Полтора месяца до Рождества

Голова нещадно раскалывалась, а дневной свет резал глаза. Грейнджер застонала и нырнула с головой под одеяло. К горлу подступала тошнота. Хотелось спать и дальше, но какая-то неудобная мысль начала дополнительным раздражителем свербить в мозгу. Девушка поморщилась от наплыва новой волны головной боли и попыталась ухватить эту мысль. Мысль не ухватывалась, но дневной свет подсказывал то, что было отработано до автоматизма: надо встать и покормить кота, а потом можно спать дальше. Простонав, она все-таки откинула одеяло, разлепила немного глаза и оторопело уставилась на незнакомую комнату. Бежевые стены, черные раздвинутые шторы, черное постельное белье. От ужаса сперло дыхание, пока Гермиона, игнорируя пульсирующую боль в висках, пыталась вспомнить события слишком насыщенного вчерашнего вечера. Измена Рона, она на набережной, потом спускается в бар, где, о господи, совершенно точно встречает Малфоя, и они пьют джин-тоник. Дальше разговор о Нарциссе, они начинают словесную перепалку, у нее кружится голова, он ее выводит из паба, а она начинает судорожно рыдать. «Пиздец, дура тупая», — прокомментировало эти воспоминания подсознание, пока Грейнджер лихорадочно вспоминала то, что было дальше. Он подошел к ней и обнял, чтобы куда-то с ней трансгрессировать. А дальше — пустота. Полная. Она ничего больше не помнила. Судорожно откинула одеяло, проводя рукой по телу. Чужая черная мужская рубашка. Из белья только белые кружевные трусики. Лифчика нет. Мозг не успевал анализировать полученную информацию. Но спустя какое-то время лифчик нашелся висящим на спинке стула около стола, устроившись прямо сверху на юбке и блузке. Гермиона в ужасе прижала ладонь ко рту и откинулась обратно на подушку. Мысли ранеными птицами метались в голове: «Блять-блять-блять! Я у него дома?! Мы, что, переспали?! Господи, я реально напилась до такого состояния, что ничего не помню?!» Стыд незамедлительно разлился краской по щекам, а инстинкты подсказывали только одно — бежать отсюда и как можно скорее. Резко поднявшийся адреналин в крови притупил головную боль, и Грейнджер быстро откинула полностью одеяло, вскакивая с кровати. Босые пятки с силой уткнулись во что-то мягкое и теплое, следом в ухо ворвался лай, а она сама, пронзительно заорав от ужаса и неожиданности, метнулась обратно в кровать, закрывшись одеялом и уставившись на крупного коричневого добермана, который захлебывался, лая на нее, и, как ей казалось, готов был ее растерзать. Воздух в легких закончился примерно одновременно с тем, как дверь в комнату распахнулась, и в нее ворвался Малфой, за секунду оценивший ситуацию и прекративший этот сюрреалистичный концерт низким рыком: — Зевс, молчать! Пес недовольно гавкнул последний раз, но успокоился и сел на задницу, продолжая внимательно смотреть на нее своими шоколадными глазами. Она сама сглотнула и перевела взгляд на Драко, одетого в спортивные серые штаны и белую футболку. Он повернулся к ней, в ледяных глазах мелькнуло веселье, а тонкие губы незамедлительно растянулись в усмешке: — Доброе утро, Грейнджер. Как спалось? И скажи на милость, зачем ты собаку перепугала своим воплем? «Мерлин, лучше бы в глаза этой псины продолжала смотреть». — Малфой… — выдавила она. Парень насмешливо поднял брови и цокнул языком: — Малфой? А почему не Драко? Помнится, вчера я для тебя был Драко. «Господи-господи-господи!» — Ты… — Она нервно сглотнула, чувствуя, как краска продолжает заливать щеки. — Ты… можешь мне рассказать, что вчера было после аппарации?.. Он явно совершенно не желал ей помогать в этом разговоре. Заинтересованно наклонил голову и прищурился. — Грейнджер, ну надо же. Ты ничего не помнишь? Я и не думал, что ты напилась вчера до такого состояния. — Годрик, Малфой! — рявкнула