Когда потухнет солнце

      Томас не мог уснуть не потому, что ему было страшно перед будущем — хотя здесь он нагло врал, ведь паника не утихала, особенно когда перед глазами показывались гигантские пустыни, где не было ни одного живого существа. Казалось, что всё вымерло равно за день до того, как подростки вылетели, и там, на земле, не будет даже и грамма свежего воздуха, который так нужен был парню в первые секунды этого хаоса. Он задыхался, но заставлял дать себе под дых, потому что нельзя было впадать в панику раньше времени — от этого не станет легче уж точно, только если в разы хуже. Естественно, юноша понимал это, но его извращённый мозг дорисовывал какие-то непонятные для него сюжетные линии, где в любом случае им не выжить из-за, можно сказать, конца света. Ну, конца человечества точно.       «А что, если там ничего нет? Только безжизненная пустыня и кактус по середине?» — вопросы крутились в его голове вихрем, разрастаясь сначала в большой монолог со своей больной головой, а потом превращаясь в крошечное существо, когда брюнет не мог найти рациональный ответ на свои же, черт возьми, вопросы. Он запутался ещё тогда, когда услышал голос девушки, но сейчас ему было в разы тяжелее: юноша чувствовал под рёбрами тревогу, кусающую его за душу и царапающую длинными когтями. Хотя, казалось, куда больнее то, оставалось только показать места, по которым нужно было рвать в первую очередь, чтобы парень задыхался от боли и собственной мелочности.       Томас был уничтожен своими же мыслями, а рядом тихо посапавший Минхо совершенно не мог спасти ситуацию, ведь это было невозможно — как можно отобрать лопату у того, кто так уверенно рыл себе яму, не обращая внимания на чужие слова — они такие бессмысленные в эту минуту, «лучше помолчите».       Парню хотелось ткнуть друга пальцем в плечо, проверить, а жив ли он вообще: вдруг это его фантазия. Ещё один проект ПОРОКа, из-за которого юноша получает шанс на светлое будущее, но рано или поздно его ждёт свет в туннеле, а потом отключка из-за сильных препаратов, потому что брюнета никогда никакое снотворное не брало — только та сыворотка от гривера, которая помогла вспомнить его прошлое.       А стало ли от этого легче?       Томас не сможет ответить. Наверное, это была его главная мечта, когда он впервые попал в лабиринт, — увидеть своих родителей. Вспомнить их, по крайней мере. Он не думал, что это будет так больно. И сейчас, пролистывая те секунды у себя в голове, парень готов протереть глаза пальцами, чтобы только стереть память себе ещё раз.       Кареглазый понимал действия Терезы.       Он, черт возьми, понимал действия докторов ПОРОКа, но не мог простить их за то, сколько по их вине умерло невиновных детей — Чак, например, или Бен, которого ужалил гривер.       Перед его лицом ещё стоит то бешеное лицо парня, который смотрел на него с таким звериным взглядом, пробираясь через него под душу, где сердце отбивало чечётку от страха за то, что будет. Томас всегда чувствовал всё, пропускал через себя, но в тот момент он понял, что это его последний день, последняя минута и последний вдох.       Набрав побольше воздуха в легкие, он аккуратно позвал подростка, надеясь, что тот просто не узнал его, но, когда тот двинулся в его сторону, как прокаженный, брюнет отчётливо понял, что сейчас кто-то из них должен умереть. И, конечно же, по иронии судьбы это будет он, Томас.       