Bellezza e ossessione

Кира Коридор, оглашаемый десятками голосов, был наполнен криками и детским смехом. Какофония звуков давно стала привычной и даже не вызывала у меня желания сожрать самых громких уникумов. Всего лишь понадкусывать. Мы с подругой по традиции проводили большую перемену на своём нагретом местечке — у окна, прямо рядом с выкрашенной голубой краской чугунной батареей. Топили здесь не ахти, поэтому я с удовольствием натянула связанный для меня Лавой свитер с оленями на костяшки пальцев. Погода сегодня была на удивление солнечной, однако не стоило торопиться радоваться. Ноябрь обычно был не менее дождливым, чем октябрь, так что прятать калоши было рановато. Лавиния, тянущаяся к свету, как увядающий от холодов цветок, подставляла солнечным лучам своё точёное личико. Облако каштановых кудряшек обрамляло её голову, словно львиная грива. Типичная пятница пахла булочками с корицей и борщом из столовой, смешиваясь с благоуханием бутербродов с колбасой, принесённых из дома. Школа гудела как улей, не располагая к душевным разговорам, однако я и не стремилась втягивать в них подругу. Меня тревожило её подавленное состояние. Впрочем, Лава тревожила меня всегда. Я знала, что сейчас она переживает не лучший период своей жизни. Как и все выпускники. И всё равно хотела защитить её от этого. Настанет ли день, когда это будет в моих силах? — Как творчество? — обратилась я к девушке, заставляя себя оторваться от созерцания её гордого профиля. Она кивнула, нехотя открывая глаза и жмурясь от солнца. «Хорошо пишется, когда плохо», — как-то сказала мне Лава. Лучше всего стихотворения у неё писались, когда в жизни происходило что-то удручающее. Чем депрессивнее период, тем больше вдохновения. Я связывала это с желанием убежать от действительности. — Как у тебя? — Лавиния поставила локти на пыльный подоконник и посмотрела на меня, положив подбородок на сжатые кулаки. Вся скроенная из углов и острых линий: выступающие ключицы, выразительная линия челюсти, нос с горбинкой. В каждой черте этой девушки была изюминка. Я замечала это ещё сильнее, ловя взгляды проходящих мимо подростков. Брошенные неосознанно, просто потому что не смотреть на такую красоту было невозможно. Я неопределённо хмыкнула, что приравнивалось к своеобразному ответу. На самом деле, я отвлеклась на кровоточащую трещинку на нижней губе девушки и не услышала вопроса. — Ходила вчера на гитару? — слизав алую каплю с губы, спросила Лава. Кажется, она не замечала пощипывания в открытой ранке. — Ходила, — я поморщилась, вспомнив тщетные попытки преподавателя обучить меня тому, что я и так знала. — Думаю, пора сворачивать эту лавочку. Только время отнимает, а его сейчас и так нет. Подруга кивнула, этим лаконичным жестом вселяя в меня уверенность в принятом решении. Семь лет гитары дали мне всё, что я хотела из неё извлечь. Как и занятия волейболом, которые я бросила в прошлом году, не смотря на мольбы родителей. Пора бы найти новые увлечения и на этот раз выбрать их самой, разве что принять во внимание советы Лавинии. Она умела давать дельные советы. Слоновый топот был таким громким, что даже заглушил всеобщий шум. Я выглянула из-за Лавы и увидела Даниила, бегущего за перепуганным до мокрых штанов десятиклассником. Ну кто же ещё... Прищурив один глаз и примерившись к разделявшему нас расстоянию, я выждала нужного момента и схватила пробегающего мимо Чешира за шкварник. Капюшон растянутой серой толстовки жалобно затрещал по швам, резко возвращая хозяина на пару шагов назад. Парень слегка покачнулся, пытаясь поймать равновесие, и обернулся ко мне с убийственным выражением лица. Ну прямо-таки Том, гоняющийся за Джерри. Оскалившийся и злющий от бесцеремонно прерванной охоты, он ощетинился было, но потом понял, на кого рычит и моментально сменил гнев на милость. Правильно. Ведь