Майский вальс

      Голодные чайки вились и кричали над Ленинградом, как посланники смерти. Арсений не любил чаек — он всегда находил их чересчур противными и наглыми, а сейчас их голодное лаяние где-то высоко над головой и вовсе наводило на самые мрачные мысли. Хотя, какие еще мысли могут быть в перекрытом блокадой Ленинграде?       Хорошим знаком это быть точно не могло, почему Арсений напряжённо нахмурился, доставая из внутреннего кармана гимнастерки потёртый порт-сигар, доставшийся ему от отца ещё в царские времена. Достав сигарету, другой ладонью он начал шарить по карманам в поисках спичек, но те остались в штабе мирно лежать на письменном столе, почему Арсений вновь тяжело вздохнул и бережно сложил сигарету обратно. Сейчас это был штучный товар не только в Ленинграде, но и в принципе на всем фронте, ну, а в тыл Арсению выезжать было некогда. Особенно за такой мелочью.       Он медленно шел по набережной канала Грибоедова, мрачно оглядывая полуразрушенные здания раненого города. Санкт-Петербург, а при нынешнем режиме, Ленинград, видел всю историю великой империи, при которой Арсений успел пожить. В начале века все менялось слишком стремительно, так что даже за те неполных четырнадцать лет, которые Арсений провел при царском режиме, он успел мало что вынести для себя в форму четко выраженной претензии, чтобы быть в ряду недовольных в 1917. Да чего греха таить, у него были товарищи с революционным складом ума, которые, в прочем, скоропостижно скончались ещё в начале 1930-х годов. Попов хмыкнул — сейчас бы Володя Маяковский на эти размышления сказал бы пару едких, но как всегда удивительно метких фраз, которые бы точно развеяли такое лирическое настроение. А ещё он бы дал прикурить — в его карманах всегда были спички про запас, чему Арсений нередко искренне удивлялся.        Здание Ленинградского Финансово-Экономического Института неприятно желтело напротив Банковского моста с позолоченными грифонами, что заставило Арсения болезненно нахмуриться. Когда-то там училась его бывшая жена, и воспоминания о семье достаточно ощутимо кольнули где-то в груди, что заставило мужчину немного удивлённо выгнуть брови — он был уверен, что там давным давно все мертво, как и на фронте. Ещё о чем-то поразмыслив пару секунд, Попов сильнее нахмурился и зашарил ладонью по гимнастёрке, отыскивая внутренний карман, в котором зачем-то постоянно таскал с собой письма Антона. Фотографии, к сожалению, занимали слишком много места, а свернуть их для Арсения было просто непозволительно, и поэтому они почетно лежали в ящике письменного стола в кабинете в Москве. Для сохранности, конечно же, запертого на ключ.       В одном из недавних писем — скорее всего, в том, которое он получил почти сразу же после встречи в госпитале, — Антон писал адрес, куда расквартировали его семью в Ленинграде, и то, что мать с сестренками знают об Арсении исключительно как о неком благотворителе из высших кругов и, несмотря на блокаду, всегда готовы принять его у себя (в рукописном детским почерком тексте даже звучали громкие слова о том, что «это было бы честью» для них). Дом семьи Антона, если верить его словам, находился как раз на Набережной канала Грибоедова, в бывшем общежитии Института, почему Арсений, дойдя до нужного места и ещё раз сверив адрес и описание в письме с реальностью, кивнул своим мыслям и направился к парадной.       Ноги как будто сами помнили дорогу — Арсений не раз тут бывал, когда ухаживал за бывшей женой, они даже жили тут первое время после свадьбы. То время и впрямь было золотом воспоминаний, которое теплом отдавалось в мертвой равнине души, но в один момент начальство распорядилось о переводе, и с тех пор счастье как будто сдуло осенним промозглым ветром ноября.       