Русская принцесса

Аякс спать не ложился, все сидел рядом с Тоней, гладя ее по волосам. Девушка подрывалась несколько раз за ночь в слезах и все звала Антона. У Тартальи разрывалось сердце, хотелось увалиться рядом с сестрой и уснуть на пару-тройку дней, но оставить ее одну было смерти подобно. Отец сидел на кухне где-то до трех часов ночи и открыв дверь, вся сигаретная вонь пошла по квартире, а открывать окна на распашку — глупая затея, младшие заболеют. Зимы в Москве суровы. — Все хорошо будет, сестренка, все будет хорошо, — он целует ее в макушку и улыбается мягко. — Я обещаю. Тарталья выбрасывает остатки опиумного мака в унитаз, ни капли не жалея о потере. Если бы Чайлд был в состоянии, он смог бы ответить отцу, смог бы правильно успокоиться мать и Тоню. Хорошо, что маленький Тевкр еще не понял произошедшего. Иначе юноша точно двинулся бы головой, если еще не. Как только первый предрассветный луч проник в комнату, Аякс тихо выбрался и взял сменную одежду. Стоя под контрастным душем, парень наконец-то сумел переварить мысль о смерти брата. Переварить сумел, а вот принять — нет. Тарталья накрывает ладонью лицо, чтобы громкие всхлипы не перебудили семью. Из горла рвется скулеж и хрипы. Вот сейчас приедут крепкие парни, внесут гроб с Антоном, а там уж делайте что хотите, друзья, не наша работа. Непрожитая жизнь у Тоши, упущенные возможности и оставленное сердце там, на войне. Вспоминая о Ши Тоу, о бедной дочери, которой уже наверняка рассказали о погибшем отце — она сейчас вот так же, как Тарталья мучается. И ладно он сам, у него родители целы, даже треклятый отец, а у нее никого теперь. Даже подумать страшно. Чайлд не хочет винить Чжун Ли, это работа такая, раз предали — значит нужно покарать. Да и не Аяксу занимать морализаторством. Страх по рукам сковывает, когда мысль надоедливая ударяет в голову. А что, если мама, любимая и драгоценная, не перенесет горя? Что, если и она умрет. Тарталье не приходилось раньше сталкиваться с этими глупыми думами, он наслаждался каждым мгновением рядом со своей семьей. В дверь ванной стучат, мама сонным голос зовет его, спрашивает о самочувствии. А ответить, открыть рот Чайлд не может. Не может, потому что заревет как дитя. Он тянется к полотенцу, оборачивая вокруг бедер и двигает щеколду в сторону. — Сынок, — женщина фыркает, поправляя влажные спутанные прядки. — Ну чего ты? — Аякс в секунду подлетает к ней, утыкаясь в грудь. — Милый, — она взволнованно обхватывает его щеки. Чайлд жмурится до вспышек перед глазами и прижимается сильней, крепче, почти становясь на колени перед родительницей. Он смотрит на ее руки и поверить не может, что и они уже морщинами покрыты. Не такие, как в детстве запомнились. И рот, и уголки глаз, и даже лоб — маленькими шрамами старости расчерчены. Маргарита распахивает глаза в ужасе и садится рядом. — Родной мой, — она оставляет влажные поцелуи по всему лицу, стирая губами соленые слезы. — Тише, тише, ну что ты, Боже Святой. — Я не смог, мам, я обещал Антону, что, — он задирает голову к небу и вновь к материнской груди. — Что не стану ныть, если такое случится, что смогу стать для тебя опорой, — тремор в ладонях становится сильнее и Аякс прячет их за спиной мамы. — Это я должен тебя успокаивать. И мне, — юноша сбивчиво вздыхает. — Ты пообещай мне, мам, что... — Сынок, ты делаешь достаточно. Чтобы Вадик тебе не сказал там, на кухне, — я знаю, на что он способен — помни, что ты мой ребенок, которого я буду любить вне зависимости от того, какой ты. Чтобы сказала мать, если бы Аякс сейчас признался ей во всем. Рассказал бы, сколько крови на его руках, сколько мужчин и женщин пользовались им, словно куском мяса. Приятно бы ей было касаться его в этот миг, или она бы отпрянула, будто коснувшись пламени? — Мама, — он обрывает родительницу. — Пообещай мне вечно жить, — сам смеется от понимания того, что ересь смолол. — Ты просто пообещай, и мне станет