Bellezza e ossessione

Кира Все зимние каникулы я жила в воспоминании. В нём я столкнулась лицом к лицу с одноклассницей, хотя в реальности между нами была ещё лужа её крови. Но это уже детали. Я почти прикоснулась к той самой однокласснице, которая днём ранее сидела в паре метров от меня и весело щебетала с подружками. Которая танцевала со своим парнем вальс, мечтая о пышном платье на выпускном. Которая, по словам полиции, вскрыла вены и умерла в пыльном школьном чулане накануне Нового года. Я не могла отделаться от мысли о нелогичности произошедшего. За четыре месяца эта девушка обзавелась завидным количеством друзей, влилась в коллектив с лёгкостью, которая многим и не снилась. Всего через неделю после первого звонка начала встречаться с самым популярным в параллели парнем, вызывая зависть напополам с восхищением. Я не могла отделаться от образов. Смех, тепло человеческого тела, обжигающий нутро алкоголь с привкусом кокосовой стружки. Судорожный вдох с облаком пара, ледяная металлическая дверь, влажный песок под ладонями. Я не могла отделаться от ощущения нереальности. Она всегда выглядела такой счастливой, наша новенькая с остекленевшими светло-зелёными глазами, глядящими с немым укором в пустоту. «Почему ты меня не предупредила?» — вопрошали эти пугающие глаза. «Почему ты это не предотвратила?» — блуждало по школьным коридорам простуженным эхом. «Почему ты это не прекратила?» — спрашивали посиневшие от холода губы. Не предупредила о чём? Не предотвратила чего? И что, в конце концов, Ольга просила меня прекратить? Что пыталось сказать её высоким обиженным голосом моё подсознание? Разве могла я знать что-то, способное уберечь девушку от суицида? Мы едва различили бы друг друга в толпе, ни словом не обмолвились, ни разу не пересеклись взглядами… при её жизни. А теперь я столько думала об Ольге, пытаясь проанализировать её смерть, что это вытеснило из головы меня саму. Больше не забыть эти утончённые черты лица, как бы не пыталась. С трудом вырвавшись из сонного оцепенения, я распахнула глаза. Рядом спала Лава. Пожалуй, только это удержало меня от истерики. Ночь медленно шествовала по небосводу, стягивая к себе шлейф из грязно-синих облаков. Тени от покрытых коркой древесных лап на стенах моей комнаты покачивались, будто всё ниже опускаясь перед могуществом Ночи в заискивающем поклоне. Пытаясь прервать навязчивый поток мыслей, я протянула руку и нащупала в темноте тёплое запястье. Несколько минут я лежала неподвижно, прислушиваясь к мерному дыханию Лавинии. Она не отходила от меня ни на шаг с того самого дня. Тридцать первое декабря. Будет ли оно когда-нибудь снова ассоциироваться с праздником? Или так навеки и останется в моём воображении фигурой в траурной вуали? Мать Ольги была в ней на похоронах, отпечатавшись в моей памяти скорбной чёрной фигурой, припорошенной ослепительно-белым снегом. «Стихия пытается закрыть нас собой. Объять, чтобы спрятать от горя», — так тогда сказала Лава, держа меня за руку. Даниил молча кивнул, продолжая стоять рядом со странным выражением лица. Потом они с Лавинией обменялись взглядами, в которых был целый водоворот эмоций. Подозрение, жалость, понимание… что ещё? Что они скрывали от меня? Взгляды оттолкнулись друг от друга, словно магнитные шарики, вновь застыв в свободном полёте. На расстоянии, однако всегда связанные общей нитью, перехваченной посередине. Две части одного живого механизма. Впервые я так остро почувствовала их связь, зашкаливающую степенью ментального понимания. Раньше я была готова устроить неприятности любому, покушающемуся на нашу с Лавой дружбу, теперь же… Теперь причина возможной зависти сжимала моё напряжённое под плотной тканью пальто плечо своими длинными замёрзшими пальцами. Я не знала, как, но парню удавалось унять мою нервозность одним своим присутствием. Я повернулась на бок и занялась тем, что могло меня сейчас успокоить — наблюдением за спящей подругой. Самым дорогим для меня человеком после родителей. Самым изломанным и при этом самым прекрасным созданием в мире. Её шикарные вьющиеся волосы рассыпались по подушке, кожа тонкой руки сияла в лунном свете. Лавина — так её называл Котиков. Раньше я никогда не задумывалась над тем, что эта красота может не только испепелять, но и хоронить под собой. Наваливаясь снежными пластами равнодушия так же плавно, как и неизбежно. Ни одному мужчине было от неё не скрыться, не сбежать, не спастись. Такая юная. И такая несчастная, несмотря на поклонение окружающих. Её боли хватило бы, чтобы сразить меня наповал, если б я решила-таки поглотить её целиком. Испить её — это было бы легко? Осталась бы Лава рядом со мной, лишись она тьмы, разрастающейся под рёбрами подобно раку? Или переступила бы, как через досадное, но незначительное препятствие на пути к самодостаточности? Существовал ли безопасный берег, способный приютить крошечную лодочку, которую нужно подлатать? Такой берег, от которого лодочке никогда не захочется отчалить? Я не могла ответить на эти вопросы за неё, так что просто заправила прядь благоухающих сиренью волос за ухо с янтарной серёжкой. Улыбнулась, подоткнув одеяло. На третью ночь это превратилось в ритуал, помогающий мне спокойно заснуть после сеанса кошмаров. Единственное, что в такие моменты бередило моё подсознание, это один диалог из недавнего прошлого. В нём Даниил с присущим ему детским любопытством спрашивал: «… что между вами с Олькой?» А Лава с пугающей холодностью отвечала: «Она мне мешает». Лавиния — Ласица пересаживается на средний ряд, — безапелляционно заявила Елена Юрьевна, повергнув класс в состояние шока. Я замерла с поднятой рукой, жест которой сразу потерял смысл для нас с Кирой, прерванных во время разговора. Зимние каникулы закончились, и мы отчаянно пытались вернуться к нормальной жизни, в которой больше не было допросов в полицейском участке. И взглядов, в которых то ли дело мелькало то сочувствие, то желание подловить на лжи. Конечно, ведь это мы втроём науськали одноклассницу резать вены и спрятали её в школьном чулане, а потом отпраздновали это дело, хряпнув джина и созвав криками половину школы. Обычная пятница, что уж скрывать! Я вспомнила предложение Дани помочь спрятать тело, если мы с Кирой решим кого-нибудь укокошить. Как давно это было. Как забавно прозвучало без связи с реальностью. Совершенно невинно. Из меня почти вырвался истерический смешок, когда я взглянула в лицо классной руководительницы. Она показалась мне нескладной и нелепой в своей строгой юбке с учебником по литературе в руках. Раньше литература была моим любимым предметом. Осталось ли ещё хоть что-то, что я действительно любила? — Почему? — донёсся громкий голос с последней парты. Я обернулась и увидела Даню, оторвавшегося от обмена шуточками с парнями в конце кабинета. Он нахмурил густые тёмные брови, смерив Е. Ю. недовольным взглядом. А ведь действительно, почему? Решение рассадить нас с Кирой после случившегося в прошлом семестре казалось совершенно нелогичным. — Потому что с Царенко сядешь ты. Мы с подругой переглянулись, не в силах уловить логику в словах учительницы. Одноклассники в недоумении наблюдали за тем, как в течении следующих минут мы с парнем, подгоняемые классной, пересаживались. Чешир — на моё место за первой партой ряда у двери. Я, чувствующая себя сомнамбулой — за первую парту среднего ряда. Нас с Кирой ни разу не рассаживали за те семь лет, что мы сидели вместе. Ощущение было такое, будто Е. Ю. нас предала. Я мучилась догадками, что же таки происходило, когда прозвенел звонок и в класс влетел запаздывающий Глеб. Быстрый взгляд льдисто-голубых глаз и — вместо того, чтобы пройти мимо к своей второй парте, — он бросил рюкзак возле первой. Поприветствовав с классом учителя, парень как ни в чём небывало занял свободное место рядом со мной. Затаившая