Гермиона. Нервы стремительно сдавали. — Ты можешь ответить на вопрос?! — Какой именно? — продолжал веселиться блондин, кинув взгляд на собственную черную рубашку на плечах девушки. По затылку побежали мурашки, предвестники беды. Большой беды. — Мерлин, прошу тебя… только не говори, что мы… что мы переспали… Пожалуйста, только не это! — Грейнджер в ужасе на него уставилась и тихо прошептала: — Я же не могла… вот так… с тобой… Искорки смеха как ветром сдуло из серых глаз. Малфой сжал челюсти и надменно вскинул подбородок. От него ощутимо повеяло холодом. — Не слишком ли ты высокого мнения о себе, Грейнджер? Можешь расслабиться. Ничего не было, ты… «Грязнокровка!» — выкрикнул в голове голос. И она дернулась, словно получила пощечину. Действительно. Как она забылась настолько, что допустила мысль, что Малфой переспит с грязнокровкой. Переспит с ней. — … не в моем вкусе, — закончил свою мысль Драко. Прищурился, словно обдумывая что-то, и вкрадчиво продолжил. И этот тон не сулил ничего хорошего: — Но ответь мне, Грейнджер? У тебя просто давно не было хорошего секса? Или ты хотела именно меня? А может, сразу и то, и то? Не было секса, и хотела меня? — Что?.. — То, что я сказал, что мы не переспали, не значит, что ты этого не хотела и не делала к этому никакие шаги. Так скажи мне, Грейнджер? Какой правильный ответ? Первый, второй или третий? Он с примесью какой-то злобы посмотрел на нее в упор, и она почти вскрикнула, чувствуя грубое вторжение в свой разум и наблюдая подсунутую ей ужасную картину: они стоят у каких-то книжных полок, она делает шаг к слизеринцу, тянется ладонью к его шее, явно желая притянуть его к себе и поцеловать, а он резко перехватывает ее руку и отстраняется. — Убирайся из моей головы! — закричала Гермиона, с силой выталкивая сознание легилимента. — Достаточно! «Сука-сука-сука!» — подсознание явно все больше страдало синдромом Туретта, а еще требовало бежать, роняя туфли. Если вчера ей отчаянно не хотелось возвращаться домой, то сейчас она мечтала о том, что закроется в своей квартире и никогда больше не покинет ее до самой смерти. Драко, прищурившись, опять расслабленно наблюдал за ней, ожидая дальнейшей реакции. Ну уж нет, хватит с нее и вчерашней истерики. — Спасибо за гостеприимство, но мне пора. Убери собаку, — процедила она и, когда ничего не произошло, чуть более громко добавила: — Пожалуйста. Я боюсь крупных собак. Отзови ее. Малфой пожал плечами. — Зевс, ко мне, — и удивленно хмыкнул, когда Гермиона уверенно откинула одеяло, открывая взгляду обнаженные бедра, спокойно встала и направилась к своей одежде, висящей на стуле. Пусть смотрит. Она не станет смущенно закрываться, словно школьница. Запихнула лифчик и блузку в сумочку, благо палочка нашлась валяющейся рядом, позволив их немного уменьшить, и спокойно принялась надевать юбку, заправляя в нее широкую рубашку. Упрашивать его выйти, чтобы она смогла переодеться, она тоже не станет. — Не вернешь? — насмешливо покачал головой парень. Мерлин, еще одно его слово, и она точно приложит его Авадой. — Сову вышлю, не переживай. — Влезла в туфли и откинула назад волосы, распрямляясь. При попытке аппарировать почувствовала, что на квартиру наложены антитрансгрессионные заклятия. — А теперь покажи мне, где здесь выход. — Что, даже на завтрак не останешься? — Его губы растянулись в очаровательной улыбке. — А что на завтрак? — вызывающе вскинула голову Гермиона, с мелочным удовольствием наблюдая, что он явно растерялся, не ожидая этого вопроса и подбирая ответ. — Как насчет омлета и чая? — Нет, спасибо. Терпеть не могу омлет и не люблю чай. Предпочитаю кофе. А теперь покажи мне выход. — И удовлетворенно последовала за ним. Слава Годрику, хоть замолчал. Драко открыл дверь на крыльцо и преувеличенно