Быстро поднявшись на четвертый этаж, он выдохнул и остановился перед нужной дверью. Оттуда веяло привычным на войне холодком смерти, что заставило Арсения слегка поёжиться и немного помедлить со стуком. В парадной была мертвая тишина, из каких-то квартир доносился сладкий трупный запах, который достаточно быстро вернул Попова в реалии войны, а за заклеенными от ударных волн и знатно побитыми окнами вновь слышался лай голодных чаек. Арсений прочистил горло и, взяв себя в руки, все же постучал в дверь, молясь, что ему кто-то все-таки откроет, и ему не придется лично сообщать Антону о смерти его семьи.       Спустя мгновение дверь открылась, и Арсений сразу же увидел бледную и до ужаса худую женщину. Её щеки были впалыми, как и глазницы, четко очерченные натянутой кожей с пигментными пятнами, а в самих глазах — они были приятного медово-золотистого оттенка — застыло выражение боли, но вместе с тем горестного принятия смерти.       — Здравствуйте… — еле слышно проговорила она, немного испуганно оглядывая лицо молодого мужчины с седоватыми висками. Кинув взгляд на его погоны, женщина заметно напряглась, и испуг вмиг сменился пустотой. — Нас выселяют, да? — уже шепотом спросила она, поджимая губы и сильнее кутаясь в шаль на плечах. В глубине квартиры был слышен задорный смех девчонок, и Арсений решил, что мать ещё им не сообщила о чем-то, что так испугало её саму.       Арсений нахмурился и, прочистив горло, отрицательно качнул головой.       — Нет, что вы, — он тут же замолчал, тоже поджимая губы и совсем не зная, как продолжить диалог, с чего начать представление себя и о чем вообще говорить с человеком, который только что, судя по всему, понес утрату. — Антон… Антон писал, что вы знаете меня, — как-то неуверенно проговорил он, затем мысленно хлопнув себя по лбу. «Что ты мямлишь, как девчонка?» — пронеслось в голове, и Арсений тут же выпрямился и снял фуражку. — Попов Арсений Сергеевич, начальник автобронетанкового управления РККА и заместитель наркома обороны СССР. Прибыл по личной просьбе навестить вас вашего сына, — четко отрапортовал он, затем вновь внимательно оглядывая лицо женщины. То прояснилось мягкой материнской улыбкой. Арсений невольно отметил, что Антон улыбался точно так же, что не могло не заставить его улыбнуться в ответ.       — А, так вы от Тоши!.. Ой, что ж мы на пороге-то стоим, проходите! — сразу же сказала она, пропуская мужчину в квартиру и закрывая за ним дверь. Внутри и впрямь было холодно, что Арсения совсем не удивило: главные по дому драли денег со всего, даже с предоставления печек в квартиры, где еще были живы дети. Он вздохнул и качнул головой, поджимая губы. Всё в этой квартире напоминало о начале супружеской жизни около лет пятнадцати назад, поскольку планировка везде была одинаковой, но от мрачных и явно болезненных воспоминаний его избавили девчонки, сразу же подбежавшие к незваному гостю.       — Привет! А ты друг Тоши, да? — задорно и весело спросила, судя по всему, младшая, крепко прижимая к себе тряпичную самодельную куколку и внимательно вглядываясь в глаза Арсения. Тот сразу же почувствовал, как к горлу подступает ком, а нос начинает неприятно щипать, что четко говорило о скорых слезах. Сердце больно кольнуло от мыслей о дочке, которая так и не смогла с ним увидеться, и сейчас, скорее всего, была в безопасности. Во всяком случае, Попов очень хотел в это верить. Он сел на корточки и медленно кивнул, так же внимательно разглядывая девочку. Та была, казалось, еще худее, чем мать, да и глаза выглядели болезненными, но бледные губки растянулись в радостной и совсем невинной улыбке, а светлые и тоненькие косички весело спускались ну худенькие плечи. — Я Ксюша, а это Ира, — она улыбнулась и кивнула на сестру, которая к мужчине относилась явно настороженно: подходить ближе, чем на три больших шага боялась, а любопытный взгляд сразу же прятала, стоило Арсению посмотреть на неё. Ира, судя по всему, старшая, выглядела чуть лучше, чем Ксюша, но серьёзный и взрослый не по годам взгляд выдавал печальное понимание всего ужаса ситуации.        