Русская принцесса

— Господин Ли, — Чайлд касается плеча мужчины, привлекая к себе внимание. — Приятного аппетита. — О, мой дорогой Аякс, рад видеть, — он обтирает пальцы салфеткой. — Я так и думал, что Снежана приставит тебя ко мне. Как она? Все еще злится? Хотя можешь не отвечать, она всегда была вспыльчивой женщиной и очень неотходчивой, — грудной смех бьется о стены и разливается по телу Аякса теплом. — Да, госпожа выглядела недовольной. Слегка, — приукрашает юноша. — Но она была очень озабочена вашей безопасностью, потому я здесь, — уверяет он, но заметив скептический — больше, конечно, насмешливый — взгляд Чжун Ли, прикусывает язык. — Вот как, — мужчина приглаживает волосы, знающе ухмыляясь. — Да, это может быть. Сегодня я собирался навестить моего старого знакомого, он, к слову, замечательно разбирается в руде. Ши Тоу, у него есть свой ювелирный, — говорит он, словно имя этого человека даст Аяксу хоть каплю понимания. — Мне нравятся украшения, — довольно кивает Тарталья. У него пальцы увенчаны перстнями золотыми, а на шее крупная — чтобы в драке не удушили — тяжелая цепь. — Это замечательно. Думаю, ты сможешь выбрать себе что-нибудь, — Чжун Ли накидывает на себя пуховик. — К сожалению, сегодня я не собирался приобретать что-нибудь, — Аякс хлопает по карманам, доставая пару смятых купюр. — Это все, что есть, думаю, даже на колечко с примесью не хватит. — За это не беспокойся, мне хочется сделать тебе подарок. Вчера я приятно провел с тобой время и мне бы хотелось рассчитывать сегодня на продолжение, — он дает отмашку кому-то и вмиг перед мужчиной появляется юноша, протягивая ключи от машины. — Поехали, бэй-бэй, — Чжун Ли ведет пальцами по обнаженной коже запястий, надавливая на сухожилие. Ювелирка оказалась не такой, как воображал себе Тарталья. Ехать пришлось до самого Бутова, которое прославилось перестрелкой десятилетия в девяносто втором. Аякс знал об этом по слухам из баров и подпольных казино. Выпив лишнего, воры пускаются либо в драки, либо обращаются к воспоминаниям, через которые поучают юное поколение, размахивая пистолетом. Магазин неприглядный и, можно сказать, даже брошенный. Покорежившаяся вывеска с обшарпанной краской и испещренные граффити стены — все это не говорит о роскоши внутри. Чжун Ли вынимает тот самый кольт, с которым пришел на прошлый вечер и вламывается в лавку. Мужчина за стойкой — Ши Тоу — молча становится на колени и заводит руки за голову. — Добрый день, господин Тоу, — Ли медленно обходит прилавки с различными украшениями, слегка склоняясь над пыльными стеклами и хмурит брови. — Цветете и здравствуете, как я могу заметить, — он снимает очки-ректангл и убирает в карман рубашки. — Вы бежали с Сахалина в самое сердце России и, полагаю, думали, что я пущу все на самотек? — Чжун Ли вертит оружие в руках, открывая затвор. — Нет-нет, господин, нет, — полоумно лепечет Ши Тоу на ломаном английском. — Я вырву Вам язык, чтобы в следующий раз, открывая свою пасть, Вы подумали дважды, — Чайлд отмечает насколько лицо мужчины меняется в момент, когда его перебили. У него дергается верхняя губа, а зубы стучат друг о друга. — Попав к нам, Вы не сбежите, господин Тоу, как бы не пытались, — Чжун Ли морщится брезгливо и бьет лакированным ботинком продавца по ребрам. — Я не возьму в толк, что не понравилось Вам? Возможно, мои друзья слегка перестарались, когда тащили Вас за рубаху до виселицы, но кто из нас без греха, — смеется он. — Или, быть может, Вы считаете безгрешным себя, а? — Дулом пистолета он поднимает подбородок Ши Тоу и похлопывает по пухлой щеке. — Грешен, каюсь, — мужчина льнет к чужим рукам, как дворовой пес, приласканный доброй рукой