легче. Женщина улыбается ласково и в глазах у нее тоже слезы. Она и сама понимает, что ей за полтинник немного и время как песок сквозь пальцы утекает. Маргарита глядит на сына и не может поверить, что ее мальчик просит ее о подобном. Не смогла уберечь от боли и уже не сможет, как бы не старалась. — Я попробую прожить до глубокой старости, мой хороший. Мама ведь никогда тебя не обманывала, — и целует опухшие веки сына. Мама не обманывала, а Аякс ей ложь ежедневно скармливает с рук. — Ты не верующий, я знаю, милый, знаю, но не ругайся за просьбу. Сходи в церковь, сходи. Чувствует мое сердце, что тяжело тебе, не можешь рассказать мне — расскажи священнику. Или хотя бы перед иконами, — большим пальцем она оглаживает рыжие брови, улыбаясь. — Совсем на меня в молодости похожий стал, смотрю будто в зеркало. Поднимайся, не стой на холодном, сынок. — Не стою, — усмехается криво, подхватывая мать за руки, помогая встать. — Я приготовлю завтрак, иди поспи, пожалуйста, я ведь тебя разбудил. — Это тебе прилечь нужно, сутки не спал, ребенок мой, всю ночь возле Тонечки сидел, — Маргарита подталкивает юношу в сторону спальни. — Не могу на тебя изможденного смотреть. И в храм наведайся, ты мне обещал, — грозит она шутливо. — Схожу, мама. Но до кровати Тарталья не доходит. В дверь стучат трижды, с расстановкой. Смотреть в глазок нет нужды. Парень открывает дверь и ему, убитому, улыбаются двое лбов и кивают почтительно, указывая на гроб цинковый. — Заносите, — дает отмашку Аякс, а в горле ком тошнотворный. Он не может смотреть, а смотреть придется. Если не ради себя, то ради близких своих. — Хороший ваш Антон был парень, выручал всех, так и тут. Прикрыл собой мальчишку совсем, — мужчины лучше не делают. Вспоминают брата лестными словами и отец бы оценил подобный жест, но Аякс — не он, и им никогда не станет. — Спасибо, что воспитали такого сына, соболезнуем утрате, — и словно по команде улыбки слетают с лиц. — Вы хоть скажите опосля, как захороните, где могилка. Мы ухаживать будем, всякий бедлам отгонять. — Скажем, — Тарталья дышит глубоко, а перед глазами расплывается все, не видно даже носа своего. Гроб подхватывают и ставят к стене коридора, бегло прощаются и уходят, не захлопнув двери. — Привезли? — Спрашивает мама. — Привезли. Деньги там, у меня под матрацем, мам, возьмите и сделайте как надо, — он приваливается к шкафу. — Мне бы лечь, мам, лечь, — юноша на ощупь тянется к женской фигуре, опираясь слегка. — Сынок, — тянет несчастно Маргарита. — Я к вечеру уеду опять, когда вернусь не знаю. Отца не слушайте все, младших закрой, а Тоня, — Тарталью укладывают на постель. — Тоня пусть к подруге уйдет, пусть не слышит и не видит, мам, хорошо? Я деньги дам, все возьмите, — тянется ладонями к каркасу кровати, вынимая пачки денег, перевязанные резинкой. — Держи. — Откуда это, сынок, откуда? — Она поднимает передник, пока Аякс складывает туда купюры. Ему чудятся капли крови на деньгах и он жмурится, начиная быстрее выгребать все накопления. — Работа. Устройте Антону как нужно, — и забывается беспокойным горячечным сном. Снится ему всякая муть. Люди из прошлого мелькают и гогочут истекая кровью, винят Тарталью во всех грехах смертных. А сам юноша словно привязанный, не может уйти или закрыть ушей, чтобы не слышать этого всего. Аякс видит Чжун Ли где-то вдалеке, пытается его позвать, руками тянется, но все недостает.

— Ты собрал только треть пазла, бэй-бэй, — эхом разбивается о пустоту. — На твою загадочность и непредсказуемость найдется кто-то похитрее. Все игры однажды заканчиваются, нельзя постоянно уходить от финальной партии. — Встречи, которых ты жаждешь больше всего, неминуемо приближают тебя к гибели, — нашептывает за спиной юноши Пульчинелла. — Лев для телят, но самый главный враг льва — это человек. Аякс бежит по мерзким коридорам, а позади него клыкастая тьма, что тянет когтистые лапы и скрежещет, капая слюной зловонной.