галантно махнул рукой. Девушка вышла и огляделась. Какой-то ближайший пригород Лондона, судя по всему. — Грейнджер. Она обернулась, и Малфой ей нахально подмигнул. — Еще увидимся. «Мерлин, надеюсь, что не в этой жизни». И с громким хлопком трансгрессировала в свою квартиру. *** — Глотик, прости, пожалуйста! Я тебя сейчас покормлю! — Под истошный вопль кота Гермиона бросилась на кухню. Истерика по поводу произошедшего за последние сутки могла еще подождать, а голодный кот — нет. Пока она насыпала корм в миску, в голове мелькнуло: «А откуда у Малфоя вообще доберман? Он не особо похож на любителя животных в принципе. Да и людей». У нее по умолчанию была установка, что если человек любит животных, то что-то хорошее в нем точно есть. Но сейчас эта логика немного давала сбой, и девушка отмахнулась от этой мысли. Других проблем хватало. Закинула в рот таблетку от головной боли, запив ее целым стаканом воды. Вспомнила про свой мобильный, бросилась к сумочке и выудила его вместе со злосчастным лифчиком. Телефон был разряжен, ну конечно. Воткнула в него лежащую на тумбочке зарядку и осмотрелась вокруг, вспоминая, что от нее вообще-то должен был вчера съехать муж, забрав свои вещи. Вздохнула. Видимо, Рон решил забрать только самое необходимое, рассчитывая на перемирие и скорое возвращение обратно. Ну уж нет. Можно сколько угодно корить себя тем, что пропадая сутками на работе, ты несколько виновата в том, что муж завел любовницу, но она чувствовала, что это ощущение надо было сразу гнать от себя подальше ссаной тряпкой. Так, как он, не поступают. Так никто не имеет права поступать, особенно после того, сколько их связывало. И уж тем более иметь наглость приводить любовницу домой, а не снять хоть самый дешевый номер в отеле, предпочтя бесплатно потрахаться на ее дорогущем постельном белье. Грейнджер хмыкнула: «Надо же, тебе муж изменил, а тебя волнует в первую очередь оскверненное постельное белье». Не только постельное белье. Осознание масштаба того, насколько сильно она тащила на себе этот брак, наваливалось только сейчас. Можно сколько угодно было считать себя переродившимся фениксом и научиться быть на работе одновременно жесткой беспринципной сукой и при этом начальницей, которая нравилась своим подчиненным, потому что она смогла расчетливо выстроить правильную модель отношений и подобрала грамотную дозировку кнута и пряника. Но какой в этом всем был смысл, если по факту дома она превращалась в обычную курицу, которой нужно было обслужить своего мужа? Потому что как минимум еда всегда должна была быть домашней как у мамы, а не из магазина или ресторана. Это начинало казаться до нелепого абсурдным и вызывало запоздалую злость. Даже с учетом почти всемогущей, храни ее Мерлин, магии, Рон не утруждал себя по дому ничем. К его работе у нее тоже время от времени возникали вопросы, хотя как верная жена она поддерживала все его рассуждения касательно разных грандиозных планов, ради осуществления которых, оказывалось, надо тоже трудиться. Сама она прогрызла себе путь до начальника крутого отдела в Министерстве магии, а Гарри так же быстро строил свою карьеру мракоборца там же. Ее мужу офисная работа казалась скучной, частые командировки, как у их совместного лучшего друга, тоже не прельщали. И как-то все за последние полгода окончательно вошло в уровень стагнации или, точнее, болота. И сейчас Грейнджер, хмуря брови, думала, в какие же коробки впихнуть его оставшиеся вещи. Решение оказалось простым и гениальным. Она даже порадовалась, что не успела привести в исполнение угрозу выжечь тут все дотла. Легким движением палочки направила к себе синюю простыню, наволочки от подушек и пододеяльник, на лету трансфигурируя это все в коробки, не потрудившись убрать цвет и атласность оболочек