проходимца. — Грешен, — он целует губами облаченные в перчатки руки, закашливаясь от боли. — Простите, помилуйте, я ведь с дочерью малой. — Вышло время умолять меня, — он пускает пулю в грудь мужчины. — Преданность дороже семьи, господин Тоу, но Вы этот урок не усвоили, — Ши захлебывается кровью, падая на спину и громко кричит от боли, Тарталья даже отшатывается — одно дело самому убивать переступивших обозначенную границу, а другое — наблюдать за несчастным и малодушным человеком. Чжун Ли наступает ногой на глотку раненого, надавливая подошвой на кадык. И какое-то блаженное наслаждение скользит в уголках губ господина Ли расплывшихся в улыбке. Он словно пытается раздавить мелкого жука, попавшего под руку случайным образом. Чайлд не желает представлять какого будет его родне, если под таким вот ботинком окажется уже он сам. — Бэй-бэй, — подзывает мужчина, подтягивая брюки выше и садясь на корточки. — Видишь, что бывает с теми, кто переходит мне дорогу? — Он с ласковой улыбкой смотрит на Аякса. Это предупреждение. Чжун Ли умен и подле него Чайлд чувствует себя самым последнем на свете идиотом и не важно кто будет раздавать меченые карты, даже если юноше свезет, господин Ли улыбнется благосклонно и выложит на стол джокера. — Вижу, — юноша сглатывает тяжело, присаживаясь рядом. Стеклянный взгляд мертвеца пробирает до костей, Тарталья будто возвращается назад, в далекое прошлое, когда ему пришлось совершить первое свое убийство. — Это хорошо, мой дорогой, — довольно вздыхает Ли. — Пойди выбери себе что-нибудь интересное. — Я не хочу, спасибо, — дрожащий голос выдает парня с потрохами. — Спасибо, господин Ли. — Выбери, — приказывает он, убирая ствол за пазуху. — А после и в Метрополь заедем, как ты хотел. Я ведь человек не жадный. Аякс подходит к витринам, безынтересно рассматривая цепочки и серьги. Тоне бы понравилась вся эта лабуда, но приносить подарки сестре отсюда — святотатство чистой воды. Он достает приглянувшееся колечко с ребристой фигурой дракона. Красивое, но Чайлд никогда его не наденет. — Великолепное решение. Кольцо из красного золота пятьсот восемдесят пятой пробы, у тебя определенно хороший вкус, — цокает Чжун Ли. — Мне ведь понравились Вы, — нервно усмехается юноша. — Прекрати заискивать и лебезить, — мужчина оплетает ладонями талию Тартальи. — Мне это не нравится, дорогой Аякс, не порть мое впечатление о себе, — его руки скользят под куртку, задирая шерстяной свитер. — Ты когда-нибудь трахался в одном помещении с трупом? — Сухими губами Ли выцеловывает линию челюсти, прикусывая тонкую кожу. — Нет. — Мне тоже не приходилось и мысли о подобном ни капли не прельщают, — он отстраняется. — Поспешим же, я попросил моих людей забронировать нам столик. Аякс теряет достоинство и честь, когда надевает на большой палец кольцо и вкладывает свою ладонь в чужую. Он слуга Царицы, но можно взять кроху, пару часов, и послужить самому себе. Юноша не спеша идет по обледенелому тротуару, проламывая местами лед. В хрущевках включается местами свет, вечереет. Сквозь расшторенные окна можно увидеть, как женщины и мужчины бродят по кухонькам и залам, перекладывая вещи или готовя ужин. У них голова наверняка забита делами, а на плечах — смертельная усталость, здесь нынче все такие. А тут, совсем рядом, человека убили. И Тарталья понятия не имеет почему именно это его так задело. То ли потому что он считал Чжун Ли не способным умертвить кого-то, то ли потому что у Ши Тоу дочь осталась, которая вот так же, как эти жители многоквартирного дома, ждет его с работы. Только не дождется уже. Господин Ли открывает блуждающему в мыслях Аяксу дверь машины и заводит двигатель. Совершенно