Чайлд подскакивает на кровати, потирая глаза. Переводя взгляд на электронные часы он понимает, что прошло не больше пяти часов. У изножья юноша находит младшего брата, свернувшегося клубком и накрытого уголков одеяла. — Тевкр, — Тарталья трясет мальчика за плечо аккуратно. — Ты чего здесь? — Братик, — он надувает губы обиженно и ползет выше, к боку парня. — Папочка громко ругался на маму и мне стало страшно, поэтому я пришел к тебе. А ты спал, поэтому я прилег сюда, — он бьет по простыне. — Ну что ты, никто не ругался, — Аякс щипает легонько живот ребенка. — А Тоня где? — Ушла с Лилей, а Витя с Мишей так и не вернулись от тети Скирк, — хихикает он, отпихивая ладони Чайлда. — Ты ведь сегодня останешься дома? — Прости, малыш, но меня ждут на работе. Один очень важный дядечка, он не простит, если я не приду, — закусив губу объясняет юноша, укладывая Тевкра поудобнее и кутая в теплое шерстяное одеяло. — Крепко спи и ничего не бойся, — Аякс гладит его маленькую ладошку нежно. — Давай я с ним поговорю? — Он смотрит своими большими наивными глазками воинственно и Аякс надеется, что это не угаснет в нем никогда. — Против системы идти бесполезно, — и выходит из комнаты. В квартире гудящая тишина, давящая на голову. Значит ссорились. В коридоре гроба нет, убрали куда-то, только как поднять умудрились не понятно. Юноша стучит в родительскую спальню, заглядывая внутрь. — Что случилось, мам? — Женщина у трюмо вздрагивает и сутулится. — Будто ты отца своего не знаешь, сына. Сестре я позвонила, попросила с ребятами еще посидеть, чтобы не тревожить. Тоня и Лиличка ушли на ночь, как ты и просил. Я про деньги спросить хотела, — она бросает взгляд из-под нависших век. — Откуда столько? Да еще и валюты. — По мелочи на самом деле, не беспокойся, — смеется напряженно юноша. — Я ведь не буду тебя обманывать. Понимаю, времена тяжелые, но что имеем. — Ну да, — Маргарита кивает, но не кажется успокоенной. Не поверила. Встретив Чжун Ли у отеля, Аякс старается натянуть на лицо привычную улыбку. Судя по скептической усмешки мужчины — врать получается плохо. — Господин Ли, — приветствует юноша, зарываясь носом в одолженный мужчиной шарф на котором так и остались нотки его терпкого запаха. — Рад видеть, бэй-бэй. До меня дошли слухи, что один человек пытается помешать моим планам, — господин Ли, грациозно обходя слякотные комья грязного снега. — Позволь узнать, что за рынок здесь такой Тельмановский? Мне нужно туда, — он оборачивается к Аяксу, посмеиваясь над его неуклюжими попытками не вступить в лужу. — Так это Черкизовский, — машет Тарталья. Он, видимо, выглядел слишком жалко, раз уж господин Ли великодушно протянул ему ладонь. — Спасибо. Это далековато отсюда, нам через вокзалы и Преображенку, — цокает юноша. — Если у Вас машина, я могу довезти, знаю путь. — Мы как раз идем к парковке, бэй-бэй, благодарю, сам бы заплутал здесь, думаю, — Чжун Ли достает ключи, отключая сигнализацию. Среди множества дорогущих иномарок Чайлд находит Mercedes CL500. — На самом деле удивительно, что кто-то в Москве нанимает на меня людей, — продолжает мужчина после того, как они выехали на шоссе. — Неужели я и в самом деле выгляжу, как наивный дурак? — Точно нет, — фыркает Аякс. — Вы говорили, что не любите лесть, но сейчас я говорю от всего сердца: в Вас чувствуется стать и в некотором роде угроза, — хмурится юноша. — Что же, в таком случае, человек желающий вмешаться плохо понимает ситуацию. Через полчаса они наконец-то подъезжают к рынку. Чайлд морщится от неприятного запаха бьющего в нос и кивает Чжун Ли. Тот выглядит слегка удивленным, видимо надеялся на что-то более величественное, чем десятки тысяч клетушек и контейнеров в антисанитарных условиях. У самого входа проходят собачьи бои и юноша останавливается, чтобы поглядеть на сие действо. Господин Ли становится по левую сторону и надевает очки в тонкой оправе. — Он пытается взять его