в этом мультике я — Спайк. — А что это мы бегаем по коридорам? — обманчиво-елейным голосом спросила я, ненароком встряхивая Даниила, который в моём восприятии и по прошествии трёх месяцев оставался новеньким. Разница в росте и комплекции совершенно не мешала мне держать его в справедливом опасении. — Кто бегает? — тащите Оскар этому Ди Каприо. — Это он побежал, а я говорю: не бегай! Негоже сбивать добрых людей в школьных коридорах, — прижав руку к сердцу, честными глазами смотрел на меня и напропалую брехал Чешир. — Так этот сопляк... Я ещё разок встряхнула парня. Лава приподняла бровь, недоверчиво глядя на него. — Говорю: этот мелкий не послушал! — быстренько переобулся тот. — Я решил преподать... Нитки затрещали громче, готовые разойтись по шву. — …проследить, говорю! Решил проследить, чтобы он никого не угробил. Вот. — Чувствуешь? — сморщила нос Лавиния, глядя на меня. — О да, — согласилась я. — Прямо сворачивается и липнет… — Что? — нахмурился Чешир. — Лапша! — рявкнула подруга ему прямо в ухо. — Ну ладно, ладно! — забрыкался парень. — Я так больше не буду. Мамой клянусь! Лава закатила глаза, демонстрируя неубедительность данной клятвой. Я устало вздохнула, отпуская вмиг понаглевшего котяру. — А что вы тут делаете? — деловито поинтересовался Даниил. Ухмылка от уха до уха прочертила его раскрасневшееся от бега и азарта лицо, очаровывая ямочками. Новенький обладал тем же опасным даром, что и Лава. Тем, что называют пресловутой харизмой. Это дрянь работала на него, даже когда он сам того не желал. А я желала только одного — чтобы он со своими тривиальными подкатами исчез из жизни моей подруги раз и навсегда. — Планируем убийство, — с невинным видом улыбнулась Лавиния. — Чьё? — не понял Чешир, потом увидел мою улыбку и затараторил: — Не продолжай, я догадался. — Молодец, — я хлопнула парня по плечу, чуть не забив его в землю, как гвоздь. Он изумлённо воззрился на меня, явно пытаясь понять, откуда в крошечных руках столько силы. — Если запланируете убить кого-нибудь другого, — заговорщически зашептал Даниил, склоняясь к подруге и едва не облизываясь на неё, как на лакомство для домашних животных. — Маякните. Со мной тащить тело сподручнее будет. — Обязательно, — хихикнула Лава. Я в замешательстве переводила взгляд с одного на другую, пытаясь понять, что между ними происходит. Сделать какие-либо выводы мне помешал звонок с большой перемены. Мы затащили несчастного Чешира с собой на урок русского и заняли места. Елена Юрьевна залетела в кабинет как всегда подобно смерчу, и снова не одна. На этот раз с руководительницей нашего печально известного театрального кружка. — Добрый день, дети, — начала Антонина Карловна (а может, Агафья Казимировна, тут на мою память полагаться нельзя), не дав нашей классной себя представить. Некоторых в классе заметно передёрнуло уже на слове «дети», Е. Ю. же выглядела так, словно мысленно хлопнула себя ладонью по лбу. С бегущей строкой «я не знаю эту женщину» во взгляде, она демонстративно отвернулась к доске и стала что-то писать на ней мелом. Очевидно, призыв о помощи. — Как вы знаете, в июне одиннадцатые классы будут танцевать на выпускном балу, — предвкушающе причмокивая накрашенными малиновой помадой губами, напомнила наша актриса погорелого театра. — Основные приготовления к балу начнутся в следующем семестре, но нашему родительскому комитету пришла в голову чудесная мысль… Что ж, если у нас на весь родительский комитет одна голова, то любая мысль должна быть чудом чудным. Мне этот комитет всегда представлялся клубком змей, существующим лишь затем, чтобы собирать деньги неважно на что и каждый год менять шторы у себя дома. Эдакий Змей Горыныч в юбке-карандаше. Одноклассники явно были заинтригованы, и я запоздало вспомнила, что не у всех аллергия на школьную самодеятельность, как у меня. Классная