спокойный и умиротворенный. Когда Тарталья убивает — у него кровь адреналином полнится, а тело дрожит в мучительном удовольствии от выполненного приказа. Для Чжун Ли убийство — это способ достижения цели, наказание и одновременно благословение. Он ведет себя, как Господь Бог, ему все дозволено. А для Чайлда убить — это способ защитить то, что дорого Царице, избежать краха выстроенного царства. И в небо летит монетка с одинаковыми, по своей сути, сторонами. — Аякс, — мужчина выцепляет юношу из мыслей, утягивая на сушу. — Позволь узнать мне тебя, бэй-бэй, — Чжун Ли держит руки на руле, плавно выворачивая со дворов. — Возможно, я не внушаю доверия, но дай мне хотя бы шанс, — он бросает косой взгляд на него. — Да мне не о чем и говорить толком. Книжек заумных не читаю, бесед светских не веду, только на рыбалку с семью езжу, — смеется Чайлд счастливо. — Брат вот воюет. В Чечне, знаете? — Знаю, — господин Ли заинтересованно вскидывает брови, делая остановку на светофоре. — По ощущениям, это все хуже, чем Афган. Хотя сравнивать глупо, знаю, просто маленький я совсем был, когда то было, а сейчас вот вырос и понял. Каждый раз, когда вижу похороны во дворах, как гробы эти стоят и люди вокруг ревут — самому плакать хочется. Вы не думайте, что мы, бандиты, без сердца родились. Каждому свое важно, — Тарталья стучит пальцами по приборной панели. — И новости о прибывших грузах сразу панику наводят, всей семьей спать не можем — вот, сейчас позвонят, сейчас постучат и скажут: "Нет больше Антошки вашего", — парень ежится и обнимает себя за плечи. — Я разделяю твои чувства, бэй-бэй, у нас в Китае до этой поры битвы одна за другой, — мужчина обхватывает чужое бедро, поглаживая. И это прикосновение отчего-то ценнее всех сказанных слов поддержки, которые он слышал от ребят. — Тоже брат воевал, но вернулся живым. Тем, кто с таким не сталкивался понять твое волнение тяжело, мой дорогой Аякс, но ты не серчай на них, — Чжун Ли тормозит на парковке. — Человек, не видевший смерти во всей ее красе, не может понять пожирающий сердце страх. Так и здесь, — он поджимает губы и хлопает по ноге юноше. — Не будем о грустном, — Чайлд щелкает костяшками, не спеша выходить из авто. — Вы очень мудрый, — и шмыгает носом, точно ребенок. — Моему бы отцу хоть толику вашего этого, — машет рукой, в надежде, что отыщет понимания. — Для него умереть там — высшее благословление. — Дурь редкостная, но ты не обижайся, — подшучивает мужчина. — Святой Будда, бэй-бэй, — он снимает с себя кашемировый шарф, повязывая на голом горле Тартальи. — Заболеешь и оставишь меня одного в этом холодном городе. Себя не ценишь, так о работе подумай. — Я буду, — жаркое тепло разливается в районе груди и дыхание спирает так, что юноше приходится приложить некоторые усилия, дабы сделать полноценный вдох. — Обещаю, — и протягивает мизинец, совсем забывшись. - И Вы мне обещайте, что будете ценить меня, — потрясывает ладонью. — Если мне не изменяет память, это символ, м, — он насмешливо фыркает, поглядывая на оттопыренный палец. — Договора? — Контракт, — Аякс облизывает губы и стыд медленно расползается по веснушчатым щекам. — Давайте же, мне смертельно неловко. — Ничего в этом смертельного нет, — и подхватывает мизинец своим. — Контракт заключен. Любовь Аяксу чужда, само понимание чувств противоречит его деятельности. Если у бандита есть пара, семья — можно считать, что за тебя будут мучаться именно они. Даже Царица, будучи взрослой женщиной, остается одна на своем ледяном троне. Этот вечер будет сожжен собственноручно Чайлдом, но это потом, а пока что он позволит себе захлебнуться в эмоциях. Действительно насладиться вечером с