Bellezza e ossessione

Лавиния Я осознала, что наделала, лишь когда звон наполнил пространство долгим, навязчивым звуком, от которого хотелось зажать уши ладонями. Оглушительно-громко и опустошающе-тесно стало в этой кишащей призраками квартире, больше напоминающей коморку. Если углубляться в подробности, то призрака здесь было только два — один давно превратился в потускневшее воспоминание, болезненно скребущееся в сердцах домочадцев. Второй — в эту самую минуту впитывал в себя резко наступившую тишину. Уставившись в обклеенную дешёвыми персиковыми обоями стену кухни, я пыталась дышать. Мне всегда нравились эти обои, несмотря на простоту бессмысленного выпуклого узора. Возможно, именно за простоту они мне и нравились. Стоило сделать всего шаг, как осколки кружки захрустели под подошвами домашних тапочек. Забавно, что от боли другого человека отделяли бы только тонкие подошвы. А что встанет между мной и моей болью? Той, что вытравить разве что вместе с остальными чувствами. Чтобы не плохо, но больше и не хорошо. Нет: чтобы не хорошо, зато больше не плохо. Но всё это глупости, если одно лечишь — другое калечишь. Снова бессмыслица. Я закрыла глаза, оседая на пол от удушающих рыданий. Мне хотелось завыть, но стены этой квартиры были слишком тонки, чтобы выдержать децибелы моего нытья. Всего лишь детская влюблённость. С пятого класса и по сей день. Глупо и наивно, да и что?! Разве из-за того, что более эмоциональны, подростки не имеют права на чувства? Разве можно нивелировать факт чужого страдания, если кому-то ещё не исполнилось тридцать? Разве для того, чтобы боль «засчиталась», нужно получить высшее образование? В глазах львиной доли общества — да. Пусть большинство из них этого и не признает. Люди склонны не задумываться — просто судить. Ведь так удобнее. Они и в себе копаться не хотят, что уж говорить о других. Я приложила руку к стеклянному крошеву, на котором когда-то красовалось изображение шипастых роз и нежных васильков. Эти незамысловатые картинки мне тоже нравились. Но иногда мне не удавалось сдерживать свои порывы. Небо за окном темнело с каждой минутой всё сильнее. Со светом уходило ощущение безопасности, но темнота подсказывала мне, сколько этой безопасности осталось. «Немного», — умей темнота разговаривать, заботливо прошептала бы она. Тихонько, чтобы не услышал тот, кому не положено. Тот, кто может прийти в ярость, если увидит беспорядок, устроенный мной. Представив, что меня ждёт, я невольно вздрогнула и порывисто вскочила на ноги, даже не заметив впившегося в ладонь осколка. Бросилась подметать, затем к кухонному столу за уроки, второпях стукнувшись тазовой костью о лакированную деревянную столешницу. Очередной синяк. Я заметила стекло, только когда капли крови попали на страницу учебника по немецкому. Желтоватая бумага моментально впитала алое, украшая себя уродливыми пятнами, словно жадная старуха ветхое тело — рубинами. А может, бумага, как и темнота, торопилась сокрыть от стоящего за дверью человека мою оплошность. Потянувшись за салфеткой, я чуть не задела вазу с вафельными конфетами на подоконнике, и тут в замке провернулся ключ. Упав на протёршееся до дыр в обивке сидение диванчика, который служил мне ещё и кроватью, я едва успела выдавить из плоти осколок и захлопнуть учебник с испорченными страницами. Вдохнула поглубже, пытаясь заглушить вопящие об опасности инстинкты и стереть с лица заискивающее выражение. Искоренить привычки сложно. Но вода камень точит, если тот научен терпению. Дверь распахнулась ожидаемо резко и всё равно неожиданно. В прихожую вошёл невысокий жилистый мужчина с висками, тронутыми сединой. Первым делом он придирчиво осмотрел пространство, попавшее в поле его цепкого зрения, и поджал тонкие губы, очевидно, не найдя, к чему придраться. Он разулся и прошёл на кухню, принеся с собой атмосферу обманчивого спокойствия. — Привет, красивая. Мне стоило