измором, — догадывается Аякс, после непродолжительного наблюдения за боем. — Верно подмечено. Грамотный и гордый подход, подстать этой породе. Пес ловко уходит от удара и ожидает, пока та шавка, — Чжун Ли тычет пальцем. — Не истратит последние силы и не будет способна даже на укус. Тот, кто сильнее и умнее, опытнее, всегда в выигрышной позиции. Запал молодого бойца — это прекрасное оружие в некоторых схватках, но когда таким приходится сталкивать с обременённым интеллектом существом исход заранее известен. Жажда и голод — первая ступень в пирамиде. Весьма интересное шоу. — Разве интересно смотреть на страдания животных? — Аякс слегка морщится, когда псина побольше замахивается когтистой лапой и пускает первую кровь. — Они ведь ничего не сделали. — Провожу аналогию с людьми, бэй-бэй, ничего большего, — мужчина улыбается и поглядывает изредка на Тарталью. — Многие люди ничего плохого за свою жизнь не сделали, просто боролись за место под солнцем, но тем не менее — они мертвы. И убиваем их мы. — Вы хоть имя знаете? Можем поспрашивать, — коталы и тут основались. Зазывают к себе всякий наивняк, впервые приехавший из глубинок. — Я многих знаю, мы столько цеховиков с юга сюда перевезли, — он гордо вскидывает подбородок. — Олег. Зовут его Олегом, коренастый парень, невысокий. И татуировка-перстень со змей, обвивающейся вокруг кинжала на безымянном пальце, — объясняет мужчина, минуя хаотичную толпу. — Найдем значит, Черкизовский — живой организм, кто-то наверняка видел, кто-то донес, — Тарталья хватает чужое предплечье и ведет Чжун Ли мимо тысячи рядов. — Тут ведь и публичные дома открывают. Сам лично не сталкивался, но мне рассказывали, что тут всем проституткам винт дают, — раскрывает секрет Полишинеля юноша, выискивая знакомые лица. — Туда, — и торопливо идет к закоулку. — Мой дорогой Аякс, я бы попросил тебя быть помедленнее. Нам некуда торопиться, — но юноша его уже не слышит, пожимая руку дистрофичному старику. — Боря, я к тебе с просьбой, — Чайлд осматривает выжженные вены знакомого и поджимает губы. — Олежку знаешь? — Может и знаю, — он отшвыривает к стене пустой шприц. — Это зависит от того, что тебе нужно. — А мне вопросик перетереть надо, ничего важного, — улыбается юноша. — За неважным вы, мыши, не приходите, — скалит полусгнившие зубы мужчина. — Чтоб их черти драли, он из братьев Тихоновых, — он напрягает кисть, брызгая слюной. — Мельников что ли? — Точно он, Аякс смутно припоминает выцветшую татуировку у человека из группировки. — Где он сейчас? — Все тебе расскажи, так дела не делаются, дружок. Спроси у своих белого китайца, а там уже как люди попиздим, — старик падает на картонную подстилку, матерясь под нос. — Я здесь людей не вижу, только торчка полудохлого, — Аякс задирает голову, отсчитывая секунды. — Говори, Боренька, а то я тебе пальцы переломаю, один за другим, и нечем тебе колоться будет. — Мне и так не долго осталось, на, ломай, — хохочет мужик, протягивая ладони. — Раз так, — Чайлд с бешеным взглядом тянется к чужим рукам, выворачивая кисть. — Точно не скажешь? — Старик мотает головой. Раздается хруст костей, а затем сиплый крик. Чжун Ли, маячивший у прохода, ни слова не понимающий на русском, замирает. Он косится на мужика, валяющегося в пыли и грязи, пытающегося вытянуть конечность из стальной хватки юноши. И улыбается, прикрыв веки наслаждено, словно услышал самую прекрасную мелодию сыгранную талантливым мастером. — У блядей он, — два сломанных пальца начали опухать, а Тарталья лишь сильнее сдавливал, будто играючи. — В самом конце, к северным. Туда тебе. — Сразу бы так, — Аякс толкает его, брезгливо обтирая руки. — Господин Ли, — довольный своей работой юноша хватает мужчину. — Я узнал, — и в глаза одно читается желание: услышать слова похвалы. И Чжун Ли дает то о чем его просят. — Умница, бэй-бэй, я в тебе никогда не сомневался. В здравом рассудке ты нравишься мне куда