человеком, вызывающим интерес и что-то вроде симпатии. У него один тариф — внимание господина Ли. Привлечь его становится главной целью Аякса, но что он, считай мальчишка, может дать такому мужчине? Сердце колотится быстро и буквально кричит о том, что нужно только ступить неосторожно, прыгнуть в пучину неизведанных чувств, Чайлд ведь так любит сложности. Испытай себя, и юноша ведет отсчет, который, на деле, начался еще с той ночи. Внутри Метрополя было как всегда роскошно. Лестница, с одной стороны огражденная витражами ресторана, а с другой — стеклянной лифтовой шахтой, с цветочным фризом многоцветных стеклянных панно. Зал интуристами полнится, да обычными богатеями Москвы, заскочившими на ужин. Здесь все буквально пахнет роскошью. Дорогими вещами, только что из бутиков, духами J'ai Ose, которые пользовались большим спросом. Сочетание жасмина и ванили шлейфом тащились вслед за молодыми девушками. Тарталья прикрывает глаза, с наслаждением вслушиваясь в звучную мелодию арфы и подняв голову, глядит на звездное небо, сквозь расписной Шуховский купол. — Удивительная архитектура, — хмыкает Чжун Ли, рассматривая фонтан в центре зала. — Это здание пережило многое, восхитительно, что вы отдаете дань памяти годам и не перестраиваете что-то столь величественное. — Мне казалось, что это я должен рассказывать Вам о Москве, а теперь оказывается, что Вы и без меня обо всем знаете, — смеется Аякс, проходя к столику. — Просто признайте, что Вам было бы довольно одиноко, если бы Царица не приставила меня, к примеру, — глупая и наивная попытка в флирт, но Аякс не чувствует сожаления или страха перед господином Ли. — Не пойми меня не правильно, бэй-бэй, но приставить ко мне Предвестника было желанием Снежаны, а не моим. Я могу предположить почему она так навязчиво старалась, но мои размышления по поводу, — он прыскает в ладонь. — Твоей госпожи не пришлись тебе по душе прошлым вечером. — Это верное замечание, — юноша манит пальцем официантку, нашептывая ему на ухо весьма интересные на вкус Аякса блюда. — Прошу прощения, что сделал выбор за Вас, но я обещаю, русская кухня сможет впечатлить. — У меня нет предпочтений в еде, — мужчина расстилает салфетку на коленях. — Разве что морепродукты приходятся мне не по вкусу, — он морщит нос, выказывая свое отвращение. — В борщ рыбу и моллюски не кладут, — довольно хлопает в ладоши Тарталья, доставая портсигар наполненный шариками опиума и курительную трубку. — Хотите? — Аякс с наслаждением ощущает, как легкие наполняет дым. — Благодарю, но мне еще сегодня за руль, потому курение опиума я не считаю рациональным. Как и употребление алкоголя, впрочем тоже, — Чжун Ли делает глоток воды из хрустального бокала. Кадык под тонкой кожей движется вверх-вниз, и юноша, словно завороженный, тянется к господину руками. — Мой дорогой Аякс, люди смотрят на нас с большим неудовольствием, — он откидывается на спинку кресла, не позволяя прикоснуться к себе. — У меня состоится долгий разговор со Снежаной по поводу поставки опиумного мака, — цокает мужчина. — Он приносит покой и спокойствие, наблюдение за бурным потоком жизни со стороны, не входя в него, — Тарталья растекается по мягкой обивке, вновь делая затяжку. — Для опиума не существует времени. — Время — это деньги, — Чжун Ли с легкой улыбкой встречает подоспевшую официантку. — Неужели ты настолько встревожен чем-то, что не можешь справиться без наркотиков? Мне казалось, что люди, тесно работающие с поставщиками подобной дряни понимают насколько это губительно. — Я не злоупотребляю, Вы делаете не верные выводы, — Тарталья с ленцой рассматривает мужчину напротив. — Приятного аппетита, Аякс, — он ставит точку в их