромное число, известное вам, то найдётся то, которое больше на единицу, а следующее — на две. Так вертится всё вокруг, и жизнь тоже. Происходит что-то и, кажется, всё — это конец. А потом происходит что-то новое. И так до смерти. Но даже после неё события продолжают вертеться. Человек мёртв, но люди, которые с ним общались, делают что-то для него. Или вместо него. А потом это замечают другие, вдохновляются, а затем вдохновившихся замечает кто-то и… Двигатель запущен. Фрэнк Айеро обещал матери поступить в академию. Он поступит и приедет навестить её с пионами и гитарой. А потом Фрэнк выучится, станет делать музыку, которую хочет, будет известным… а если нет, устроится в музыкальную школу самым интересным преподавателем. Тем, что рассказывает о своей маленькой жизни, и как она переросла в нечто большее. Вот как жизнь Лидны закрутила Фрэнка, а потом его учеников или фанатов… Прошло восемь дней с того момента, как Фрэнк Айеро встретил паренька в странненьком пальто, представившегося Джи. И этот Джи не выходил из головы ни на секунду. Теперь Фрэнк играл только в парке, ходил по вечерам к деревцу и рассказывал Дворняжке о том, что чувствовал, когда не находил среди чужих глаз те самые, прячущиеся где-то рядом. О том, как ему понравилась тонкая шершавая кожа на тонких пальцах. На восьмой день Фрэнк решил, что это бессмысленно. Что Джи больше никогда не появится в его жизни. Что это был лишь яростный порыв эмоций. Что он навсегда останется призраком воспоминаний. Музыкант-бродяжка пошёл играть на главную площадь. Там была самая большая и красивая церковь в Белльвиле. От них Фрэнк держался подальше. Свечи вселяли в людей надежду в то, что Господь их услышит, и Фрэнк думал так же до тех пор, пока не переехал жить к отцу. Что бы не пропасть в тени прошлого, Фрэнк играл на гитаре и встречал тех самых старичков, идущих под ручку, что всегда слушали. Детишки просили сыграть песенки из мультиков. Фрэнк любил всех этих людей. Он любил, когда парочки танцевали в обнимку; а ещё когда компашки друзей веселились и смеялись, пока плясали очень неумелую пародию канкана. Радость для музыканта — заставлять людей чувствовать. Под голубым небом этого городка происходило что-то действительно необыкновенное: оно плакало и кричало, улыбалось и смеялось, злилось, ненавидело, любило. Но ничего не происходит просто так. Фрэнк Айеро помнит, как ходил в церковь в последний раз молиться. Буквально через пару часов его избил сводный брат. Но музыкант молчал. И молчал во второй раз, и в третий… и в десятый. Проходя мимо центральной церквушки, Фрэнк услышал голоса не менее дюжины детей. Для него пение — нечто особенное. Он решил одним глазком заглянуть внутрь, хоть и безумно боялся. Всё как и везде. Запах ладана. Сразу после стало трудно дышать из-за спёртого воздуха. Фрэнк сел на скамеечку в самый уголок, повторял в голове: «я здесь лишь ради песен. Я не верю». Его обвивали голоса, касались сердца изнутри, аккуратно выводили по щекам пальцами тёплые завиточки, как на песке. Лучи уже вечернего солнца проникали сквозь витражные стёкла и делали всё вокруг ещё более тёплым и душным. Потихоньку страх уходил на второй план. Фрэнк не заметил, как просидел всю службу с закрытыми глазами, отдаваясь пению дюжины мальчишек. Опомнился лишь минут через десять и собрался идти домой, как на лестнице заметил самую таинственную загадку, когда-либо ему встречавшуюся… — Джи? — почему-то шептал музыкант. Он так хотел увидеть странного паренёчка все те дни, но теперь, был неуверенным. Боялся, что спугнёт его, словно птицу. Глаза пробегались по всё тому же пальтишке и русым волосам, собранным в хвостик. Джи… рисовал. Он рисовал дома, виднеющиеся через дорогу, и деревья, пока ещё не зеленеющие. — Да. Здравствуй. — Вдруг обернулся паренёк. — Я увидел тебя на службе. — Он улыбнулся, слегка щурясь от выходящего из-за облака солнца. — Понравилось? Вдруг осмелел Фрэнк: «Привет» — чуть громче ответил он. — Я хотел найти тебя сегодня, но, кажется, ты меня опередил. — мальчишка закрыл блокнот и обвил руками колени. — … знаешь, я не верю в то, что Бог сводит людей просто так. У всех есть свой жизненный путь, и если дороги пересекаются, значит, зачем-то люди друг другу нужны. «А я просто не верю. Ни во что.» — пронеслось в голове Фрэнка, от чего он чуть усмехнулся и дёрнул плечами; уселся рядышком, облокотив чехол с гитарой о перила. Дул холодный ветер, но солнце уже грело довольно сильно, чтобы печь нос и щёки. — Как тебя зовут? — спросил Джи, кладя подбородок на прижатые коленки. — Я Фрэнк. — Откровенный… восьмой день. — смотрел Джи куда-то вдаль и посмеялся. — Мило, по-моему… Тогда Фрэнк не понял, что имел в виду мальчишка. И правда странный. Как он и думал, как и хотел. Когда он по ночам представлял, о чём они будут говорить при встрече, казалось, что будут болтать без умолку, но вот он — Джи, тот самый. И Фрэнк не может выговорить и одного заготовленного слова. Всё, на что он способен: «Вы правда хорошо пели». Выдох и робкое «спасибо». Тут блокнот вывалился из рук Джи и, будто нарочно, открылся, а ветер, игривый котёнок, отлистнул на какую-то из страничек. Фрэнк тут же заметил рисунок: себя с г эх хитарой. И это точно был он — с той же чёрной чёлкой и отросшими корнями, в той же джинсовке и с той же гитарой. Действительно хорошо выглядело. Но музыкант кашлянул и сделал вид, будто ничего не заметил. Словно, на листке не он, а кто-то другой. Словно у этого кого-то не было обведено лицо в сердечко. Нет! Словно он вообще не заметил, что блокнот упал. Джи сорвался, как перетянутая струна, и скрыл свою работу. — Извини, я очень неловкий. — он почесал затылок и стыдливо улыбнулся, поджимая губы и сверкая глазами в вечернем небе. — Ничего страшного. Я тоже довольно неловкий… ты давно рисуешь? — С самого детства. Бабушка научила меня всему, что я умею. — Смотрел Джи на лица прохожих людей. Фрэнк кивнул. Ему больше нечего сказать. Точнее, он просто не знал, о чём говорить. Чистое оранжевое небо сейчас было невыносимо просторным. Ему нельзя быть таким просторным. Голова начинает кружится от обилия воздуха и свободы, особенно после сдавленной церквушки. Поэтому мысли буквально ускользали, как через ситечко. И тут Джи касается кисти бродяжки-музыканта ледяными пальцами. Всё, от ноготков до кончиков волос, будто прошибло током. — Мне нужно идти, Фрэнк. Давай я запишу твой телефон. Созвонимся как-нибудь. Вот облом… — У меня нет телефона. Я продал его… — раздосадовано плёл музыкант. — Как же так?! — подскочил Джи и выпучил глаза. Его волосы светились на солнце, как золотые нити. Фрэнк лишь пожал плечами и ответил: «Давай я приду завтра сюда. Не знаю, когда точно… часов у меня тоже нет, но я заканчиваю работать в шесть завтра». Джи смотрел, словно на инопланетянина. — Хорошо, Фрэнк. Тогда… до скорого. Он ушёл, оставляя за собой запах ладана и светясь при этом как золото.