дыхание я не могла поверить в происходящее. Он должен был сесть сзади меня. За мной. Не рядом. Не настолько близко, что почти касался локтем моей руки. Я попыталась сделать вид, что всё нормально, словно так и задумано. Но думала лишь о запахе одеколона, ядовитыми парами завладевающем моим взбудораженным сознанием. На подкорке испуганной птицей билась мысль о той, с которой Ледяной Принц делил раньше вторую парту. Теперь её место навсегда опустело, и никто не занял бы его и в обмен на золотую медаль. В этом была причина решения классной? Чтобы Глеб смог пересесть с той злополучной парты? Чтобы не оставался один? Но почему на роль его соседки выбрали меня? И почему соседом Киры стал не самый блестящий ученик, всю жизнь занимавший «галёрку»? Из-за дружбы, которая вопреки здравому смыслу связала нашу тройку? Или моя пересадка Е. Ю. никак не связана с желанием Глеба сидеть рядом со мной… Вдруг, он просто воспользовался шансом, увидев меня в одиночестве? Сам выбрал меня? Я одёрнула себя — хватит вопросов. Всех нас они сейчас мучили, во многом похожие. Однако именно эти были вызваны моим беспросветным эгоизмом. У Глеба Гордеева только что умерла девушка, разве мог он думать о каких-то симпатиях? Тем более, к тебе, сохнущей по нему не первый год. Сюр. Мы достали учебники и с разной степенью усердия пытались внимать словам учительницы. Концентрация разлетелась в пух и прах, как только объект моих воздыханий оказался в поле зрения. Кажется, мы впервые находись настолько близко друг к другу. Если протянуть руку, можно было нащупать его холодные гладкие пальцы под столом… Эта мысль захватила меня, вновь ввергая в пучину мечтаний. Оля. Думай о ней. О мёртвой девушке, которая ещё две недели назад целовала эти бледные губы, почти всегда сжатые в тонкую суровую линию. Больше никто не коснётся их, пока ты рядом. Уверенность в этом неожиданно наполнила меня лихорадочным возбуждением. Если Ледяной Принц не достанется мне — не достанется никому, совсем как в «Бесприданнице». Пока я буду мучиться одиночеством, пусть мучается и он, а там пусть идёт на все четыре стороны. Я смогу отпустить. Смогу ведь? Да, да, да, я… постараюсь. Только ни за что не спрашивай его об университете, в который он планирует поступать. Не смей убиваться за ним ещё хотя бы лишний месяц после школы. Найди же в себе, наконец, силы отпустить и жить дальше. Голова пухла от безумных баталий с самой собой. Боковым зрением я наблюдала за долговязым телом, которое небрежно развалилось на жалобно скрипнувшем стуле, излучая мужскую энергетику подобно полыни — горьковатый аромат степных трав, погружающий в абсентное забытьё. Я сосчитала все разы, сколько Глеб зачесал пятернёй назад свои светлые волосы. Три. Проследила за перелистыванием каждой страницы учебника, хотя даже не могла уловить тему урока. Две. Уловила движение кадыка, когда ровные зубы захватили ворот свободной серой футболки. Один. С лица с острым подбородком, как всегда, невозможно было считать ни единой эмоции, но в этой показной расслабленности я улавливала напряжение. Насколько сильно кабинет и окружение бередили болезненные воспоминания? Я чувствовала, как густеет воздух между нами, как неестественны позы и выверено дыхание. Раньше я бы безошибочно определила симптомы, будь на месте Ледяного Принца любой другой парень. Но этот действительно был ледяным, и я не решалась вешать на его поведение ярлыки. Тем более, после того, что он пережил. Выступающие из-под светлой кожи вены на его руках сводили меня с ума, пока не прозвенел звонок на перемену. Все сорок пять минут я будто находилась под водой: без возможности вдохнуть полной грудью, без опасения задохнуться. Недостаток кислорода кружил голову; потребность в запахе, исходящем от Глеба, скреблась внутри. Если мы будем сидеть вместе с этого дня, моя зависимость от него может пустить такие глубокие корни, что вырвать получится разве