Воспоминания душили ещё сильнее, чем удавка на шее — петля, например, так давно ждавшая того часа, когда кто-то повиснет на ветке дерева. Брюнет кидал взгляд на нее, но всегда проходил мимо, потому что знал, что это не выход. По крайней мере, такое бы осудили где угодно, даже на небесах, если, конечно, они вообще существует. Разве может быть что-то после смерти?       Может быть, тьма? Та самая, которая полностью поглотила нутро брюнета. С ног до головы, залазя в орган, находящийся за грудной клеткой: ей удалось даже косточки пробить, оставляя болезненное месиво и надавливая на него каждый раз, когда парень занимался самоанализом.       «Ты реально думаешь, что этим стоит забивать себе голову?» — кричал внутренний голос, напоминая о том, что не стоит так резво раскапывать свою могилу, но юноша будто не мог иначе — он не мог больше делать фатальные ошибки, от которых скручивало душу ещё сильнее, чем когда ты смотришь на то, чего нельзя достигнуть.       Наверное, это глупо.       Томас даже уверен, что это неправильно: пропускать мысли о том, что всё становится хуже с каждым днём, в голове, но невозможно молчать, когда это очевидно. Один только Галли мог без страха говорить о том, что если солнце и взорвётся рано или поздно, то так нужно было, иначе человечество предложило бы уничтожать природу и себе подобных.       Вот только брюнет не убивал себе подобных — парень умело, с улыбочкой, играл в русскую рулетку, приставляя дуло к виску и делая каждый день новый выстрел.       Кажется, кто-то забыл положить несколько пуль в барабан.       Юноша знал, что это не честно. Знал, но делал так, как считал правильно, поэтому он сейчас тут — летит в сторону Жаровни, где его поджидает смерть со своей острой косой. Парень уже давно не видел свою любимую подружку, которая ходила рядом, кружила возле, но отступала ровно в тот момент, когда кареглазый терял кого-то дорогого.       Она не трогала его. Она мучила его, забирая того, кто не виноват в его действиях. Именно поэтому каждую ночь, когда в стороне можно услышать треск костра, парень смотрел на звезды, безмолвно спрашивая, за что его смерть так ненавидит и почему забирает тех, кто ему дорог. Но ночное небо молчало, отрывая частичку той боли, которая росла внутри, превращаясь в жгучие эмоции.       Апатия.       Томас чувствовал только тогда, когда это касалось его друзей, но в остальное время он лежал на одном месте, превращаясь в ничтожество по сравнению с этим огромным миром, умирающим у него на глазах, растворяясь в воспоминаниях, которых у него было мизерное количество. Он понимал, что это неправильно, но ему было плевать — его стеклянный взгляд говорил за себя. Один только Сэм, маленький мальчик, напоминавший ему Ньюта, заставлял его вставать и гулять по улице, собирая какие-то непонятные игрушки для его домика на дереве — они его сделали ещё тогда, когда прилетели в Тихую Гавань. «Мне нужно место, где я буду прятаться от шизов, если они доберутся сюда» — и после слов малыша брюнет провёл несколько часов за прочтением книг, как правильно держать молоток, чтобы не уничтожить свои пальцы, или какой болтик больше подходит.       Нервные срывы.       Их было мало, но, когда они случались, казалось, что где-то затряслась земля. В такие моменты он постоянно уходил в сторону леса, находя в спасательной тишине укромное место, где тебя никто не достанет. Ага, конечно никто, разве что Минхо, боявшийся за друга больше всего, хвостиком ходил за ним, резко появляясь в поле зрения и плюхаясь на дерево рядом, делая молчание давящим.       