больше, — намекает Чжун Ли на прошлую ночь. — Но тебе нужно научиться вести переговоры без применения физического насилия, мой дорогой Аякс, это моветон, — он щурится, стирая побелку с кожаной куртки. — Зато действенно, — толпы проституток выводят Тарталью на след. У борделя толпится целая куча молодых девушек, растрепанных и местами побитых. Те тянутся к Чжун Ли, но Чайлд оказывается быстрее, прикрывая мужчину собой. — Сейчас найдем маму этого места и разберемся, — Аякс ведет плечом. Не любит он такие места и за выезды к борделями редко берется. Страшно, что одна из сестер однажды может здесь оказаться. Он боится смотреть на полураздетых женщин, потому что чудится в их телах и лицах Тонино и Лилькино. — Господин Предвестник! — Хлопает грузная дама на диване. — Зачем пожаловали? — Она рассматривает Чжун Ли с интересом. — Слышал, у вас тут Мельников гость частый. Проведешь? — Да, Олеженька сюда как домой вхож. Вставать не буду, уволь, но тебе по коридору и влево. Только если стреляться решите, то на улицу его выведи, — она играет с четками, мерно перебирая пальцами зерна. — Договорились, — подмигивает ей юноша и бредет в глубь. Открыв хлипкую дверцу, он видит обдолбленного Олега, валяющиеся на ковре пачки от таблеток и троих девушек на большой кровати. Они все в синяках, но мужчине нет до этого дела, он сжимает пышные бедра и выцеловывает большие груди. — Переводи ему, — велит Чжун Ли. — Ты слишком высоко забрался, дружок, раз решил действовать лоб в лоб. Все эти записки у двери моего номера, угрозы, думаешь, что сможешь напугать? — Аякс слушается, добавляя немного от себя. Тарталья оттаскивает Олега за волосы и выгоняет шлюх. Те разбегаются в рассыпную и просят прощения за что-то там. — Так вот с кем мышка якшается, — сплевывает Мельников. — Удивлен, — Чайлд бьет его коленом в нос, заставляя глотать собственную кровь. — Ты ему набалакай, мышь, что если не я его грохну, так других натравят, — и смотрит проникновенно, в самую душу, говоря безмолвно: тебя и натравят. — Кому он дорогу перешел? — Догадайся. Снежана очень хорошо попросила меня молчать, но я не то чтобы человек слова, — обнажает в оскале полусгнившие кривые зубы. Юноша вынимает из кармана пистолет, наставляя дуло трясущимися руками. — Не могла, — мотает головой Аякс. — Господин Ли, он говорит, что Вас заказали, — потеряно сообщает Тарталья. — Я знаю, бэй-бэй, в этом и смысл. Я всегда на шаг впереди, — голос звучал с дрожащей в нем веселой смешинкой. — Убей его, — Чжун Ли обвивает талию Аякса, скользя пальцами по его кистям, помогая держать прицел. Стоит позади, обхватывая за локти, направляя. И пусть юноша чувствует себя марионеткой, куколкой, в чужих руках, в этом аду только двое — он сам и господин Ли. — Разнеси ему голову, — подначивает мужчина. — Он важен Царице, — противится парень. — Кто для Царицы важнее: человек, с которым она сотрудничает, или мелкая сошка? — Знаешь почему нас называются Предвестниками? — Ухмыляется зубасто Тарталья. — Потому что мы как стая летучих мышей, несем за собой смерть и страх, — он закидывает голову на плечо Чжун Ли. — Хочешь предать Снежану? — Рычит Олег. Аякс бьет прикладом по его потному лицу, рассекая скулу. Чжун Ли ухмыляется. Забавный мальчишка с маниакальным желанием убивать, его только направить в правильное русло и получишь настоящего воина. С цепи бы только не сорвался. — В Китае летучих мышей считают символам удачи и счастья, — мужчина не смотрит на гниду, что покусилась на его жизнь, да только не сумела проглотить. Все внимание господина Ли обращено к Аяксу. — И для него такая быстрая смерть будет удачей, — кивает он. — Пусти ему пулю в лоб, мой милый, не стоит нам здесь задерживаться. — Пока-пока, Олежа, — смеется Чайлд и ощущение мужских ладоней на свое коже придает ему уверенности. Слышится отчаянный крик, а затем громкое бульканье крови. Пуля входит ровно меж густых бровей. Мельников падает