разговоре, приступая к блюду. — Весьма необычный вкус, — говорит Чжун Ли, распробовав борщ. — Вам нравится? — Аякс совершенно нагло и бескультурно кладет локти на стол, едва не переворачивая тарелки. Голубые глаза блестят беспочвенной радостью. — Мне нравится. Благодарю тебя, бэй-бэй, сам бы я вряд ли смог подобрать, — сарказм это, или господин Ли действительно искренен — не понять, но Чайлд решает принять все за чистую монету. — Вы врете, я чувствую, и хоть Балабанов завещал "силу в правде" — парень бьет себя в грудь кулаком. — Возможно ложь действительно слаще. — Ты так считаешь? — Чжун Ли отставляет приборы на край посуды, включаясь в беседу. — Весьма не прагматично, мой дорогой Аякс. В некотором роде ты наивен, и в общем смысле это не плохо, — он вытягивает ноги под столом, поддевая носком туфель ботинки Чайлда. — Но работая на госпожу — наивность становится твоей слабостью. — Я думал, что человек слаб лишь когда боится смерти, — задумчиво дует губы юноша. — Мне не страшно погибнуть и в этом моя сила. — Это ты сейчас так говоришь, бэй-бэй, но когда в висок упрется дуло пистолета, даже самый последний атеист будет взывать к Богу, — мужчина сплетает пальцы меж собой, удерживаясь от того, чтобы поправить мальчишке спавшую на лоб прядь. — Я атеист, — хохочет он настолько громко, что пару человек оборачиваются, шикая. — Человек страшнее божьей кары. От рук Господа никто не пал, а от людей — да каждый день гибнут. — Интересная мысль, — одобряюще кивает мужчина. — А Вы веруете? — Аякс укладывает голову на скатерть. — Так Бог разве есть? — Щурится господин Ли. — Говорят есть. — Мой дорогой Аякс, я вот что тебе скажу: боль есть, страх и горе есть, а Бога я не видел. Его придумали для устрашения, чтобы народ боялся и слепо шел за чем-то эфемерным и невинным. Практика показывает, что слепцам живется хорошо, а прозревшим — худо. Это от чего? — Не знаю, — улыбается дурно юноша. — Правда, я не имею понятия. — Слепой винит Бога за то, что создал его таким, а видящему не на кого переложить бремя ответственности. Так и тащит он его на плечах своих, и убедиться уже не сможет в существовании Господа, потому что зряч. — Я совсем запутался, — звук сообщения сбивает разомлевшего Аякса с мысли. Пейджер пиликает несколько раз, прежде чем Тарталья решает посмотреть пришедшее сообщение. Юноша это ноу хау приобрел ради связи с братьями и сестрами. Подростки просто обожали свои новенькие Motorola Advisor и носились с чудом техники, словно с малым ребенком.

"Домой. Скорее"

Тоня редко отправляла что-то подобное, обычно она интересовалась как скоро Аякс вернется или просто спрашивала о делах. Но сейчас должно было случиться нечто действительно страшное. Тарталья спешно перебирал в голове идеи: привел хвост за собой несколькими днями ранее? Пришли грабить? — Господин Ли, — Чайлд хмурится от головной боли. Воздействие опиума была совершенно некстати сегодня, но что сделано, того не воротить. — Мне нужно уехать, простите, что все так сумбурно, — юноша хватается за виски. — Я подвезу, — кивает понятливо мужчина, промакивая губы салфеткой. — Вставай, бэй-бэй, — он обходит стол, подхватывая Аякса за плечи. — У тебя зрачков почти не видно, — мужчина крепко стискивает скулу меж пальцев, оттягивая веко выше. — Знаю, — Чайлд мотает головой сбрасывая с себя чужие руки и утыкается носом в ворот черной рубашки Чжун Ли. — Мне очень хорошо сейчас, господин Ли. Домой нужно, я дойду. — Охотно верю. Аякс абсолютно теряется в пространстве. Он мало понимает куда ведет его мужчина, но когда его наконец-то усаживают на заднее кресло авто, Тарталья мямлит название улицы и забывается кротким беспокойным сном. Изредка