Арсений снова задумчиво кивнул, затем все же заставляя себя натянуть приветливую — насколько это было сейчас возможно — улыбку.        — Да, друг, — ответил он, немного помолчав и явно взвесив пару мыслей у себя в голове. Вопрос, затрагивающий отношения его и Антона, для Арсения всё еще оставался открытым, но факт того, что душа начинала ныть в долгом отсутствии писем юноши и незнании того, что с ним, и где он, тоже был правдивым. Во всяком случае, обдумать это точно стоило позже и не на коленях перед сестрами Тоши. — Я Арсений. Приятно познакомиться, — он протянул Ксюше ладонь, зная, что дети любят, когда с ними обращаются, как со взрослыми. Девочка пожала руку с радостью, видимо ощущая от мужчины такую необходимую им троим сейчас силу. Ира руку жать не стала, задумчиво закусывая губы и прячась за юбку мамы. Люди в военной форме (все, кроме Антона и отца) не внушали ей доверия.        Арсений кивнул своим мыслям и встал, затем почувствовав за спиной вес сумки с провиантом, который ему выдали на время командировки в Ленинград на фронте в районе Ладоги. Попов знал, что он сам спокойно может перебиться краюшками хлеба, а потому без раздумий решил оставить все продукты семье Антона, понимая, что девчонкам необходимо питаться нормально, а не одним куском хлеба в 300 гр на всю неделю. Молча он раскрыл сумку, и вскоре на столе появились три банки сгущенки, четыре консервы с тушенкой и килькой, а еще две целых буханки черного хлеба.        — Это вам. Девочкам нужно есть, у меня у самого дочка… — он снова прочистил горло, глядя на очень удивленное лицо женщины. — В прочем… Не так важно. Я партийный работник, приближенный к товарищу Сталину, голодным не останусь, так что примите это от меня, прошу, — опередив всевозможные отказы со стороны женщины, сразу сказал он и кивнул, задумчиво глядя на девчонок, которые радостно взвизгнули и подбежали к столу, чтобы поближе посмотреть на продукты. Почти тут же Ксюша подлетела к Арсению и крепко обняла его, благодарно сжимая его гимнастерку ладошками так сильно, как только могла. Арсений тихонько усмехнулся и мягко обнял девочку в ответ, невольно сравнивая такие внезапные объятия, полные благодарности, с точно такими же, но уже от Тоши около двух месяцев назад. Они определенно были очень похожи.        Выпрямившись, Арсений снова оглядел женщину, которая, казалось, тоже была готова его прижать к сердцу, но стойко держалась, зная, что это совершенно не уместно. Он улыбнулся уже искреннее, чувствуя от родных Антона то самое тепло, которое было у него на душе только в часы, проведенные с собственной матерью в Омске, но, к сожалению, дома он не был слишком давно.        — Антона я по рекомендации врача распределил в пехоту в один из самых безопасных сейчас регионов, не переживайте, — немного помолчав, сказал он, понимая, что так оно все обстояло как раз два месяца назад, а как сейчас все было у юноши, он и сам не догадывался. Похоронок на него ему не приносили, и слава Богу. Этого Арсению пока было достаточно, хотя тревога по ночам все равно упорно протискивалась в его грудь. Но матери Тоши об этом знать было совершенно точно не обязательно. Женщина улыбнулась ему и кивнула, затем кинув грустный взгляд куда-то на кровать, весьма аккуратно заправленную для военного времени. Арсений прочистил горло и поджал губы, невольно проследив за взглядом женщины, и тут же почувствовал, как сердце ухнуло куда-то вниз.        Похоронка.       А что, если и ему принесли точно такую же, кинули под закрытую дверь кабинета в Москве? Что, если по мостовым Ленинграда уже мчался черный воронок, чтобы передать ему результаты наблюдения за командиром пехотной роты Шастуном Антоном Андреевичем? Что, если …?        