Майский вальс

       «Дорогой…» Антон задумался, крепко закусив щеку изнутри. На самом деле, они не были прямо так уж близкими друзьями, чтобы обращаться так фривольно. Слово сразу же было зачеркнуто, а рядом написано заново:        «Арсений…» Антон снова задумался. Стоило ли оставить так, или с его стороны это все же было слишком самонадеянно и смело, и стоило добавить столь привычное отчество? Шастун помялся в сомнениях ещё пару секунд и все же написал:        «Арсений Сергеевич!» Да, так определенно выглядело лучше. Не настойчиво, не самонадеянно, аккуратно, четко и по делу — как и все письма Попова, которые Антон в последнее время получал все меньше. Парень перечитал обращение пару раз подряд и, оставшись полностью довольным, кивнул своим мыслям, заново смочив химический карандаш, любезно одолженный Генрихом на пару минут. Сейчас все же был канун нового года, а потому письма домой все стремились написать как можно быстрее, чтобы к празднику те нашли своих адресатов. Письмо маме с сестрёнками уже лежало рядом, аккуратно запечатанное и терпеливо ожидающее своего часа. Те, в свою очередь, в конце ноября писали о том, что они, несмотря на то, что находятся в блокаде, в полном порядке, что заставляло Антона всякий раз недоуменно хмуриться — родные всех его товарищей, которых войной занесло в Ленинград, еле сводили концы с концами, доедали последние запасы с лета, мучились в бомбоубежищах и мечтали поскорее умереть, только бы не чувствовать голода и начинающихся морозов. Но мама с сестрами уверяли его, что им хватает не только еды, но и теплых вещей, что, признаться, все же вводило Тошу в состояние легкого диссонанса — он не знал, переживать ему за них как главе семейства, или нет.        — Тох, чего задумался? — с заметным немецким акцентом спросил Генрих, присаживаясь рядом с товарищем и доставая свой новенький ППШ. Убивать ему совсем не нравилось, он был против этого и на родине, в Риге, когда дядя Вилли, будучи штандартенфюрером в Вермахте, принуждал его воевать во славу Рейха, но тогда Генрих, быстро попав в немилость гестапо, связался с советскими разведчиками и с огромным удовольствием перешел на сторону СССР. Здесь ему было спокойнее даже несмотря на постоянные и достаточно изнурительные допросы по началу, с которыми было решено покончить сразу, как только юный Шварцкопф рассказал в мельчайших подробностях о делах своего дяди, а также о планах Германии, о части которых он был в курсе. Генриху поверили, но его фамилию все же держали на карандаше в случае чего. Антон тяжело вздохнул, дернув плечами — он знал, что у друга своих проблем куча, не считая того, что он воевал против своих же, а потому говорить о своих переживаниях, которые по сравнению с такими глобальными ему казались совершенно ничтожными, ему совсем не хотелось.        — Да так, думаю, что… начальству написать, — он прочистил горло, замявшись перед назначением адресата. За это время, которое они были знакомы с Арсением, у Антона накопилось достаточно много вопросов к нему, причем, как общественного, так и личного характера. К примеру, зачем он ему был нужен, или, например, чем думает высшее руководство, когда бездумно посылает в атаку абсолютно все силы, имеющиеся на данный момент вместо того, чтобы зализать раны и первое время держать оборону. В последнее время Антон вообще стал очень часто ловить себя на мысли, что он даже не представляет, какой властью обладает Арсений, который в разгар военных действий умудрился найти для него солнечные очки по совету врача из госпиталя, приехать лично на линию фронта и найти его в окопах, чтобы передать действительно необходимую для Антона вещь. Все, абсолютно все, что делал Попов, не укладывалось у Антона в голове и вместе с тем создавало чересчур таинственную ауру вокруг Арсения, ведь тот даже в письмах никогда ничего не рассказывал ни о себе, ни о своей службе. Хотя, с другой стороны, кто Антон вообще такой, чтобы с ним делился такими подробностями человек, являющийся буквально правой рукой товарища Сталина. Генрих улыбнулся, кивнув и похлопав товарища по плечу. Такие муки при написании писем начальству были ему знакомы, как никому другому, а потому он просто решил оставить друга наедине с листом бумаги. Антон еще тяжелее вздохнул и в пятый раз перечитал написанную строчку обращения. Сжав между пальцев химический карандаш, он снова смочил его, а затем занес над бумагой.       «Дела у меня идут хорошо. У маменьки с сестрами, вроде бы, тоже. Хотя у них точно что-то не так, но они не говорят, что… Неделю назад получил похоронку на отчима. Мать, верно, тоскует сильно там, в Ленинграде, но мне тоже этого не говорит, расстраивать не хочет.» Антон тяжело выдохнул, поджимая губы и плотно закрывая глаза. Он устал. И устал, казалось, смертельно. Внутри уже не осталось прежнего запала, с которым он шел на фронт в июне. Вместо него где-то в районе сердца, ну, или же там, где должна быть «душа», зияла огромная, выжженная тысячами залпов орудий и уже покрытая пеплом дыра, а из чувств остались только ненависть, злость и вместе с ними какое-то неясное смирение, мертвое спокойствие, которое по началу его ужасно пугало, но сейчас стало таким же товарищем, как Генрих или Димка Позов, которых вместе с ним турнули из авиации (причем Антон подозревал, что это случилось с «легкой» руки Арсения Сергеевича). Но там же, где-то в районе сердца, в неаккуратно пришитом внутри кармане гимнастерки, он носил старую и потрепанную фотографию своего покровителя, которому каждый месяц так исправно старался писать письма. И, признаться, только это — ну, и, может быть, пара воспоминаний о доме, которых с каждым боем, как ни странно, становилось все меньше, — и держало его на плаву, не давало броситься под перекрестный огонь и стать одним из безымянных героев, которых потом похоронят в братской могиле. Почему-то мысли о том, как, должно быть, хорошо и безопасно в объятиях Арсения Сергеевича, не давали Тоше спать уже почти месяц, а память снова и снова подкидывала в эту топку воспоминания о его крепких и таких надежных руках, которые были его единственной связью с внешним миром тогда, в сентябре. Антон привычно списывал это на обычную благодарность, но в последнее время он все четче начинал осознавать, что, к примеру, Димке, который пару раз прикрывал его на поле боя и спасал ему жизнь, он был благодарен не так. Пальцы так и рвались написать какие-то пустые капризы вроде «я скучаю по тебе» или «я устал от этого всего, сделай так, чтобы война закончилась», но Антон всякий раз одергивал себя и свои мысли, понимая, что это звучит слишком уж тупо и по-детски, а казаться таким Арсению он совсем не хотел. Если уж и говорить о чувствах, то напрямую и лично, как бы это ни было сложно. Он, все-таки, солдат, а на войне слабости не терпят.       «Когда увидимся лично, хочу рассказать вам один случай, приключившийся со мной на этой неделе. Забавная вещица, вы мне не поверите… Но, все потом, сейчас это не так важно. Верю и надеюсь, что у вас все в порядке, а не пишите мне оттого, что я вам изрядно надоел…» На этих словах сердце больно кольнуло, а пальцы сжали карандаш чуть сильнее. Верить в это не хотелось, но других объяснений такому длительному перерыву между письмами — крайнее он получил в начале ноября, когда вместе с полком уходил с парада на фронт, — он, к собственному сожалению, найти не мог. Он снова смочил карандаш и занес его над бумагой, чтобы закончить письмо, но почти тут же услышал такой знакомый и действительно желанный сейчас голос за спиной.        — Антош… Повернешься? — тяжело выдохнув и явно получив от этого болезненные ощущения, спросил Попов. Отразив нападение вместе со своей танковой дивизией на Калининском направлении, Арсений почти сразу же направился на Юго-Западное крыло фронта, чтобы проконтролировать действия танковых войск и в случае упадка боевого духа помочь солдатам. Участвовать в сражениях ему строжайше запретил сам Сталин, поскольку ему первому доложили о полученном ранении Арсения в конце ноября под Москвой, а своими людьми главнокомандующий дорожил. Антон закусил губу и осторожно повернулся, внимательно оглядывая сначала лицо мужчины, а затем опуская взгляд на его перебинтованные ребра и левую руку. Почувствовав, как сердце пропустило пару ударов, а затем больно кольнуло, он судорожно выдохнул. В реальность этого момента ему попросту не верилось, почему явно в поиске помощи он посмотрел на веселое лицо Генриха, которое мелькнуло за спиной Арсения, но тот этого как назло не заметил, усаживаясь за стол, так заботливо накрытый хозяйкой дома.        — Ты… Вы… — он свел брови домиком, чувствуя, что у него есть еще пара минут до того, как из глаз польются столь ненавидимые им слезы как результат от неожиданности встречи и навалившегося груза. — Что… Что произошло? — уже задав вопрос, Антон осознал, насколько он был тупым, особенно в формате войны. Ранения здесь были обыденностью, к которой они уже все давным давно привыкли. Арсений мельком улыбнулся какой-то ласковой улыбкой. Радость от встречи перекрывала собой все ограничения, которые выставлял Попов сам себе ежедневно, а сейчас, когда он был самый старший по званию, расслабленность в этом отношении настигла как-то сама собой. Он попытался развести руки в стороны, но вышло это с огромным трудом и явно чересчур болезненно для Попова — ранение было не свежее, но слишком неприятное, да и заживало слишком долго.        — Да так, шальная пуля, не переживай, — отшутился он, чувствуя, как где-то внутри разливается тепло от осознания того, что Антон даже слишком уж заметно переживает за него. С этими чувствами к Тоше, с желанием обнять его, прижать к себе, защитить от всех несправедливостей, происходящих прямо здесь и сейчас, он смирился, казалось, уже давным давно, но только вот с каждым днем разлуки ощущение, что это все мало того, что невзаимно, так еще и придумано просто на почве обстоятельств и долгого одиночества, росло практически в геометрической прогрессии. Страх быть отвергнутым (кстати говоря, в очередной раз) останавливал от того, чтобы писать письма Антону каждый божий день, но одного взгляда в его глаза сейчас, при личной встрече, оказалось достаточным, чтобы дать пионам радости и счастья где-то внутри распуститься огромными и пышными бутонами по всей грудной клетке. Антон почувствовал трепет в груди и желудке, который передался и ладоням, начавшим так не вовремя слегка подрагивать. Может быть, это те самые пресловутые бабочки, о которых товарищи постоянно говорят, когда описывают своих девчонок, которые остались в тылу? Антон явно не был в состоянии сейчас дать ответ на этот вопрос, но, честно говоря, он был счастлив прямо в эту секунду, почему он даже не задумался о том, что вот так бросаться на шею «начальства» вообще ни разу не нормально. Он в долю секунды оказался рядом с Поповым и крепко прижался к его груди, смущенно пряча нос где-то у него на плече. От шинели Арсения приятно пахло морозом, костром и явно не одной напряженно выкуренной сигарете. Думать о… Да вообще думать Антону сейчас совсем не хотелось, а стоило ему почувствовать прикосновение той самой крепкой ладони мужчины (правой, разумеется) к своей спине, так самые последние мысли о приличиях расплавились как будто под гусеницами очередного танка. Наконец-таки стало спокойно, о чем Антон мечтал последние месяца три.        — Можно на «ты», — тихим шепотом сказал Арсений на ухо юноше, молясь, чтобы тот не заметил чересчур быстрого сердцебиения в грудной клетке, которое выдало бы его лучше и быстрее всяких слов, о которых ему явно следовало подумать. Обнимать Антона сейчас было самым главным, но вместе с тем и потайным желанием Арсения, так что ему равно как и Тоше слабо верилось в реальность этого момента. Когда тот отстранился, слишком уж смущенно и даже как-то нервно краснея, Арсений с легкой улыбкой оглядел его лицо, неволько вспоминая, как оно по-детски ласково улыбалось со всех фотокарточек, которые лежали у него в кабинентном столе в Москве. — Все в порядке? — также тихо спросил он, немного помолчав и с легкой тревогой заглянув в такие светлые и безумно невинные глаза Шастуна, так посветлевшие с первой встречи. Антон совершенно не ожидал такого отношения к себе из-за непривычки, но все же согласно кивнул, затем отводя явно счастливый взгляд за спину Арсения. Ему хотелось рассказать абсолютно все, поделиться всем скромным имуществом, которым располагал на данный момент, познакомить со всеми товарищами, о которых он неоднократно писал Арсению в письмах.        — Знаешь… Мне так много надо тебе рассказать, — задумчиво проговорил он, затем также счастливо заглядывая в такие мягкие лазурно-синие глаза Попова, которые, казалось, сейчас были увлечены только им одним, что, признаться, Антону очень льстило. Сейчас даже война отошла на второй план, о чем они вдвоем мечтали с самого ее начала. — Помнишь, я тебе писал о Генрихе? Это он, вот, знакомься! — усталость, навалившаяся на Антона за последнюю неделю, быстро сменилась былым июньским запалом, что, по правде говоря, не могло не радовать Арсения. Он постарался сдержать улыбку, чтобы поприветствовать товарища Антона, который спешно встал из-за стола и протянул руку для знакомства.        — Приятно познакомиться, товарищ Шварцкопф, наслышан о вас, — он пожал сухую ладонь немца, затем ответственно ему кивнув и как бы намекнув этим на то, что он определенно точно еще месяцев пять назад узнал о нем досконально все, ведь оставлять на тот момент своего просто подопечного с кем попало он явно не мог. Генрих еле заметно кивнул в ответ, немного испуганно оглядев Арсения и явно поняв все, о чем тот промолчал. С высшим руководством страны ему контактировать еще не приходилось. Арсений усмехнулся этому и перевел взгляд на Антона. С ним правда нужно было поговорить слишком о многом, но слова как будто не хотели выходить наружу, заставляя мужчину просто внимательно оглядывать такого по-детски счастливого юношу и мягко, но все же чуточку покровительственно улыбаться ему в ответ, уже спокойно размышляя о том, что нужно было с ним обсудить.        — Антош, я хотел поговорить с тобой, — тихо начал он, затем кинув внимательный взгляд на Генриха, который вертел в руках собственную шапку. — С глаза на глаз, товарищ Шварцкопф, — чуть с большим нажимом проговорил он, продолжая напряженно наблюдать за немцем, который прочистил горло, спешно накинул шинель на плечи и также быстро ретировался из дома, по пути зашелестев самокруткой. — Отлично… Так вот, Антош… — Арсений наконец сел на лавку, сняв шапку и положив ее на стол. Он устало выдохнул и кивнул Тоше на место рядом с собой, расстегивая шинель и втягивая носом теплый и такой домашний воздух. Заметив легкий испуг юноши, когда тот сел рядом, Арсений улыбнулся ему чуть шире. Касаться его сейчас он не мог представить себе возможным. — Не бойся так, я с хорошими новостями. Две из трех танковых групп фрицев мы разбили, осталось ваше направление, но и здесь по сведениям разведки враг отступает, — сказал он, замечая в таких полюбившихся глазах скромный вопрос, что это все значит, и как это все понимать. Арсений улыбнулся еще шире, облокачиваясь спиной о такую теплую печку сзади. — Мы защитили Москву, Тош. Осталось отбросить вермахт на вашем направлении, но это уже задача не пехотинцев, — он кивнул, затем все же осторожно взяв худенькую ладонь юноши в свою и слегка ее сжав. Антон слышал эти слова как будто сквозь толщу воды. Поверить в неожиданный успех после полугода непрерывных неудач казалось почти невозможным, а нахождение Арсения в такой непосредственной близости и уж тем более его прикосновения вообще вносили в эту информацию долю абсурда. Антон осторожно выпутал свою ладонь из такой удивительно теплой руки мужчины, затем закрыв лицо, поскольку так неконтролируемо побежавшие по щекам слезы очень хотелось скрыть. Он не любил показывать слабость, но сейчас почувствовал четкую необходимость в получении эмоциональной разрядки, поскольку он действительно слишком уж устал за это время брать на себя ответственность за всех, кто находится рядом, да и вообще за страну. Он был слишком молод, и, как и предполагал Арсений еще в самом начале их знакомства, ужасно не готов, да и не пригоден к войне. Арсений поджал губы — он прекрасно понимал все эмоции Антона сейчас, а потому внутреннее желание и даже необходимость защиты этого юноши возросло сразу в несколько раз. Таким как Антон на войне не место. Хотя, на войне вообще никому нет места. В этой мысли Арсений за эти полгода только утвердился. Он осторожно прижал Антона к себе, как бы разрешая ему выпустить наружу абсолютно все, что у него скопилось за это время, и Антон действительно воспользовался этим. Отняв собственные ладони от лица, он ткнулся носом в плечо Попова и, явно устав себя сдерживать, заревел сильно, навзрыд, закусывая губы и сжимая ладони в кулаки. За это время он потерял человека, который заменил ему отца, потерял многих товарищей, сам не раз попадал в госпиталь, находился в непозволительной дали от мамы и сестренок, которых любил всем своим огромным сердцем. Он научился никого в этом не обвинять, хоть и имел на это право.        — Я… Я очень устал, — немного успокоившись, наконец проговорил он, полными слез глазами внимательно оглядывая лицо Арсения и явно ожидая наткнуться на осуждение, но вместо этого заметив в них лишь искреннее понимание и желание помочь. — Когда это все уже кончится?.. — он знал, что ответа на этот вопрос нет, но почему-то сейчас почувствовал четкую необходимость задать его. В этот момент Арсений стал ему одним из самых близких людей, поскольку кроме мамы и сестер таких сильных истерик еще никто из его окружения не видел. Арсений тяжело вздохнул и пожал плечами, мягко проводя ладонью по плечу Антона. Поддержать его очень хотелось, но он понимал, что сейчас для Тоши будет лучше всего выговориться и выплакаться, чтобы эти эмоции нашли свой выход и больше не копились внутри, отравляя жизнь.        — Не знаю… Я делаю все возможное, — наконец сказал он, замечая, что Антон все же потихоньку успокаивается. Арсений, немного подумав, положил шапку на собственные колени и кивнул парню. — Вздремни. Все остальное обсудим после. Тебе надо отдохнуть, — серьезно, но вместе с тем как-то мягко сказал он, замечая, что Антон даже без тени смущения (видимо, после истерики на это уже попросту не хватало сил и энергии) послушно ложится на его колени, затем удобно устраиваясь и прикрывая глаза. Антон действительно заснул в считанные секунды, оставив Арсения наедине со своими мыслями, вьюгой за окном и тихоньким огоньком свечки на столе, что навсегда впечатается в память мужчины как признак безмятежности, спокойствия и тихой радости. Да, это была первая победа после полугода проигрышей, но впереди их явно ждала белая полоса.