на спину замертво. — Что скажешь Царице? — Юноша сует оружие за пояс брюк, равнодушно глядя на мертвеца. Если душа Антона и в самом деле здесь, на земле еще, видит ли он, что сотворил Чайлд? Стыдиться ли он своего младшего, доносит ли ангелам блядским? — Аякс, — тяжело вздыхает Чжун Ли, массируя виски. Он слишком устал за сегодня, чтобы навестить еще и Снежану. — Я скажу все как есть, нет смысла утаивать что-то от этой женщины. К тому же, мне было позволено распоряжаться всеми ее подчиненными. Я распорядился, — господин Ли покидает бордель, посматривая на уснувшую сутенершу и будто возвышает себя над всеми этими людьми. Будто и в самом деле святой. — Хотел попросить у Вас прощения за вчера, — шмыгает носом Аякс, закуривая сигарету. — Извините, больше такого не повторится, я обещаю, — мужчина подходит к припаркованному авто и открывает дверь для Тартальи. — У меня брат умер, — криво усмехается он. — Не знаю зачем сказал, хотел поделиться. — А я своего убил, — сообщает как бы мимоходом. — Выброси, прокуришь мне салон, — шлепает он по крепкому бедру Чайлда. — Смерть естественный процесс, никогда не знаешь когда она настигнет тебя. Прими мои соболезнования. — Убили? — Юноша затягивается глубоко, выпуская терпкий дым в лицо мужчины. Господин Ли перехватывает чужую кисть, крепко сжимая запястье. — Взрослым людям иногда приходится жертвовать чем-то во благо себе. Это называется здоровым эгоизмом, — он смиряет Аякса немигающим взглядом. — Нет ничего важнее семьи, — как ребенок канючит парень, вскидываясь боевито. — Даже самые последние мудаки так не поступают, — Тарталья прикусывает язык, но слишком поздно обдумывать сказанное. — Не забывайся, мой милый, играй, пока тебе позволяют, — он дергает губой, делая тягу, касаясь влажными губами кончиков пальцев юноши. — Но не забывайся. — Вы ничего не боитесь, — Брыканья Аякса похожи на рычание щенка. — А если бы я выстрелил в Вас прямо сейчас? Сначала в колено, а затем вот сюда, — и кладет ладонь на грудь Чжун Ли, стискивая ткань черной рубашки, где заполошно бьется чужое сердце. Аяксу хочет достать его, упокоить в своих ладонях и разузнать все, что таится там. Убедиться, что сердце и впрямь есть, — даже если гнилое и сочащееся трупным ядом — а не ледяной осколок. — Я собственноручно прикончил своего брата, сам как думаешь? Боюсь ли я мальчишку, возомнившего из себя черт знает что, — скалится мужчина, притягивая Тарталью ближе— Сегодня я не в духе развлекать тебя, бэй-бэй. Теперь твоя очередь, — дает карт-бланш. Аякс хватается за полы его пальто, целуя влажно и горячо, словно утопая в запоздалом всплеске адреналина после убийства. Он целует, вылизывая чужой рот, абсолютно нагло. Чжун Ли стискивает горло юноши, перекрывая доступ воздуха, заставляя задыхаться. Легкие горят пламенем, но Тарталья лишь стонет громко, почти перелезая на колени мужчины. Он бедром чувствует полувставший член мужчины и елозит ногой. Тарталья целует так, словно желает присвоить Чжун Ли. Тот, даже не закрыв глаза целует, смотрит блестящими с позолотой глазами, и снедает агрессивный напор Аякса. Юноша трогает пальцами впалые щеки, словно боясь забыть каждый сантиметр этой гладкой кожи. — Подвезти тебя? — Чжун Ли проводит бегло языком по опухшим губам. — В церковь, что у Дворца, — Чайлд вновь целует его. Господин Ли не задает вопросов, но если бы спросил — Аякс, не скрывая деталей, ответил бы на каждый. Перед воротами Аякс по памяти — мать рассказывала давненько — креститься трижды, путаясь в жестах. Затем отвешивает поклон скорее с издевкой, чем с положенным благоговением. Купола возвышаются над ним и шутка сама приходит в голову — "Тюрьма для вора — дом родной", только ни один из них на деле не встал на путь псевдо-исправления. Только храмов понастроили, чтобы отмаливать грехи. — Красота моя, — он подзывает прислужницу у входа. — Розарию позови, скажи, что причаститься пришли, — девушка