Вообще, можно пересчитать целый букет всего того, что произошло с Томасом за всё то время, когда он находился в Тихой Гавани. Парень не помнит, когда последний раз четко спал без этих вот «смертельных сцен», где его друзья на вечность закрывают глаза.       И только сейчас, когда в его жизни появился малейший шанс на спасение своей менталки, брюнет ухватился за неё всеми конечностями, делая что угодно, лишь бы быть ближе к своей цели.       — Выглядишь так, будто только что тебя кто-то сожрал и выплюнул, — Галли облокотился на дверцу, полностью показываясь из кабины «пилота», хотя Хорхе сложно было назвать так. — Что-то случилось? Или так, скачки настроения, как в лабиринте?       — Только если у тебя, — парень натянул лживую улыбку, которую только вообще можно было выдавить из себя. Он смотрел на него, но не говорил больше ничего — сверлил и пилил своим взглядом, чтобы тот либо продолжил диалог, либо пошел в сторону Эллен, сложившую свои вещи в углу и поглядувшую на вид из окна.       Она была однозначно не рада: девушка хмурила брови, будто пытаясь подползти чуть ближе и потрогать песок своими руками. Странно, что она ещё не остановила Берг и не попросилась выйти на улицу, изучая всё до малейшей крупинки.       — Это из-за Терезы?       — Может быть, — фыркнул Томас. Нет, это однозначно не было из-за неё, скорее его пленяло другое чувство — жгучее и тянущее на дно. — Хотя скорее нет. Будут ещё какие-то попытки?       — Неужели уже грустишь по Винсу? — парень состроил грустную моську, поднимая свои брови наверх. — Не бойся он тебе будет писать письма, как... — Галли не успел договорить, как его перебили.       Брюнет однозначно не хотел слышать продолжение. Он знал, что парень скажет, поэтому нужно было прекратить этот цирк раньше времени, пока по его больному сердцу не ударят горячей плёткой чужих слов.       «Томми» был против этого.       — Придурок. Это не ты ли будешь грустить по вашим постоянным ругательствам. Можешь не говорить, у тебя на лбу написан ответ, — Томас обвёл пальцами чужой силуэт, останавливаясь на плечах и словно смотря сквозь них.       Галли, хмыкнув, повернулся назад, пытаясь разузнать, кого он там увидел. Кареглазый ещё несколько секунд пялился за стекло, переводя потом медленный взгляд на юношу.       Сделав рваный вдох, брюнет приоткрыл рот пытаясь что-то сказать, но все его мысли прервал Арис, влетевший в помещение. Он вихрем пронёсся рядом, улавливая прикованные взгляды к окну.       — Скажите, мне мерещится это? — юноша протёр глаза рукой, уставясь на картину за стеклом снова.       Набирая побольше кислорода в лёгкие, Галли повернулся в сторону Эллен, которая тоже уставилась на то, что они раньше не видели. Хотя как, им просто не приходилось подлетать ближе, хотя, казалось, стоило бы.       — Лучше бы мерещилось, hermano, — Хорхе рвано усмехнулся, поворачивая руль немного вправо, чтобы они смогли разглядеть лучше, что это такое.       Томас не мог поверить глазам.       Там, внизу, находился гигантский вулкан, который, казалось, проснулся несколько недель назад, напоминая о своём могуществе в этом мире. Лава внутри была похожа на кровь, кровоточащую и стекающую по местности, превращая всё, что встречала, во что-то уродливое.       Одного землетрясения хватило бы, чтобы снести Тихую Гавань с лица земли, и, наверное, земля этого жаждала уже давно, пробуждая своих помощников и приказывая им убивать тех, кто виноват во всём, что происходит в мире.