Руки Арсения мелко затряслись, что он тут же постарался скрыть, и вопросительно заглянул в глаза матери Тоши, как бы спрашивая разрешения посмотреть такой тревожный документ с проклятыми черными буквами в заглавии. Та молча кивнула и закрыла лицо, видимо, собираясь с мыслями и силами, чтобы не передавать дочкам свой искренний страх вперемешку с горем. Арсений рвано выдохнул и, одним шагом преодолев расстояние, взял в трясущиеся ладони бумагу, быстро пробегая по строкам глазами.        «Ваш муж …» — дальше Арсений уже не читал, плотно закрыв глаза и уже легче выдохнув. Не сын. Он сглотнул вновь образовавшийся в горле ком и отложил бумагу в сторону, затем взглянув на женщину с огромным пониманием. Было ощущение, что эта уже пожелтевшая бумажка в один миг сблизила его с Антоном и его семьей, сделав его в одночасье как будто своей неотъемлемой частью.        — Не беспокойтесь, я позабочусь о вас и девочках, — немного подумав, тихо, но достаточно твердо сказал он, кивая своим мыслям и серьезно поджимая губы. — Поверьте мне, я сделаю все возможное, чтобы вам оставили эту квартиру. Каждый месяц буду присылать продукты и необходимые атрибуты гигиены, — он был настроен явно решительно, где-то глубоко в груди ощущая, что он обязан помочь близким Антона, как и ему самому. Пока ничем конкретным он не мог это объяснить, но ответ как будто уже крутился где-то в подсознании, так и норовя выскочить наружу.        Женщина не могла сказать ни слова, поскольку попросту не знала, как благодарить такого неожиданного покровителя, и за какие заслуги её сына перед ним она должна гордиться. Мысли в голове путались, выливаясь в одну огромную эмоцию крайней благодарности.        — Спасибо… Спасибо вам большое, Арсений Сергеевич, правда, — тихо проговорила она, прижимая дочек к себе и крепко целуя их то в щечки, то в макушки. Девчонки уворачивались от маминых нежностей, поскольку поцелуи были мокрыми и холодными — по щекам женщины слезы скатывались градом, и этого остановить она никак не могла. Арсений тихо усмехнулся, наблюдая за такой по-настоящему семейной картиной, и достал из кармана гимнастерки лист бумаги с карандашом, чтобы написать Антону письмо, но выполнить этого ему не удалось, поскольку почти сразу же послышался настойчивый стук. Попов тяжело вздохнул и, еще раз улыбнувшись женщине, прошел в прихожую и открыл дверь, с удивлением обнаруживая там своего подопечного из Москвы.        — Серёжа? Ты что тут делаешь? — тихо и явно непонимающе спросил он у мужчины за дверью, внимательно оглядывая сначала его, а затем и лестничную площадку. Вопроса, как он его нашел, возникать не могло, поскольку в этой структуре найти человека не было проблемой уж точно.        Матвиенко прочистил горло и, протянув начальнику телеграмму, выпрямился по стойке «смирно».        — Вам приказано через два дня быть в Москве для подмоги. Товарищ Сталин распорядился, — он кивнул на бумагу уже в руках Арсения, как бы говоря, что там подробно расписаны всевозможные возникшие вопросы. В следующую секунду Сергей встал уже вольно и умоляюще заглянул в глаза Попова. — Арсений Сергеевич, прошу вас, едем. Без вас командование не справляется, — еле слышным шепотом проговорил он и кивнул как бы в подтверждение своих слов.        Арсений, покрутив в руках запечатанную телеграмму и снова кинув взгляд куда-то вглубь квартиры, где девчонки радостно открывали банку сгущенки, осторожно улыбнулся. Грудь приятно грели письма Антона, а в мыслях были его множественные фотографии с фронта, которые дожидались его в Москве. Будучи символистом, он нашел некую интересную закономерность в том, что его неудачный брак начался и закончился в этом доме по Набережной канала Грибоедова. Воспоминания были болезненными, но необходимо уметь давать судьбе второй шанс. Арсений улыбнулся Сергею чуть шире и уже решительно кивнул.        — Едем.