неимоверных усилий не съязвить на эти два кажущимися безобидными слова. Иногда мне хотелось закричать, когда люди подчёркивали мои внешние данные, но отец был последним человеком, который бы меня понял. Его в равной степени раздражало и восхищало то, на что было способно смазливое личико. Если б мы жили во времена работорговли, отец сколотил бы на мне состояние. Почему нет? Будь я живым товаром, стала бы в его глазах хоть на что-то годной, хоть сколько-нибудь ценной. Может, он бы даже взгрустнул, продавая меня какому-нибудь мерзкому извращенцу, застегнувшему на мне ошейник с блестящей цепочкой в обмен на мешочек золотых. Грустно, ведь такую сделку провернуть можно лишь раз: чем больше хозяин платит за покупку, тем меньше от неё проку после использования. От такого товара требуют каждой потраченной монетки. — Привет, па, — я выдавила из себя улыбку. — Как прошёл день? Сгребая учебники в кучу, я с облегчением уложила в стопку и тот, что испачкала. Если повезёт, отец не заметит порез на руке. Отвернувшись к шкафу, я мельком глянула на окровавленную салфетку и незаметно скомкала её. Кровь уже остановилась. Отец ответил не сразу. К сожалению, я поняла это слишком поздно — когда я обернулась, его глаза сузились, словно у голодного дикого кота перед броском. Затаив дыхание, я заставила себя посмотреть в серые радужки, которые, я клянусь, темнели с каждой секундой. Он не терпит слабости, нельзя показывать страх. Я повторяла это про себя как молитву те долгие секунды, что отец пронзал меня не сулящим ничего хорошего взглядом. Я быстро сообразила, что сделала не так: когда входная дверь начинала открываться, я должна была телепортироваться в прихожую, чтобы поцеловать отца в знак приветствия. Так более слабая особь из мира животных открывает своё горло, демонстрируя вожаку стаи полное подчинение. «Моя жизнь в твоих руках. В твоей власти забрать её, если пожелаешь», — вот, что говорил этот жест. В мире людей он выражался по-другому, однако смысл оставался тем же. Я поняла, что буря на время миновала, когда отец, ничего не сказав, ушёл мыть руки. Но расслабляться было нельзя. Быстро накрывая на стол, я послушно слушала рассказ о безмозглых подчинённых, чьи косяки приходилось исправлять чуть ли не ежечасно. Отец был сварщиком шестого разряда — не такое уж великое достижение в двадцать первом веке. Своеобразным достижением была харизма, хитрость и беспринципность — это значило немало во все времена и могло пригодиться в любой профессии. Если мужчина обладает природным обаянием, которые можно включить по щелчку пальцев, он может найти применение своим лидерским качеством в любом коллективе. А если руководствуется по жизни принципом «в любви и на войне все средства хороши», то может заговорить зубы и начальству, и подельникам в краже, и почти любой женщине земного шара. Например, итальянке, приехавшей учиться по обмену в местный медицинский университет… Все мы слышали истории о женщинах, которые пытаются удержать мужчин ребёнком. Но слышали ли мы о таких мужчинах? Которые теряют голову от невинной девушки настолько, что способны хитростью обрюхатить её, а затем правдами и неправдами уговорить выйти замуж, ведь она будет за ним, как за каменной стеной. Он ведь гораздо старше, мудрее и твёрдо стоит на ногах. Не семь пядей во лбу, зато будет носить её на руках и даст их ребёнку полную семью. Ложь оказалась шита белыми нитками. Каменные стены были, вот только они не защищали, а стерегли тех, кто внутри, чтобы никто не смог сбежать из обещанной «сказки». «Красивая» — так называл отец мою мать. А потом она вырвалась из лап домашнего тирана, и он запретил мне говорить о ней. Сам же вспоминал частенько. Как правило, разными словами, среди которых больше не было «красивой»… Этот эпитет перешёл ко мне по наследству вместе с когтями маниакального контроля, впившимися в горло. Ощущение, что всех красивых в этой семье