продолжала выводить какие-то буквы на доске. Я надеялась, что это «SOS». — Бал должны открыть несколько пар, если точнее — по две от каждой параллели. Всего получается... двенадцать, — я почувствовала, как мои брови взлетают вверх, грозя совсем покинуть пределы лица. — То есть... всего шесть. Пар. Двенадцать детей. Фух. А я уж засомневалась, сколько у нас выпускных классов. Может, где-то появился портал в параллельную вселенную, и мы все неожиданно раздвоились. Или Антонина Карловна променяла умение считать на свою поражающую воображение помаду. Одно из двух. — Есть добровольцы? — женщина начала сканировать школьников взглядом с таким усердием, что меня так и подмывало выкрикнуть: «Китнисс Эвердин сегодня заболела!» На слове «добровольцы» все снова напряглись. Ещё бы, вот согласишься, а тебя в армию заберут. Ну в баню. На галёрке воцарилась такая мёртвая тишина, какой я в жизни не слышала. Даже Е. Ю. обернулась. — Никто не хочет? — искренне удивилась А. К. Тебе надо — ты и танцуй. Вместе со своим родительским комитетом. Штор всем хватит обмотаться. — Тогда… — взгляд этой страшной женщины не сулил ничего хорошего. — Вы двое, — перст судьбы в виде скрюченного пальца с... о нет, у неё и лак на ногтях малиновый!.. указал на сидящих за одной партой Ледышку и новенькую. Ольга едва не подскочила на месте, как мячик, засияв от удовольствия. Наверное, в мечтах она уже не раз кружилась в танце со своим безынициативным парнем на выпускном балу. Совсем как в тех самых подростковых американских мелодрамах. Где все поют, танцуют, а фильм неизбежно заканчивается победой в номинации «Королева школы». — И… — око Саурона далеко ушло от Мордора и не щадило никого. — О, у вас в классе целых две пары двойняшек! — неожиданно взвизгнула А. К. Мы с Лавой переглянулись, окончательно убеждённые в большой жирной белке, настигшей бабульку и хорошенько приложившей её орехом по темечку. — Ты, — небрежно махнула на нашу парту довольная собой сверх меры актриса. Я чуть не заорала: «Я?!», но вовремя спохватилась. Естественно, она имела ввиду бедную Лавинию, которую и раньше пихали, куда припрёт. На скольких конкурсах красоты ей приходилось побывать из-за шибанутых орехами учителей, просто не счесть. — И ты. — Я?! — кто-то таки озвучил мою мысль. Обернувшись, я в шоке уставилась на охренев!.. крайне обескураженного Даниила. — Ну конечно, ты, — польщённо улыбнулась престарелая звезда. — Получится настоящий семейный праздник, — захихикала она так, будто искромётно пошутила. Тут уже все в классе начали переглядываться, засомневавшись в здравости её рассудка. Всегда собранная Е. Ю. чуть не уронила челюсть, когда поняла, кого назначили открывать выпускной бал. Человека, который в лучшем случае получит справку вместо аттестата. Браво. Пытаясь расшифровать ход мыслей этой поистине удивительной женщины, я посмотрела сначала на наших воркующих голубков, потом на Лаву с Чеширом. Спустя несколько мучительно долгих секунд до меня начало доходить безумное умозаключение актрисы. Ольга с Глебом и впрямь чем-то напоминали друг друга. Приглядевшись, я с удивлением признала, что они похожи: оба светловолосые и светлоглазые. Однако, когда они вот так неподвижно сидели рядом, отвлёкшись от своих эротических прелюдий, открывалось мистическое сходство в чертах, о котором я прежде не задумывалась. Маленькие лица, острые подбородки, тонкие губы. А ещё что-то отталкивающее. Смутная тревога, вызванная высокомерием во взгляде и чем-то более странным, даже опасным. Сочащимся изнутри подобно радиоактивной кислоте. Когда я попыталась сравнить вторую пару, мне стало уже не смешно. Лавиния с Даниилом тоже представляли собой таинственных двойников. Как я раньше не обратила на это внимания? Так много раз видя их, стоящими рядом, только слепой не заметил бы сходства во внешности. Темноволосые