В(ч)ера

Окружённые хаосом песен кузнечиков, двое мальчишек — один в расстёгнутом коротеньком пальто и пучком тёмных волос, а другой, чуть пониже, в старенькой джинсовой куртке и новом свитером, пахнущим пыльным секонд-хендом — идут по тропинке, окружённой высокой травой. Повыше них деревья пошатываются, и хорошо, что на них ещё нет листьев, иначе бы шум стал таким плотным, что шевелиться в нём было бы просто невозможно. Зато на них уже во всю цветут маленькие зелёные почки и радуют глаз. Мальчишка, что пониже, Фрэнк, плетётся сзади, стараясь не наступать на пятки тому, который повыше. Тот, в свою очередь, мычит себе под нос и прячется от ещё пока холодного весеннего ветра в ткани своего пальтишки. Он наблюдает за летающими птицами, переводит взгляд с неба на землю и переступает каждый корешок деревьев, чтобы им не навредить. И Фрэнк спрашивал, что напевал себе под нос Джи. Тот лишь отвечал: «сам не знаю» и смеялся, ведь это действительно было так. — Я люблю это место. Здесь мы с бабушкой часто собирали цветы и устраивали пикники. Она делала самые вкусные яблочные пироги в мире! — Говорил Джи. Он вглядывался куда-то через ветви с высоко поднятыми бровями. Фрэнк ему в ответ лишь кивал. Весь этот невероятный гам не давал сконцентрироваться на чём-то другом; пленил, подобно скрипкам и виолончелям. Дорожка подходила к высоким кустам и раскидистым деревьям. И Джи шёл именно туда. Проходя через колючие веточки он говорил о том, как подросли эти кустики и лишь умилялся; трогал их, словно нежно гладя, хотя они и были колючими. Дорожка оборвалась на спуске к маленькому озерцу. Возле него стояла высокая, но такая печальная ива, склонившаяся над гладью воды и вечно скорбящая о чём-то своём. И как её ни поддерживай, какие тёплые слова ни говори, она не поднимется, не вытрет свои заплаканные глаза и не потянет руки-ветви поближе к бескрайнему небу. И не встретит в том бескрайнем небе ни маленькую собачонку, ни женщину со светлыми волосами в пучке и уставшей улыбкой, чтобы передать им привет от самого бедного музыканта во всём Белльвиле. — Вот, садись. — прошептал Джи и уселся у самого края, свесил ноги поближе к воде. И Фрэнк послушно пристроился рядом. В озере отражалось темнеющее небо и первые звёзды. Пахло той самой весенней свежестью, о которой мечтаешь после морозной зимы, и костром. Земля была ещё холодной, но лечь на неё казалось невероятно манящей идеей. Мальчишка пониже сначала прилёг, упираясь локтями в зеленеющую траву, а потом и вовсе уложил спину на приятную прохладную подушку. Колоски щекотали шею. Глаза сами собой закрывались под весом тяжёлых век. — Мне здесь нравится… — стараясь не перебить мелодий насекомых и ветра, тихо-тихо говорил Фрэнк. — Я знал, что так и будет. От тебя так и веет свободой и безрассудством… — Джи задумался, словно хотел сказать что-то важное. — Можно я расскажу тебе один секрет? — словно это было нечто сокровенное, то, что хранят в стареньких шкатулочках на замочке, говорил он. Джи и сам казался расписной музыкальной шкатулочкой. В маленьком отдельчике, пониже язычков и моторчика, лежали янтарные старинные ожерелья, подобные его волосам, купающимся в солнце, малахитовые серёжки и колечки — его глаза. Так казалось Фрэнку. Он ответил «да», всё так же гранича между человеческим и природным миром. Фрэнк забылся во времени. Кажется он успел сделать уже с сотню вдохов, когда услышал голос, смешавшийся с песнями кузнечиков. — У меня никогда не было друзей. — прошептал Джи, заведённая шкатулочка, и всё словно перестало греметь. — Фрэнк, можно стать твоим другом? Тут музыкант полностью потерялся в темноте перед глазами. Джи был со странностями, которые бы привлекли кого-угодно. От рисунков, до оголённой детской искренности. А ещё у него был завораживающий голос, воздушные прикосновения, приятное спокойствие и целый вагончик весёлых детских историй. Фрэнк открыл глаза и посмотрел на Джи, полного кристально чистой надежды. И ему не верилось, что подобное сокровище лежит, никем не подобранное, прямо на дороге в самом скучном городе штата Нью Джерси; и что он один подобрал это сокровище, которое принесло его в самое красивое место на свете. — Ты всё это время искал друзей не там… Конечно я им стану. Казалось, Фрэнк буквально чувствовал, как изнутри у Джи разрушилась бетонная плотина, и рвануло светящееся счастье — лёгкое, давно забытое. Темноволосый паренёк лишь прощебетал нежное «спасибо», голос его звучал тогда скорее как виниловая пластинка с самой красивой мелодией на пианино. Время близилось к глубокому вечеру, а двое мальчишек в свете просыпающегося полумесяца сидели у серебристого озера и разговаривали так много, что «Война и мир» блекнет. — … серьёзно тебе говорю! — Я не верю! — восклицал Фрэнк возмущённо. — Кто вообще станет заявлять, что рок делает из людей демонов? — Дай-ка подумаю… — карикатурно состроил гримасу задумчивости Джи, — Он и мои родители! — Они туда же? Тебе вообще не повезло. Ладно, священники так считают, но блин… — Да-да-да. Но я рок всё равно не слушаю. — Ты просто нормальных песен не слышал, вот и всё! — Цыкнул музыкант. — Возможно. А возможно мне и не нужно их слышать вовсе.