ждала одинаковая участь, не покидало меня ни на день уже десять лет. Иногда я жалела, что так сильно похожа на мать. А иногда злорадствовала, видя пусть и мимолётный, но отклик, отголосок спрятанной глубоко боли, мелькающий в глазах отца. Внешность, доставшаяся мне от матери, пробуждала в отце боль, а внутренность, доставшаяся от него самого, урчала от удовольствия, наблюдая за причинёнными страданиями. Хотел он того или нет, однако воспитал меня очень похожей на себя самого. Если бы мама узнала меня сейчас, я бы вызвала страдание и в ней. Мои родители породили дитя, в котором каждый видел того, кого когда-то так страстно полюбил и затем так люто возненавидел. — Что это на тебе? Тон, которым отец задал вопрос, пустил по моим рукам мурашки. Прежде, чем поднять голову от тарелки с салатом, я попыталась понять, что снова не так. Подготовиться к удару. Смягчить его хоть немного. Но мозг словно отключился. — Лавиния, — в голосе появился металл. Отец был способен дойти от лёгкого раздражения до ярости за доли секунды. Совсем, как я. Правда, сейчас я чувствовала что-то совсем противоположное. Что-то, превращающее меня в беспомощную семилетнюю девочку, боящуюся даже плакать, чтобы не разозлить ещё сильнее. Что-то, подозрительно напоминающее ужас. — Я сказал вернуть эти серьги, — прошипел отец, с противным скрипом вставая со стула советских времён. Всё внутри меня заклокотало от страха. Я почувствовала ком, подскочивший к горлу и отчётливо услышала звуки набатного колокола в ушах. Это моё сердце пыталось сбежать из тела. Если б могло, оно бы без сомнений бросило меня на растерзание зверю, как и моя мать. Серьги. Это слово наконец обрело смысл. Те самые, что мне подарила Кира. На самом деле, она не считала их подарком — эти прекрасные золотые серьги с янтарём каплеобразной формы ей преподнесли родители в честь блестящего окончания десятого класса. Одни «отлично» в аттестате. Безупречное поведение. Большие планы на будущее, которые отец построил для неё, а она решила не спорить, до поры до времени оставляя своё мнение при себе. Поощрение для идеальной дочери. Вот только оно ей было не нужно. Она терпеть не могла ювелирные украшения из золота, в отличие от меня. Поэтому без колебаний отдала серьги. Вот так просто, будто это простая бижутерия. Для неё — мелочь. Для меня — драгоценный дар, которого никогда не получу от родителей. Мой отец пришёл в ярость, заметив на мне украшения. Его дары всегда были только такими: пропитанными злобой и безысходностью, не позволяющими увидеть и проблеска света. Настойчиво внушающими, что мне никогда не выбраться из того места, где только я и он. И ещё призрак. Прекрасный и сводящий нас обоих с ума. Столько причины, столько гипербол, столько оскорблений я выслушала от него в тот день. Будто я недостойна носить что-то столь дорогое и красивое. Будто я могу замарать золото, едва надев его на себя. Я судорожно глотнула воздуха, осознав, что затаила дыхание. Призвала всю силу воли, когда мужчина приблизился ко мне и обоняния коснулся запах его одеколона. Lacoste. На себя ему никогда не было жаль денег, пока я ради своих «хотелок» всё лето расклеивала объявления на столбах и дверях подъездов в тридцатипятиградусную жару. И. Никогда. Не. Жаловалась. Чтобы не получить по лицу. Только пощёчину, конечно. По лицу отец никогда не бил кулаком, ведь там кровоподтёк увидят другие. Например, учителя, которым по большей части плевать, но вдруг. А может, ему было просто жаль портить такое лицо. Вдруг, оно пригодится ему в будущем? Изуродовать всегда успеет. Я услышала шуршание кожаного ремня, вынимаемого из шлёвок джинсовых брюк, и в этот момент на меня снизошло спокойствие. Обычно мне хотелось плакать и умолять: «папа, не надо!» Но не сегодня. Сегодня мне впервые захотелось вгрызться ему в глотку, для разнообразия увидеть слёзы и услышать испуганные мольбы, произнесённые не моим голосом.