и темноглазые, со смугловатой кожей и словно бы вырезанными из мрамора чертами лица. В них обоих чувствовался природный магнетизм: привлекательная общительная оболочка и затаённая печаль во взгляде, намекающая на глубину внутреннего мира таких необъятных масштабов, что сделай шаг ближе — и затянет, как в зыбучие пески. Я почувствовала ползущие по рукам мурашки. Возможно, руководительница театрального кружка была не столь долбанутой, сколь проницательной. Правда, от этого не становилось менее жутко. Новые ученики словно дополнили огненную девушку и ледяного парня, в которого она была влюблена. Они вошли в жизни тех, кто так на них похож, связав всех четверых невидимыми нитями. Связью, которую оказалось нелегко рассмотреть и которую уже не так-то легко разорвать. Я другими глазами посмотрела на Ольгу с Ледышкой, физическое влечение между которыми ощущалось даже на расстоянии. И на Чешира, тяга которого к моей подруге усиливалась как будто с каждым днём. А если она поддастся ему, и они начнут встречаться, что тогда? Глупая, бессмысленная, извращённая мысль об инцесте успела проскочить прежде, чем я успела её пресечь. — Буду ждать вас на первой репетиции в актовом зале завтра, после уроков, — улыбнулась А. К., и улыбка эта сделала её похожей на Гринча, крадущего Рождество. Крадущего моё душевное спокойствие. — Счастливых вам голодных игр, — голос Лавы был таким же, как всегда, тёплым и родным, — ...и пусть удача всегда будет с вами, — но сегодня он впервые посеял во мне дурное предчувствие.

+++

Лавиния — У меня лифчик расстегнулся. Голос, который я меньше всего хотела бы услышать в пять вечера, настиг меня одновременно с цепкими руками, ухватившимися за мой локоть. Прежде чем обратить своё внимание на Олю, я незаметно прикрыла веки. Ещё секунда наедине с собой, как она мне нужна. — Что? — я сделала вид, что не расслышала. Мы стояли у ступеней, ведущих на сцену в актовом зале и любые слова эхом разносились по пустому помещению. Парни волшебным образом куда-то испарились сразу после последнего урока, оставив меня наедине с ней. Той, которая вроде как не сделала мне ничего плохого. Той, которая умудрялась доводить меня до белого каленья одним своим голосом — громким, с визгливыми нотками и высокопарными интонациями. А реплика, с которой она решила ко мне обратиться, и вовсе оказалась выше всяких похвал. С места в карьер, без малейшего стеснения. Ей и в голову не приходило, что с малознакомым человеком так разговор не начинают. Я повернулась к девушке, чьи длинные светлые волосы электризовались и липли к ткани моей изумрудной кофты с крупными деревянными пуговицами так же бесцеремонно, как и пальцы с длинными наманикюренными ногтями. Часть меня вспомнила о нервных минутах в кабинке женского туалета, где я полчаса назад сгрызла остатки своих ногтей под корень. Привкус прозрачного лака всё ещё ощущался на языке. — Я сказала, — взмах ресницами, закатившиеся в приступе эмоционального преувеличения светлые, почти бесцветные глаза. — Помоги мне застегнуть лифон. Я приподняла брови, пытаясь сдержать порыв вцепиться в патлы этой девице прямо здесь и сейчас. С каким прекрасным звуком её голова ударилась бы о стену... ни в сказке сказать, ни пером описать. Стиснув зубы, я воззвала к женской солидарности. Никогда у меня не возникало с ней проблем до этого дня. Дело в формулировке фразы или повелительном тоне? Похоже, Оля думала, что ей все должны. Вот только со мной это не прокатит. — Хорошо, — улыбнулась я. — Раздевайся. Девушка продолжала хлопать щедро накрашенными ресницами, похожими на паучьи лапки. Я сделала шаг вперёд, и она инстинктивно отступила назад. О, милая, ты даже не представляешь, с кем связалась. В полной тишине наши гулкие шаги прозвучали зловеще. Запах пыли и полумрак, созданный нагромождением деревянных предметов у