что вместе с сердцем. Часть меня боялась этого. Часть — отчаянно желала. А разум знал, что это принесёт боль, которую я извращу в удовольствие. Когда начинаешь захлёбываться страданиями, разве не приятнее впустить их в себя добровольно и словить в качестве поощрения за безрассудство немного кайфа? Боль стала моим наркотиком. Возможно, поэтому я и выбрала тебя, думала я, сгребая тетради в сумку под пристальным взором Ледяного Принца. Не успела я встать, как рядом со мной очутилась Кира. Её взгляд, направленный на Глеба, выражал враждебность. Он ей никогда не нравился, а теперь она и вовсе потеряла контроль над ситуацией и не могла оградить меня от общества парня, как бы ни пыталась. — Всё хорошо? — шепнула она мне, неожиданно вызвав своими словами усмешку блондина. Этим лёгким движением губ, приковывающим моё внимание, Гордеев словно демонстрировал превосходство над Кирой, и кое-кто не мог просто так спустить ему это с рук. Поднявшись с места, мой новый сосед по парте столкнулся с выпрямившимся в полный рост Даней. Оказалось, что Чешир даже слегка перегнал Глеба в сантиметрах, и этот факт явно доставлял шатену нескрываемое удовольствие. Пространство моментально заполнилось недоброй взрывоопасной атмосферой. Казалось, чиркни спичкой — и рванёт. — Привет, — осклабился Даня. Ледяной Принц с вызовом приподнял брови, что приравнивалось к браваде. Свита Чешира, подобно акулам, почуявшим кровь, как по команде подалась вперёд. Четверо одноклассников окружили нас с расстоянием в одну-две парты, готовые по команде ринуться в атаку. Вот только это будет не драка, а избиение. — Чего тебе? — прищурился Глеб, надменно вскидывая подбородок. У меня сжалось сердце. Теперь двум самым дорогим для меня мужчинам придётся сидеть практически рядом друг с другом. Жалкое расстояние между рядами не могло разорвать их антипатию и прочило постоянные склоки. Как недальновидно, Елена Юрьевна. — Прогуляемся? — любезно предложил Даня. — Обойдусь, — холодно ответил блондин, сопровождая взглядом Костю Магитко, заблокировавшего выход из класса своей полной фигурой. В третьем классе Костя подрался с парнем, ушедшим после девятого, из-за того, что оба хотели со мной встречаться. В итоге, я начала встречаться с третьим мальчиком, который нравился всем девчонкам. Тайно. Даже не знаю, почему мы скрывались ото всех, но было весело. Вспоминая об этом, я не могу не улыбаться. В памяти осталось два эпизода. В первом мы с этим мальчиком сидим на качелях и рассуждаем о том, как много детей хотим завести. Во втором — играем у него дома в «Как достать соседа». Я даже не могла припомнить, целовались ли мы хоть раз. Наверное, третьеклашкам это ещё было неинтересно. Зато хорошо помню адреналин и предвкушение, когда мы гуляли за ручку и боялись, что одноклассники нас застукают. А ещё это чувство, несравнимое ни с чем — когда заполучила парня, по которому сохнут все остальные девчонки. Если подумать, я всегда пыталась получить именно таких. Желанных всеми и, на первый взгляд, неприступных. Те, кто интересовался мной первыми, сразу же становились мне безразличны. Как тяжело быть женщиной… В кабинете почти никого не осталось. После уроков все обычно спешили к репетиторам, на тренировки или свидания. Лишь две одноклассницы, застывшие у вешалки с куртками, разинув рты, наблюдали за сценой пассивной агрессии. Можно было не сомневаться, что завтра как минимум вся параллель будет в курсе произошедшего. И миру явят пересказ не столько самой стычки, нежели догадок, которыми обрастут сплетни ещё до конца недели. Кира, не ожидавшая такого резкого поворота событий, в недоумении осматривалась по сторонам. Я сжимала в руках сумку, неосознанно прижав её к груди так крепко, что металлические значки с надписями впились в вязанные косы свитера. — Ну зачем же грубить? — вкрадчивым голосом, взглядом прожигая дыру во лбу. — Подышим воздухом, проветрим мысли… ты что