+++

Кира плюхнулась прямо на парту, закрыв мне обзор на милующихся Глеба и Олю. Мой Ледяной Принц нашёл новую Герду и пользуется ей вволю. Вертит ею и так, и сяк, а она и рада растопить сердце Кая. И её почему-то не смущает, что о сердечных делах никакой речи не идёт. Что ж, пора бы к этому привыкнуть. — Лава, — привлекая моё рассеянное внимание, позвала подруга. Когда я обратила на неё взор, она скорчила мерзкую гримасу, вызвав у меня снисходительную усмешку. Кира представляла собой ведьмовское варево в закопченном котле: ядовитую бурлящую смесь пружинистой сжатости и нахальной бесцеремонности. Вся прелесть этой перемены заключалась в том, что окружающие никогда не знали, когда она наступит, а, следовательно, не могли и подготовиться к ней. Любой, опрометчиво решивший сблизиться с этой девушкой, быстро усваивал простую истину: с метаморфозами её дурного характера либо нужно смириться, либо вызвать экзорциста и быстрее улепётывать. Как показала практика, вечные американские горки, по-модному называемые «эмоциональными качелями», не пугали лишь меня — я научилась балансировать на них задолго до встречи с Кирой. Было в них даже нечто привычно-болезненное, знакомое, и оттого успокаивающее. Иллюзия контролируемого хаоса. — Ты как, ещё живая? — я положила руку на пышное бедро девушки, участливо похлопывая. — Нет, я сдохла и скоро начну пованивать, — скривилась Кира, с отвращением оглядывая людей, наслаждающихся переменой. — Эти репетиторы высасывают из меня все соки. Я понимающе закивала, хотя в действительности не могла до конца представить, что чувствовала подруга. Если бы у меня тоже были репетиторы для подготовки к экзаменам, я бы, наверное, смогла проявить более глубокое участие к проблемам Киры. Но мне предстояло рыть свой путь к светлому университетскому будущему в полном одиночестве. — Тогда тебе не стоит больше волноваться, — я послала девушке ободряющую улыбку. — Я уже присмотрела тебе вон ту очаровательную клумбу под окошком. — Вечно покоиться под окнами школы?! — притворно возмутилась она. — Ты меня совсем не любишь, да? Признай это, жестокая, бесчувственная, мстительная женщина! — Если я кому-то и отомщу, то школе. Всё зависит от точки зрения... — я заговорщически прищурила один глаз. — Хм-м... вечно гнить под окнами школы? — скорректировала свою догадку подруга. — А ты знаешь толк в холодных блюдах, мой верный миньон. — Там ещё растёт огромная сирень, — мечтательно продолжила я, заманивая Киру в свою фантазию. — Представь этих неосторожных маленьких школьников, которые будут подходить к ней поближе, привлекаемые чарующим цветочным ароматом, а потом исчезать навеки в тени ветвей... — Представь этих неосторожных брюзжащих учителей, задерживающихся в школе допоздна за проверкой тетрадей, — на пухлых губах расцвела кровожадная улыбка. Я представила нашу шизанутую англичанку, с воплями убегающую от выскочившего из-за дерева безносого зомби. Для роли жертвы она подходила идеально. 200 из 100 в категории «персонаж, которого убьют первым во время зомби-апокалипсиса». — В прошлом семестре ты поставила мне одну четвёрку, теперь ты за это ответишь, — пародируя существо из преисподней, захрипела Кира, и мы громко расхохотались, не в силах остановиться до самого звонка. Учебники по немецкому мы с подругой носили по очереди, и когда она попыталась открыть мой (а очередь была именно моей), я запоздало вспомнила, что с ним случилось вчера. Кира уставилась на слипшиеся намертво страницы, потом присмотрелась внимательнее и перевела на меня вопросительный взгляд голубых глаз. Мысли заметались в голове подобно пчелиному рою. — Случайно порезалась, — фраза вылетела из меня на автомате, так спокойно и естественно, что я в очередной раз изумилась своим актерским способностям. Лгала я не менее неправдоподобно, а это... фактически, это оправдание являлось правдой. Недосказанной, зато кристально-чистой. Кира была последним человеком, которого я хотела грузить своими семейными проблемами. Она и так догадывалась о них больше, чем кто-либо другой. После уроков девушка ни о чём меня не спросила, но вид у неё был такой, будто она умела читать мысли. Что ж, пока мы об этом не говорим, можно сделать вид, что всё в порядке. Разбираться с проблемами по мере их поступления — очень удобная тактика. Мы собрали вещи, я машинально разгладила складки на своём новеньком комплекте, — длинной