сцены и плотного бордового занавеса создавал жутковатую атмосферу. Тусклый свет в зале, приглушённый непроглядной декабрьской тьмой за окном, испугал бы меня, будь я одна. Но у меня была компания и страх мой переливался в Олю так ощутимо, так сладко, что я с удовольствием вдохнула её запах. Смесь из духов с ароматом шипучки, едкого пота и растерянности. Девушка сглотнула, её тонкие губы с розовым блеском слегка поджались. Я изучала её лицо, не скрываясь. Не было нужды её очаровывать. Я была готова заурчать от удовольствия: мне не нужно было притворяться. Раньше такую привилегию я получала лишь в обществе Киры. Оля действительно была симпатичной. Наверное, потому что в моём восприятии внешне напоминала женскую версию Ледяного Принца. Однако, была лишь жалкой пародией на него. Я шагнула ещё ближе и заправила за её зардевшееся ухо прядь выпрямленных утюжком, но спутавшихся за день волос. В покрасневшей мочке было три серебряных серёжки без камней. Никогда не понимала тягу девушек к серебру. Слишком тускло, невыразительно, дёшево. В самый раз для той, кто украл поцелуи, предназначенные мне. Я могла бы приблизиться ещё слегка и попробовать эту пустышку на вкус. Проверить на мягкость её блестящие липкие губы, слизав искусственный слой и обнаружив под ним шероховатый, покусанный ветрами пергамент. Убедиться в изъянах бледной кожи под слоем тонального крема неподходящего тона, пудры и легкомысленно нанесённых пальцами румян на щеках и кончике носа. Охладить себя аурой, исходящей от этой деревянной куклы с глупым выражением лица под нарисованными веснушками. Она рисует веснушки. Я чуть не расхохоталась, оттолкнув это нечто из мишуры от себя. Есть ли в её образе хоть что-то настоящее, естественное, искреннее? Хоть что-то, способное дать мне повод для уважения?! А есть ли оно во мне?.. — Повернись, — приказала я хриплым шёпотом, похожим на треск ледяной корки над водами замерзающего моря. Оля судорожно вздохнула и послушно отвернулась. Похоже, я произвела на нашу выскочку впечатление. Задрав её обтягивающую водолазку до лопаток, я молча застегнула крючки на кружевном бюстгальтере от Victoria's Secret, царапнув взглядом белую, как сметана, спину. И вышла в коридор, не в состоянии сдержать презрение. Ещё ни к одному человеку я не чувствовала такого сильного отторжения. Негодование, зависть и ревность бурлили во мне, подобно лаве. Лава внутри Лавы. Я не узнавала саму себя. Пытаясь найти в себе силы вернуться в актовый зал, я металась по коридору, словно зверь по клетке. На этаж поднялись ребята из параллельного класса. Заметив меня, судорожно сжимающую края каменного подоконника исцарапанными ладонями, они приветливо мне помахали. Я улыбнулась в ответ, хотя не была знакома с ними лично. Общая беда (репетиции в школе допоздна) обладали магической способностью сплачивать коллектив. Я снова отвернулась к окну, у которого меня застали случайные зрители внезапной нервозности, и увидела бодро идущего через двор Чешира. Не желая задумываться над мотивами своих поступков, я импульсивно выскочила на лестничную клетку и спустилась в безлюдный холл. Дверь запасного выхода была ещё открыта, и я вылетела в зимний сумрак прямо в платье. Мне было плевать, заболею ли — я и так была неизлечима больна. Завернув за угол школы, я направилась прямо к россыпи гаражей, на ржавых крышах которых всё детство играла в «лова». У металлического столбика в сердцевине этого маленького лабиринта раньше было место сбора. Теперь там была школьная курилка. Конечно, я знала, где курят местные «бунтари». А вот правильной Кире знать об этом было необязательно. Воздух был морозным, но снег в этом году ещё не выпал. Возможно, и не выпадет, это никого не удивило бы. Я подошла к Дане со спины, зачарованно наблюдая за выдыхаемыми им облачками пара и дыма. Оставляя выдыхаемые мною