предпочитаешь — «Мальборо» или «Гламур» с цветочной кнопкой? Ребята мерзко захихикали. Никогда ещё они не представали передо мной во всей красе своего хулиганства, и только сейчас я осознала, как недалеко их поведение ушло от детского сада. Хоть один из них собирался получать высшее образование? Или пиво на лавочке — апогей амбиций? — Я не курю, — выдавил Глеб уже не так смело. Ну почему они должны воевать? Почему не могут стать друзьями и не трепать мне нервы?! Почуяв слабину, Дима Калинка решил зайти Гордееву со спины, но я схватила его за рукав толстовки раньше, чем он прошёл мимо нас с Кирой. — Даже не думай, — маска спокойствия далась мне нелегко. Меня охватило раздражение, которое я маниакально пыталась держать в узде. Вспыльчивость — подарочек от отца, числящийся в длинном послужном списке моих дурных черт характера, — сейчас бушевала внутри, пыталась перегрызть прутья решётки. Если я дам слабину, Калинка не отделается лёгким испугом. Именно этот задохлик получил от меня ногой в солнечное сплетение в детстве. С тех пор он меня не дразнил. Никто не дразнил. Это было ещё до того, как на свет появилась «очаровательная Лава». В тот год от нас ушла мама и у маленького fiore lilla не было сил держать хорошую мину при плохой игре. Мои пальцы сжимались на запястье Димы, пока парень не зашипел от боли и удивления. На звук обратил внимание Чешир, глянув на меня поверх плеча Глеба. То, что Даня увидел, заставило его отступить. Кивком он дал Магитко команду освободить проход, затем подцепил за лямку рюкзак Гордеева и с презрением всучил тому в руки. Причина этой капитуляции была так очевидна всем, что мне стало не по себе. Я смущённо отпустила Калинку, утопая в неловкости, исходящей от каждого в помещении. Горгона тебя укуси, Чешир. Что ещё за фокусы? Голубые глаза Киры были широко распахнуты и мне не составило труда читать по ним, как астрологу по звёздной карте. «Что ты такое, что имеешь над людьми такую власть?» — вот, что я видела в её чистых, как горное озеро, радужках. Вся ирония была в том, что я не могла ответить на этот вопрос. Если причина преданности Дани была в силе притворства, с которым я срослась с детства, это оказалось бы величайшим в мире заблуждением. Если бы выяснилось, что из-за меня все мы жили во лжи, я не знала, как это исправить. — Вали, пока я добрый, — проворчал Даня. Ледяной Принц молча вышел из кабинета с высоко поднятой головой и конвоем из одноклассников. Мне оставалось лишь надеяться на то, что парня не зажмут в коридоре. — Какого лешего? — с филигранно отмерянной смесью недоумения и негодования вопросила Кира. Как и ожидалось, она быстро взяла себя в руки и спрятала истинные эмоции за маской Фемиды. Только в том, чтобы прятать эмоции, преуспела не она одна. — Слегка припугнул для острастки, — махнул рукой Чешир, будто ничего и не произошло. Сколько бы девушка не строила из себя вредину, она оставалась классической «хорошей девочкой», для которой правила и мораль были превыше всего. — Острастки?.. — прищурилась девушка, богатство словарного запаса Дани не стало для неё открытием. Появилось ощущение, что она знала о нашем новеньком не меньше, а то и больше меня. Я пропустила момент, когда мои друзья закончили пререкаться и начали разговаривать на равных. — Так! Не получится перевести это в шутку, молодой человек! Вам всё хихоньки да хахоньки, а потом как турнут из школы и куда подадитесь? В грузчики? — Я уже там, — не переставал блистать пофигизмом парень. — Пора на репетицию, — безапелляционно заявил он, хватая меня за руку и на буксире таща в актовый зал. Я только и успела, что состроить жалобную гримасу Кире. Пойти с нами она не могла, так как была той самой избранной выпускницей с армией репетиторов, трясущей черлидерскими помпонами. Даня замедлился, лишь когда мы свернули к лестнице. Демонстративно выдохнул, закатив глаза, но мою руку из своей широкой грубоватой