перевозки. Красиво и элегантно. С жирным таким намеком. Следом в эти коробки полетели без разбору все вещи Рона, моментально уменьшаемые на ходу. Почти сразу раздался звон чего-то бьющегося. «Ой, какая досада, — с сарказмом подумала девушка, сваливая дальше в кучу его любимые диски с музыкой и придавив это все парой гантелей, которые она даже не стала уменьшать. — Ой, что-то хрустнуло. Кстати, метла, сломанная пополам, наверняка тоже влезет в ту большую коробку. Надо будет не забыть проверить». Закончив сваливать в коробки все, до чего она могла дотянуться, устало выдохнула, отодвигая взмахом собранное барахло в угол комнаты. Осталось это как-то только отправить в «Нору». Или попросить Джинни забрать пожитки Рона к ним с Гарри в кладовую. До востребования, так сказать. Джинни! Гермиона метнулась к телефону и включила его, нетерпеливо ожидая загрузки. Валом посыпались сообщения и уведомления о пропущенных звонках. И следом сразу же входящий звонок. Джиневре явно пришло уведомление, что абонент снова в сети. Грейнджер сняла трубку, но не успела даже открыть рот, как в ухо рявкнул голос подруги: — Мать твою, ты жива вообще?! Если да, то очень хорошо, потому что я тебя как раз убить собираюсь! Ты в порядке?! Почему ты не отвечала на звонки, а потом выключила телефон? Девушка усмехнулась: — И тебе привет. — Что значит, и тебе привет?! Сначала ты не брала трубку, потом телефон оказался вообще выключен. Я уже ехать домой к тебе собиралась! Ты дома? — Да. Уже да. А телефон просто разрядился. — Что значит уже? Где ты была? И что у вас с Роном? Мы вчера с Гарри направились в Нору навестить моих родителей, а вечером появился Рон и что-то невнятно мямлил про то, что вы сильно поругались и он пока там поживет. Грейнджер поморщилась. — Позже расскажу. Мне сейчас нужно привести в порядок кое-какие дела, а вечером приезжай, если хочешь. — С вином? Гермиона хмыкнула: — Знаешь, с сегодняшнего дня я вообще не уверена, что мне стоит пить. Джиневра помолчала, а потом резюмировала: — Значит, точно с вином. Полумна, кстати, тебя тоже искала. — И ее бери, — вздохнула Грейнджер. — Я не уверена, что у меня хватит сил рассказывать дважды произошедшее. — Ладно. Но я все равно тебя прибью. Ты меня очень сильно перепугала тем, что не брала трубку. Не делай так больше. — Хорошо. Вечером обсудим. Сейчас у меня, правда, есть дела. — Окей, — пробурчала Джинни, — к семи будем. Гермиона положила трубку и задумалась. Очень хотелось броситься на кровать и как следует выплакаться ото всего произошедшего. Но в душ хотелось все-таки больше, а значит истерика опять откладывалась. По пути в ванную проверила холодильник. Оливок нет, сыра нет. Девочки будут, вино будет. Значит после душа еще следовало сходить в магазин, а уже потом рыдать. Зайдя в ванную, она долго смотрела на себя в зеркало, украдкой от самой себя один раз уткнувшись в ворот черной мужской рубашки. Рубашка пахла исключительно чистотой. Ни намека на тот запах, который она вчера почувствовала, когда он сделал шаг вперед к ней, но все-таки не чтобы обнять, а парно трансгрессировать. Что-то хвойное, что-то цитрусовое, что-то запретное. Чертов он, о котором она не смела думать, в ужасе еще в школе коря себя за мысли о нем. Она же не могла. Самый неправильный выбор. Самое неправильное решение. Они всегда были друг другу никем. И если даже с шестого курса он перестал называть ее грязнокровкой, то она все равно оставалась не в его вкусе. Стоило ли об этом переживать, если они вчера даже не должны были столкнуться. Ей бы следовало сейчас рыдать от нескольких потерянных лет отношений, включающих в себя девять месяцев брака. Она опустилась на пол, прижавшись спиной к стене, и все-таки безудержно расплакалась, сама до конца не понимая, отчего именно.