юбке цвета охры и свободном белом свитере, — воплощающем собой слово «уют». У меня ушло три месяца на то, чтобы связать эти вещи. Но, несмотря на простую вязку и акриловые нити, одежда смотрелась очень хорошо даже по моим придирчивым меркам. «Очень хорошо» — значит, что почти все люди, увидевшие меня сегодня, чуть не переломали шеи, глядя мне вслед. Меня это по большей части веселило, а по меньшей — подпитывало ненасытную самооценку, которая в действительности была гораздо ниже, чем думали окружающие. На улице царил кошмар во всём своём многообразии. Когда мы с подругой спустились в школьный двор по бетонным ступеням, отчаянно нуждающимся в ремонте, нас чуть не снесло ветром. Едва ли моё тонкое твидовое пальтишко было способно справиться с такой погодой. Я с досадой подумала о сумме, которую придётся вытащить из своих запасов, если отец продолжит делать вид, что моя зимняя парка гораздо теплее демисезонного пальто. О сапогах я вообще молчу. Пусть зима на юге была не такой суровой, как в других областях страны, но и люди здесь жили не такие морозоустойчивые, как там. Пока мы не спеша шли мимо шлагбаума при въезде на территорию школы и вдоль сетчатого забора к многоэтажкам, Кира рассказывала о лакорне, который начала смотреть на выходных. Она всегда описывала просмотренное и прочитанное так интересно, что во мне просыпалось желание посмотреть и почитать то же самое. Правда, когда начинала, оказывалась, что всё далеко не так увлекательно, как в красочном пересказе. Из Киры была отличная сказочница, пусть это и вылезало мне иногда боком. Сегодня я предложила девушке проводить её до дома. Зачастую это она провожала меня, так как я жила ближе к школе, но сейчас мне, несмотря на противную погоду, не хотелось домой. В последнее время я чувствовала себя там в безопасности даже меньше, чем обычно. Это место вызывало у меня тревогу гораздо большую, чем «незаметно» следующий за нами одноклассник. Как Чеширский кот, чья голова бесшумно преследовала Алису в Стране чудес, Даня взял в привычку ходить в школу и из школы вместе с нами. Иногда на расстоянии, иногда рядом, иногда — пытаясь залезть на голову. Требуя внимания, подобно гиперактивному ребёнку. За последние два с половиной месяца он действительно превратился в нашего с Кирой ребёнка, которого вечно приходилось вытаскивать из передряг и давать нагоняй за шалости. Он оказался совершенно непредсказуемым НЛО, зато совершенно безобидным. По крайней мере, для нас. — Чешир? — приподняла брови девушка, заметив мой взгляд через плечо. Мы начали называть так новенького почти сразу. И за преследования, и за широченную безумную улыбку, и за странное любопытство, проявленное к нашим персонам. Да и долговязой фигурой в пропахшей осенний свежестью и сигаретами вечно расстёгнутой куртке он больше всего напоминал уличного кота, гуляющего только там, где нравится и шипящего на всех, опрометчиво пытающихся погладить против шерсти. Подул очередной порыв пронизывающего до костей ветра, и я, прикрывшись ладонью, громко чихнула. — Та-ак, — протянула Кира недовольным тоном чрезмерно заботливый бабушки, готовой сорваться с места за банками и горчичниками. Воспользовавшись моментом, на меня тут же подло напали со спины, натягивая оранжевую шапку с пушистым помпоном до самого носа. — Даня! — рассвирепела я, вслепую размахивая сумкой. Пытаясь одновременно поднять шапку с глаз и пересчитать зубы учебниками хихикающему парню, я кружилась вокруг своей оси, пока не услышала громкое «ой!», принадлежащее девушке. Наконец, у меня получилось снять шапку и под взрыв заразительного Даниного хохота увидеть потирающую травмированное плечо Киру. Вид у неё был просто зверский, и прежде, чем все демоны Ада погонятся за нами, мы с парнем, не сговариваясь, стартанули к его подъезду — тот как раз был на полпути между моим и домом подруги. Несмотря на длинные ноги, я значительно уступала новенькому в скорости, зато Кира на своих коротких ножках летела быстрее разъярённый фурии. Хотя больше всего она была похожа на гончую, взявшую след. Ладно, на помесь гончей и померанского шпица. Оглядываясь назад, я словила себя на том, что тоже смеюсь. Звонко и искренне, позабыв обо всём, что меня ещё недавно тяготило. Заметив, что я отстаю, Чешир схватил меня за руку и потащил за собой на буксире. Ускорившись, мы залетели в подъезд, открытый чипом Дани, и захлопнули за