ладони не выпустил. Во мне бушевала целая буря. Ситуация была совершенно дурацкая, тем более что я буквально мечтала о Глебе, вот только в данный момент мне хотелось плакать от благодарности в жилетку Чешира. Не за его выкрутасы… за то, что могла чувствовать себя с ним в безопасности в любой ситуации. Он дарил мне ощущение защищённости, комфорта, понимания. Это было странно, но я словила себя на мысли, что хотела бы такого старшего брата. В своей разбитой на куски жизни я искала оплот, свой форд, нерушимую крепость — всё это олицетворял для меня Даня. Я уже не могла разобраться в мешанине того, что происходило между нами, но отказаться от этого не смогла бы ни за что. Он был нужен мне, этот уголок мира и хаоса; этот безрассудный человек, способный что угодно перевести в шутку. Он был мне жизненно необходим, как и Кира. Они стали двумя колоннами, поддерживающими мой небосвод. — Ты чего дрожишь? — склонил голову набок парень, когда мы захлопнули за собой тяжёлую лакированную дверь актового зала. Я не ответила, потому что боялась звука стучащих зубов. Сил храбриться не осталось: комплексы, желание быть собой и боязнь потерять всё смешались воедино. Сейчас на моём лице могло быть что угодно, кроме притворства. — Лавина… Шёпот схлестнулся с кольцом из тёплых рук, взвился эхом и осел на наших сплетённых в объятии телах. Я хваталась руками за ткань мужской футболки, пытаясь не расплакаться. Запрещая себе становиться ещё слабее. Но чем сильнее друг сжимал меня в коконе из заботы, тем сложнее было сдерживаться. — Шш-ш, — шептал в мои волосы Даня. — Ты справишься. Другие уже сломались бы, а ты сможешь… ты всё осилишь, — словно читая мои мысли, успокаивал он. Комок из страха, нервов и напряжения разжался. Последние недели выплеснулись судорожным вздохом. Я устала утешать Киру, обделяя сочувствием себя. Для меня всё произошедшее в декабре тоже было слишком. Я так привыкла сдерживать рыдания внутри, что теперь они вырвались воем. Пугающим звуком, уродливым, почти нечеловеческим. Пускающим мурашки по плечам парня. Я хотела кричать. Хотела, чтобы меня пожалели. Ну хоть один раз, ну пожалуйста… я ведь тоже не железная. Неужели, этого не видит ни одна живая душа?! Я вижу — говорили сжимающие до боли руки. Я тебя вижу! — кричали они со мной в унисон, не давая муке заглушить поддержку. Я с тобой… — взывали они ко мне трепетным шёпотом. Всхлипы наполнили огромное безлюдное помещение с высокими потолками. Меня душили рыдания, но взамен что-то тянущее в бездну отпускало сердце. Облегчение приходило пропорционально каждой выпущенной слезе. Спокойствие давалось с боем, но в конце концов оно пришло. Когда слёз не осталось, меня держали всё те же руки, поглаживающие по подрагивающей спине. Мой форд никуда не делся: так и стоял непрошибаемой скалой, закрывающей меня от враждебно настроенного мира. Он знал. Всё знал. И всё равно любил. Я подняла голову, отлепив влажные щёки от промокшей насквозь чёрной ткани и посмотрела на Даню. Чувствуя себя Симбой перед Муфасой, я неуверенно улыбнулась потрескавшимися от ветра губами. Чешир улыбнулся в ответ, отводя кудряшки от моего лица и неумело заправляя их мне за уши. Запах дерева и пыли забивался в нос, одновременно вызывая уют и позыв чихнуть. Сегодня репетицию отменили, и мы с Даней оба это знали. — Помнишь… — задумчиво накручивая на палец нитку, оторванную от футболки друга, медленно проговорила я. — В вечер дискотеки ты сказал, что завтра изменится всё?.. Парень замер. Потом едва заметно усмехнулся, взглядом тёмных глаз проникая мне в самую душу. Словно кот, принёсший хозяйке мёртвую мышь, он будто бы ластился этим пленящим взглядом и ждал похвалы за свой кровавый подарок. — Ты был прав, — с замиранием сердца прошептала я, скользя ладонью по покрывающемуся гусиной кожей острому локтю. — Я был прав и в другом… — промурлыкал Даня. — Тогда ты ещё не знала силы моей симпатии.