***

Звёзды усыпали чернильное полотно неба, подобно жемчугу разорванных бус. Фрэнк старался занимать как можно меньше места на этой планете, только чтобы ветер, теперь хищный волк, упустил его из виду и не колол через несколько слоёв одежды. А ветер видел его, даже такого маленького, даже прячущего щёки за ладонями. — Ты замёрз? — Спрашивал Джи, полностью раскрепощённый в движениях. Он неуклюже переваливался с пятки на носок милых коричневеньких ботиночек. — Как видишь. — Отвечал ему музыкант, и тут же его накрыло пальто нового друга. Теперь он казался себе маленькой, замёрзшей дворняжкой, от чего улыбнулся и одновременно с этим померк. Джи лишь расправлял плечи и говорил, что на улице свежо, строил из себя смелого и, видимо, крутого. Но когда он поёжился от очередного порыва на него ветра, Фрэнк рассмеялся и просил одеться, на что тот отмахивался и отвечал, что проводит до дома и только после посмеет забрать своё пальто. По правде говоря, музыканта это умиляло. Дорога подходила к невысокому зданию с ободранной краской и деревянными балкончиками. Ни души. Лишь под светом фонарей можно увидеть сотни маленьких жизней — комариков и мошек. — Что ж… я пойду? — Остановившись спрашивал Фрэнк разрешения, — А ты наконец оденься, — и снял с себя пальтишко, с которым вовсе не хотел прощаться. Оно пахло ладаном, мёдом и апельсинами. — Ладно, беги. До скорой встречи, Фрэнки! — Да, до воскресенья! — уже находясь довольно далеко, кричал музыкант. Обратно Джи решил возвращаться через подземный переход. Ветер предупреждал его, но кто же послушает? Да и кто вообще услышит? Мальчишка шёл, напевая песни себе под нос, как вдруг услышал голоса где-то за углом. Подходя к ним всё ближе и ближе он узнавал в голосах знакомые ноты и мерзкие интонации. А потом показались изуродованные алкоголем, жестокостью и наркотиками лица. — Оу, Джерард, дорогуша, привет! — простонал голос одного из них — самого смелого. В его тоне слышалось столько сарказма, сколько можно было туда засунуть и не поперхнуться. — Да, привет, ребята. — Джи хотел спрятаться хоть где-то, но его уже заметили, а тот парень положил руку ему на плечо. В голове звоночек бил тревогу, маленькие человечки внутри кричали «это конец!». Они знали, о чём говорят. Джерард попытался вырваться, но не смог. Что за проклятье! Эти ребята были явно сильнее. — Мальчики, ну же, побойтесь Бога! Как вы будете смотреть на иконы? — взмоливал. Биться с ними бесполезно. Да и говорить, если честно, тоже. — Ну-ка, ну-ка, не бойся, принцесса. — посмеялся «смельчак» и дёрнул мальчишку за волосы на затылке, а тот взвыл от отчаяния и сильной боли, — Видели тебя. Паренька себе завёл, сучка? — так злостно и пыхтя говорило «существо», что от его пылающей ярости плавился мозг, — А Бог… Нас он простит, а тебя… — он цыкнул и пожал плечами, — точно нет! Джерард не знал, как это остановить, но знал точно, что его ждёт: ни одного удара в лицо, чтоб не вызвать у остальных вопросов, но пару пинков по ногам и несколько кулаков в живот, как и всегда. Мальчишка читал про себя все известные ему молитвы и надеялся на то, что Господь наконец-то его услышит, что смилуется, что примет к себе. — Как жаль, что и мы не можем тебя накрасить. Ну, принцесса, пора получать. — «смельчак» пнул Джи по колену, продолжая держать за волосы почти навесу. — Прошу, не нужно… — Плакал он, но он же лишь «принцесса», лишь «пластиковая куколка».

***

Джи сидел, уткнувшись в ледяную стену затылком. Небольшой клочок волос валялся где-то в углу. И снова он корил себя за то, что забыл стереть помаду с губ три злополучных года назад, когда только пришёл в хор. Корил себя за то, что забыл блокнот в той проклятой церквушке! Он поднялся на ноги, и не спеша, вытирая ледяными ладонями покрасневшие щёки, отправился домой.