он открывал глаза и в окне разглядывал мутные очертания города. Тарталья никогда раньше не выкуривал столько за раз, обычно они с Сандронне делили трубку на двоих в кабаках. И подобное состояние беспомощности изнуряет и убивает Аякса. Но тело полнится приятным согревающим теплом в излишке и прочие тревоги отходят на задний план. — Я не становился твоим благодетелем на постоянной основе, Аякс, потому на будущее попрошу не заниматься этим при мне, — мужчина сбрасывает скорость, а колеса скрипят по гравию. Значит почти приехали. — Мне не интересен человек, который не в состоянии даже на ноги встать без чужой помощи. Аякс смеется заливисто и счастливо, в пол-уха слушая возмущения Чжун Ли. Завтра ему обязательно станет стыдно, завтра он обязательно попросит прощения и оплатить ужин в качестве извинений. Но пока мозг укутан в пелену, а эндорфины весело скачут в крови — ничто не имеет значения. — Всегда догадывался, что Снежана не умеет выбирать правильных людей, — мужчина тормозит и выводит Тарталью к лавке у подъезда. — Небо бесконечно, — заторможенно говорит юноша, неосознанно переходя на русский. — Вы мне очень нравитесь, - срывается с губ. — Wǒ yī gè zì dū méi tīngdǒng, — с усмешкой вторит он по-китайски. — Иди, бэй-бэй, и не убейся на лестнице, — Чжун Ли треплет рыжие волосы, приводя прическу в еще больший хаос. Господин Ли самая настоящая ведьма. Вроде и неприятными словами разбрасывается, но то, каким тоном он говорит и какие фразы подбирает, заставляет все нутро Аякса сжаться в удовольствии. Тарталья ждет немного, прежде чем машина мужчины скроется из дворов спального района, и только после поднимается на дрожащие ноги. Преодолевая два лестничных пролета, он пытается вставить ключ в замочную скважину, но промахивается. Рыдающая Тоня распахивает дверь, едва не попадая по лбу юноши. Девушка бросается на шею брату, заливая куртку слезами. Она содрогается и едва не кричит от раздирающей ее сердце боли. — Что случилось? — Тарталья моргает несколько раз, прежде чем хотя бы на секунду прийти в сознание. — Тонечка, что? — Аякс целует ее раскрасневшиеся щеки и опухшие глаза. — Из военкомата приходили, — выдавливает из себя сестра и вновь приникает телом к Чайлду. Если оттуда — значит про Антона. Если Тоня плачет — значит дурные вести принесли. — Отец, отец сказал, что всевышнему виднее, что он жизнями распоряжается, — она шепчет срывающимся голосом куда-то в шею. — Что так положено. — Какими жизнями? — Криво улыбается Тарталья. — Антонина! — Раздается голос Вадима. — Кому ты там дверь открыла полуголая? — Юноша только сейчас подмечает, что сестра в легкой ночнушке стоит, да в тапочках. — Заходи скорее, Тонечка, я сейчас, сейчас, — и ему бы сейчас нервничать, да только опиум все тревоги и боль притупляет. — Всем здравствуйте! — Кричит он и из глубины квартиры выбегает Тевкр, обнимая за ноги. — Привет-привет, — Тарталья, пошатываясь слегка, усаживается на табуретку в коридоре, усаживая ребенка на колени. — Явился значит, — отец выглядывает из проема. — Здесь бедлам, а ты опять до ночи шляешься. Все жду, когда тебя следом заберут, вырастили оболтуса, — Вадим стучит кулаком по стене. — Что ты такое говоришь, Вадик! — Мама, совсем бледная, подходит к Тарталье и целует в лоб. — Всех детей хочешь в гроб свести. Тошеньку отправил на военное и вот чем это обернулось нам, — у нее губы дрожат, но женщина явно старается держаться, чтобы не наводить паники на младшеньких. Она склоняется к Чайлду и прикрывает Тевкру уши брыкающемуся мальчику. — Антон. Антона привезут завтра. — Кто? — Улыбается широко Аякс. — Вернется что ли? — И оглядывает Тоню. — А ревете тогда чего, от радости? — Вернется, — фыркает