самой облачка позади, я подкралась почти бесшумно и резко хлопнула по широким плечам парня. Он чуть не выронил сигарету и обернулся с таким лицом, будто ожидал увидеть призрака. Или, окажись там кто живой, отметелить его до призрачного состояния. По потеплевшему взгляду я поняла, что в практически беспроглядной темноте меня всё равно моментально узнали. Чешир прищурился и окинул меня хитрым взглядом, словно что-то замышляя. Я ожидала возмущений по поводу моей «раздетости», но этот парень не уставал меня удивлять. Возможно, он не придал моему виду значения, так как сам был в тонкой футболке. Я не могла разглядеть её как следует этим вечером, но точно помнила, как днём снимала с короткого чёрного рукава белую кошачью шерсть. В холодном воздухе пахло мёрзлой землёй и сигаретным дымом. Пытаясь уловить эмоции в тёмных глазах напротив, я тоже прищурилась и приподнялась на носочки. Едва не прильнула к Дане, вдыхая дух чего-то животного. Это был дикий, почти первобытный порыв сжать меня в объятиях до хруста костей; желание забивалось в ноздри, кружило голову. Физическая тяга была невероятно сильна, но искры между нами не могли заполнить пустоту моей души. Я мягко опустилась на пятки, игриво усмехнувшись. Чешир продолжал изучать моё румяное от свежего воздуха лицо. Затем я забрала у парня полуистлевшую сигарету и затянулась. Ещё через пару секунд я выдохнула дым прямо в его приоткрытый рот. Мне всё казалось, что происходящее нереально. Только что я была у сцены, в тепле и полумраке тихой школы. И вот я делилась отравленным дыханием с парнем, которого побаивались не только ученики, но и некоторые учителя. Я знала, что он натворил в прошлых школах, из которых его попёрли. Но со мной он никогда не был груб. Когда он склонился ниже и длинные ресницы затрепетали в жалких сантиметрах от моих, я широко улыбнулась. С Даней было приятно молчать. Если бы он не сох по мне, мы могли бы стать настоящими друзьями. Глядя на которых закатывают глаза и брюзжат: «дружба между мужчиной и женщиной невозможна». А мы бы подкалывали их и делали невозможное... — Будешь моей девушкой? Эти слова, произнесённые так уверенно, словно мой ответ был предрешён, почему-то меня рассмешили. Мне всё казалось, что это сон. — Нет, — сквозь смех выдавила я, качая головой. Веселье в этом тёмном угрюмом месте среди оплёванных гаражей, когда зима кусает за пальцы, сжимающие горячий фильтр, казалось чужеродным. Но именно в этот миг, не в состоянии остановить иррациональный хохот, я почувствовала себя на своём месте. Этот район был мне до боли знаком: вон с того зелёного гаража я когда-то неудачно приземлилась, ободрав измазанные зелёнкой колени в сотый раз; вон у того дерева ударила ногой в солнечное сплетение одноклассника, который решил, что меня можно дразнить; вон в той многоэтажке на холме впервые поцеловалась — с парнем на десять лет старше меня самой. Кажется, это было так давно, хотя на самом деле, всего пару лет назад. Помню, как много было слюней в том поцелуе, мне ужасно не понравилось. С другим парнем неделей позже вышло куда более сносно. А после третьего я вошла во вкус. — Шутишь? — улыбнулся Чешир. Мне бы стало его жалко, не знай я его достаточно хорошо. Ему не составит труда найти девушку, почти любая с радостью примет его предложение. И точно будет достойнее меня. — Нет, — продолжая безумно хихикать, ответила я. Он склонил голову набок, о чём-то задумавшись, и я, по нашей негласной традиции, погладила его по мягким волосам; не стоило этого делать, но мне было не сдержаться. — Я спрошу ещё раз через неделю, — беспечно ухмыльнулся парень, однако тон его был серьёзнее некуда. — Ты просто пока не знаешь силы моей симпатии. Я хмыкнула, наступая на окурок каблуком сапога. Мне всё казалось, что я вот-вот проснусь... Правду говорят: когда кажется — креститься надо.