собой тяжёлую дверь. Тишина. Будем надеяться, что за пару минут девушка остынет. Если нет, то нам несдобровать. Пытаясь отдышаться, мы с парнем обменялись заговорщическими взглядами и захихикали, как подростки, обкурившиеся в этом самом подъезде. Его большая тёплая ладонь всё ещё сжимала мою, и по прошествии времени это начало притягивать моё внимание. Я всегда тонко ощущала перемены в отношении людей ко мне, в особенности — парней. Чутьё подсказывало, что прикосновение не было дружеским. Я мягко высвободила руку, продолжая улыбаться, как ни в чём не бывало, отвлекая Чешира от своего действия. Его тёмные глаза блестели в тусклом свете почти погасшей лампочки, призывно манили ямочки на щеках и вьющиеся на затылке мягкие каштановые волосы. Даня был наглым, взбалмошным и обжигающе-горячим. Эдаким плохишом. Очень привлекательным, но не тем, кто мне нужен. Все парни на свете были не теми, кроме одного-единственного. Очень жаль. Было бы гораздо проще, не будь я влюблена в Ледяного Принца. Как говорит Кира: «мы часто хотим то, что не можем получить». — Идём, — таинственно прошептал парень, будто преследователь мог услышать нас через толстый металл двери. Глаза постепенно привыкли к темноте, и я пошла за Чеширом вверх по ступенькам. Мне стало интересно, куда он меня заведёт. Часть меня жаждала чего-то экстремального, сумасшедшего, что мне сможет дать только этот человек. Что я смогу испытать только с ним и за что запомню эту кошачью ухмылку на всю оставшуюся жизнь. В подъезде пахло очень неприятно, но фривольно разгуливающий туда-сюда сквозняк сглаживал впечатление. По маленькой приоткрытой форточке между первым и вторым этажами забарабанили капельки дождя. На миг я забеспокоилась о Кире, мокнущей на улице, и тут путь нам преградила необъятных размеров женщина. Я невольно отшатнулась. Даня тоже остановился, но вместо того, чтобы дать соседке спуститься, вскинул подбородок. — Дай пару сигарет, а? — уверенный голос парня разрезал тишину подобно скрежету мела по доске. Сначала я даже не поняла, к кому он обращается, но тут женщина недовольно цокнула языком и под гипнотизирующие движения тройного подбородка заглянула в бесформенную сумку. Я присмотрелась к незнакомке, пытаясь понять, что происходит. У неё были маленькие, заплывшие жиром безразличные глаза и полопавшиеся на крыльях носа капилляры. Крупные бусы из бирюзы и источенная молью шуба, очевидно, призванные создать фасад достатка и шика, но лишь больше подчёркивающие несуразность заляпанных чем-то угг на ногах-столбиках и коротких ярко-красных волос, каштановые с сединой корни которых отрасли на добрых сантиметров пять. Женщина, от которой за метр несло алкогольными парами в четыре часа дня, долго шарила по карманам, то ли действительно неспособная ничего найти в царящем в сумке беспорядке, то ли не справляясь с собственным беспорядком в координации. Наконец, она выудила из кармана безразмерной шубы пачку «Мальборо» и с неохотой вытащила из неё две сигареты. — Мне даже до вечера не хватит, — фыркнул Чешир, выразительно глядя на незнакомку. — Облезешь, — огрызнулась женщина, но как-то отрешённо, почти лениво. — Спасибо, мам, — ухмыльнулся Даня. Он забрал из толстых пальцев сигареты и отошёл к стене, утягивая меня за собой, чтобы дать матери пройти. Я же пребывала в полной прострации, пытаясь проанализировать ситуацию и найти увиденному адекватное объяснение. Эту женщину ничуть не смущало, что она дала несовершеннолетнему сыну сигареты. При посторонних людях. Её совсем не волновало, что ребёнка после такого может забрать социальная служба? Неужели ей было на него так глубоко плевать? Я задумалась над тем, что хуже — безразличие или деспотизм. Пожалуй, это были две стороны одной и той же медали. Подъездная дверь хлопнула и через несколько секунд рядом со мной уже стояла пышущая раздражением Кира. Я услышала недовольные бормотание парня, после того как подруга отвесила ему подзатыльник, и меня под белы рученьки вывели на улицу. Когда в лицо мне брызнул ледяной дождь, я часто заморгала, пытаясь свыкнуться с холодом и светом. — Что случилось? — требовательно спросила девушка, убирая волосы с моего лица и натягивая на меня шапку. — Ничего, — невнятно проговорила я, морщась от скребущих на душе кошек. Теперь мне предстояло скрывать от Киры не только свои семейные проблемы. Ещё одна тайна, своим грузом тянущая меня на дно.