отец. — В гробу цинковом, — Чайлд чуть не падает с табурета на грязный пол. Он смотрит на Вадима, пытается отыскать на лице оттенки попытки пошутить. Но никак не находит. — Погиб он, сынок. За тем и приходили, — мама поджимает губы и берет Тевкра на руки. — Попрощаемся хоть с ним, так лучше, чем будь он без вести пропавшим. Вадим закатывает глаза и кивает на кухню. Аякс знак понимает, но подняться не может. Его словно в бетон замуровали и кости теперь ломаются понемногу. Юноша накрывает лицо ладонями, ощущая холодные пальцы Тони у себя на спине. Значит Коми права была, когда разговор утренний заводила. Возможно даже знала, кто там в грузах, готовила. Но к такому нельзя подготовиться, сколько бы времени на это не было уготовлено. Парень плетется к кухне, закрывая дверь крепко и смотрит на отца. У него ни капли горя в глазах, только какая-то безумная гордость. И будь Тарталья хоть немного трезв, ему бы и в голову не пришло — ударить Вадима, но сейчас он желает замахнуться и и отвесить родителю крепкую пощечину. — Где ты был, — отец хватает его за грудки. — У тебя сын умер, пап, а тебя волнует где я был? — Аякс вскидывает брови. — Антон умер, пап, умер, — он утирает рукой текущие рекой слезы. — Умер! — Бог столько ему отстрочил значит, — мужчина склоняется над Тартальей, вглядываясь. — Нет твоего Бога, — отшатывается Чайлд. — Скажи это еще раз, когда я буду хотя бы видеть твой зрачок, — злобный оскал искажает его губы. — Глаза голубее неба, — и бьет в живот. — Тварь, вот ты кто, сынок, и тварью помрешь. А Антон герой. Аякс сползает вниз по стене, царапая короткими ногтями линолеум. Брату теперь посмертно героя присвоят, так и похоронят его с медалькой на груди. Вот оно, счастье для папы, чтобы гордость и сраная грамотка висела в рамочке. А что там с Антоном было, что ему пришлось пережить — не важно. Тарталья крепко смеживает веки и надеется, что это все — трип или предсмертные видения, но открыв глаза — все по прежнему. Та же кухонька с новым ремонтом, тот же отец, сидящий за столом. И табачная вонь, от которой тошнит неожиданно резко. Юноша смотрит в открытой настежь окно, в черную всепоглощающую черноту меж домами. Именно сейчас ему кажется, что он все проебал, что эта беспробудная темнота сию же секунду полностью сожрет его, поглотит с ног до головы. Там, вдали, уходит кто-то ссутулившийся, — и Аякс видит в этом силуэте брата погибшего - скрепя ботинками по снегу, а через секунду буквально исчезает за снежной стеной. Спальные районы Москвы страшные до помрачения. Особенно зимой. — Герой, кто же спорит, — боль от удара притупляется. — Только почести мертвому — все равно что гроб живому. Без надобности. Я видел генералов, они пьют и едят нашу смерть, а детки их в такой роскоши, что подумать страшно. Им нечего больше хотеть, а нам только бы Антон был жив! Ты бы хоть всплакнул для приличия, пап. — Плакать по усопшему только душу его на том свете бередить, — хмурится мужчина и швыряет окурок в форточку. — Поднимись и иди к матери, — велит он, доставая из холодильника яблоко. — Не хочу я с ними в таком настроении быть. Как улягутся позови. Холодное безразличие Аякс желает расценить как попытку справиться с потерей, но Вадим всегда так себя вел. Он перед уходом Антона всегда говорил, чтобы без медалей не возвращался. Будто эти жестянки придадут значимости, будто так Антон станет дороже. И ошеломляющая мысль посещает Аякса — для отца он, братья и сестры, даже мать — такой же товар. Красивая вещь, которой можно похвастаться перед соседями и друзьями. Человек озабочен не своей жизнью и счастьем, а тем, насколько он продаваем. А Аякс так, просто, бесприданница.