открывает рот, смыкая затем губы и убегает в подобие кельи. Внутри Тарталья разглядывает иконы в свете свечей и едва сдерживает себя, чтобы не начать клясть святых на чем свет стоит. Перед большими образами юноша ощущается себя непременно виновным во всех грехах человеческих. И тут уж проще в Дьявола уверовать, тот не станет упрекать, лишь отправит жариться на сковородах. — Ты искал меня, — Розария выходит из-за ширмы, оправляя одеяние. — Зачем? — Под параманом скрывается тяжелый взор с котором встречаться не хочется. — Я не верю в Бога, как и мы все, но настала пора отпустить грехи, — Аякс улыбается. — Венец милосердия, выслушашь меня? — Он склоняет голову в бок, вытирая губы, помнящие чужой вкус. — Неужто настолько тяжко нести на душе воспоминания о сотворенных бесчинствах, — усмехается женщина. — Нельзя явиться в церковь, помолиться во славу Христа и браться за оружие вновь. — Судишь по собственному опыту? — Аякс опускается на колени перед крестом и Евангелие, лежащим на аналое. Запах ладана кружит голову и бесы внутри Тартальи пускаются в отчаянный пляс. — Сколько заповедей я нарушил? — Осторожнее нужно быть с обвинениями. Гордыню вменяют в вину Люциферу, а дьявол — лжец, — Розария кладет покрытую ладонь на темечко. — Дьявол простит, — он прижимается губами к тонкому стану женщины. — Веруешь в дьявола, не веруя в Бога, — с исскусных фресок надменно возвышаются святые, и Аякс уже заведомо знает, что прощен не будет. — Я думаю, что подобного рода веру ты считаешь куда почтительней, нежели полное безверие, — шепчет он. — Начинай. — Молитвами святых отец наших, Господи Иисусе Христе Боже наш, помилуй нас. Аминь. Царю Небесный, Утешителю, Душе истины, иже везде сый и вся исполняй. Сокровище благих и жизни Подателю, прииди и вселился в нас, и очисти нас от всякия скверны, и спаси, Боже, души наша. Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный, помилуй нас, — монотонно читает Розария, мягко проводя ладонью по рыжим волосам. — В чем ты хочешь покаяться, сын Божий? — Я каюсь за то, что убивал, за блуд и воровство, совершал преступления перед Богом нашим, — он облизывает пересохшие губы, сдирая запекшуюся корочку раны. — Но не чувствую я вины перед ним за то, что возлег с любимым мне мужчиной, — капля кровь стекает к подбородку. — Любите и будьте любимыми, и я люблю, — признается Аякс в слух, хотя сам юноша так и не знает до конца смысл этого чувства. Но тяжесть в груди и бушующие в животе насекомые — первые признаки, так в книжках Тонькиных говорилось. — Значит заслуживаю прощения и за это, — женщина тяжело вздыхает на этих словах, прикладывая два пальца к вспотевшему лбу. — И людей убивал я за то, что сам посчитал грехом, каюсь и прошу смиловаться надо мной перед божественным судом, — Розария покрывает голову кающегося епитрахилью и читает разрешительную молитву. — Сим отпускаю я твои грехи, иди со спокойной душой, — она Тарталью крестит трижды и поднимает с колен. — Целуй, — и юноша слушается. Прикладывается лбом и губами к кресту. Это в высшей степени святотатсво — час назад Аякс этими же руками убил человека по воле Чжун Ли. Это губы Тартальи целовали такого же убийцу, а сейчас этим же самым устами он целует крест в храме. — Почему Бог не услышал молитв моей матери, почему забрал моего брата? — Он отпивает из чарки вино. — Где же твой любимый Господь, когда он так нужен? — Спаситель наш откликнется на зов, когда человек искренен в своей любви к нему. А вы обращаетесь к Богу, когда не видите выхода, забывая после о его милости. Это никакая не вера, — прикрывает глаза женщина, протягивая просфору с блюда. — Уверуй в Бога и он простит тебя, Тарталья, и тогда ты познаешь любовь. Святые со все тех же фресок взирают на него все также презренно — нет ему, мальчику с глазами из самого синего льда, прощения. Как и Господа вашего всепрощающего нет. А кусок любви он сумеет урвать и от Чжун Ли.