***

      Томас не знал, сколько прошло время: он мирно сидел на месте, отрывая свой взгляд на несколько секунд от карт и переводя его на Галли, громко говорящего с Арисом. Нахмурившись, парень попытался узнать причину их спора, но она слишком быстро ускользнула из разговора, когда бывший глэйдер прошипел что-то в лицо собеседнику, наверняка закатывая глаза на остальные слова.       Было скучно.       Юноша успел ещё несколько минут посидеть на месте, а потом поднялся, разминая затекшие мышцы, которые грозились разорваться на равные части от такого резкого движения: брюнет поморщился, поворачиваясь к Минхо. Друг, почувствовав, что кто-то рядом вообще сидел, одной рукой потер глаза, поднимая их на Томаса в немом вопросе.       — Рация? — выдавил из себя парень, обращаясь и спрашивая, где она лежит, будто не он сам положил её на то место.       — Где положил, там и ищи, — внезапно появившаяся Бренда подмигнула парню, плюхаясь рядом с Минхо, который, казалось бы, даже и против не был: это очень сильно настораживало, словно Томас что-то не знал.       Ага, конечно. Нужно было почаще поднимать свою задницу и ходить по Тихой Гаване, чтобы сейчас не смотреть удивлённо на друзей. Девушка, заметив замешательство, подняла одну карту в руки и прошлась глазами по ней, считывая информацию так быстро, как не мог никто другой на этом Берге.       — Видели бы вы, мальчики, что там творится, — с каким-то непонятным энтузиазмом сказала Бренда, обводя пальцами какие-то буквы, недавно написанные Минхо.       — Всё настолько плохо? — парень поежился от мысли, читая по её глазам четкое: «если для тебя плохо — это пиздец, то да, ты прав».       Азиат закатил глаза, прося у кого-то угодно, чтобы это всё было сном — реальным, ужасным, но с концом, где парень проснётся в своей квартире от крика матери, которая будет ругать его потом за то, что он опоздал в школу или университет — не важно, самое главное, что не здесь, где внизу мир меняется в худшую для человечества сторону. Наверное, планета решила избавиться от них раньше времени, давая возможность сожрать друг друга до того, как случится конечный взрыв: всё слопнется за несколько секунд, что никто ничего и не поймёт, потому что в это время разум и здравый смысл будет отключен или отставлен на последнее место.       Мир сгорал дотла, а солнце, восходящее на востоке и заходящее на западе, разгоняло этот процесс, как кровь в кровеносной системе — вот только если нарушить её, то человек может умереть. Судьба делает маленькие, аккуратные порезы, в которые пробирается воздух, наполненный страхом и отчаянием перед всем, что их ждёт в будущем.       Какое оно «будущее»?       Какое оно «прошлое»?       Никто не знал. Может, догадывался, но не имел понятия, потому что все воспоминания были забраны ещё тогда, когда в уши врезался звук лифта, поднимающегося наверх. Наверное, именно это и осталось в голове на долгие года, уничтожая любые порывы вспомнить своих родственников или ту жизнь, когда вируса не существовало.       Страх перед неизвестностью — это нормально, особенно когда ты жаждешь узнать, что будет дальше.       Страх перед неизвестностью — это ужасно, особенно когда ты понимаешь, что всё может закончиться резко и без шанса на выживание.       Страх перед неизвестностью — любимая вещь, которой балуется смерть, поднося свою косу к шее, где пульсирует венка, и надавливая до красных капель, стекающих по бледной коже в знак того, что перед ней живой человек, а не марионетка, которой хотелось управлять так, как душе угодно. Но ведь у смерти души нет, поэтому единственное, во что с ней можно поиграть, — это пытки, вырывающие и раздирающие твои органы, в частности сердце, на разные мельчайшие кусочки.       — Что ты предполагаешь под «плохо»? — девушка выгнула бровь, поворачиваясь к Минхо.       — Что угодно, знаешь ли. После того, что я видел, группа бунтарей будет очень даже подходящей компанией для нас всех.       — Всё изменилось. Боюсь, что даже в Жаровне. Но самое странное, что никого из шизов нет. Мы пролетели один городок, но там ни одной души.       Галли, до этого стоявший в стороне, встрепенулся и пошёл в сторону разговора, который так давно ждал услышать. Эллен лишь подняла свою голову, делая какие-то пометочки у себя в блокноте.       — Нам нужно понять, что там происходит, — проговорил парень. — Как я знаю, есть три стадии вируса, но когда какой — никто толком и не знает. Вообще, только единицы делали хоть какие-то эксперименты, потому что жить хочется каждому, а, учитывая, какая сейчас ситуация, никто не будет рисковать своей задницей, чтобы узнать хоть чуть-чуть новой информации — главное спасти себя и близких.       — Как давно ты потерял веру в человечество? — прохрипел Минхо, устраиваясь поудобнее на диванчике.       — Когда вы бросили меня в лабиринте, — как-то обычно, но с болью в словах ответил Галли, пытаясь замять эту тему, чтобы никто, тем более Томас, не чувствовал свою вину.       Извиняться было поздно.       — Ты же помнишь, какая причина была, — Минхо выгнул бровь.       — Да, именно поэтому хочу замять эту ситуацию. Это был урок для меня и спасение для нас сейчас, — Галли пожал плечами, будто только что сказал какую-то новость, которую все и так знали.       — В смысле? — не выдержала Бренда.       — Компания Лоуренса стала мне второй семьёй, которая помогла мне понять, что и как стоит делать. Если бы не они, наверное, я бы уже давно лежал где-то на песке с органами рядом. Безусловно, если бы меня вообще не уничтожили до этого. Мы с Эллен поддерживаем связь с ними, но не так часто: они всего лишь успевают сообщить координаты, где больше всего шизов — дальше рации становятся непригодными. Твоя, Томас, рация точно такая же, поэтому ты не смог услышать всё, что тебе сказала Тереза, — парень кинул взгляд в сторону вещи.       Брюнет поднял её, поднося к губам и произнося что-то в динамик, чтобы его услышали, но всё тщетно: никто не отвечает. Надежда рассыпается в руках, словно это песок, который заполнял все сожжённые солнцем города.       Галли кивнул, будто знал, что будет такая реакция, повернулся на Фрайпана, который всё ещё держал свой портфель, боясь, что его может кто-то украсть. Ну, или он просто забыл о его существовании ровно до того момента, пока не увидел на себе изучающий взгляд, который так и кричал, что ему стоит сейчас делать.       Открыв рюкзак, юноша вытряс оттуда сначала какие-то непонятные книги, а потом рации. Новые рации, если быть точнее, потому что старые остались в городе — они были никому не нужны, поэтому ими никто так и не пользовался: вряд ли у какого-то шиза появилась бы возможность понять, что это вообще такое.       Бренда жадно вцепилась в одну из них, схватывая без разрешения и проверяя на работоспособность. Всё сработало слишком быстро и хорошо, что у каждого прозвучал хоть какой-то звук.       Первый вопрос, который застрял в глотке, — откуда, мать вашу, у них есть эти рации, а потом поплыли ещё одни, но более маленькие, которые украшивали всё в несколько разных красок. Томас прикусил язык, позволяя Галли объясниться.       — Нам нужна связь, если что-то произойдёт. Мы не знаем, какой мир сейчас там, но осознание, что с кем-то из вас что-то случилось, нам важно. Надеюсь, вы умеете пользоваться рациями. Если что-то случилось, то сразу связывайтесь и говорите место, где вы находитесь, чтобы кто-то быстро смог среагировать. Винс прав, нам нельзя терять людей, потому что каждая живая душа нужна, чтобы изменить хоть что-то в этом проклятом мире.       — Откуда? — спросил Арис, затыкая себя раньше, чем продолжить речь о своих догадках.       — С Последнего города. Перед всем, что хотел сделать Лоуренс, мы забрали у него несколько раций, которые потом изучили и сделали похожие. Они были всё время у Эллен, которая, помимо этой всей херни с медициной, может работать ещё и со сложными механизмами.       — Теперь понятно, на что пошёл металл, который вы так трясли с меня и Хорхе, — Бренда закатила глаза, понимая, что обижаться слишком глупо, но говорить спасибо — это не по ее части.       Их диалог прервал Хорхе.       — Конечная станция, ребятки, — слишком громко и с каким-то азартом произнёс мужчина.       Девушка моментально метнулась в сторону окна, где можно было увидеть их старую базу — улыбка засеяла на лице, а глаза заискрились только от одной мысли, что она вернулась домой: там, где начался и закончился её ад, там, где она познакомилась с Томасом и остальными глейдерами, там, где ей удалось спасти свою шкуру от неминуемой гибели.       Берг начал спускаться. Каждый затаил дыхание, словно сейчас под их ногами жерло вулкана, который вот-вот готов начать извергаться. Минхо, приподнявшись, двинулся в сторону Хорхе. Томас стоял на месте, осознавая, что он вернулся только что в, черт возьми, Жаровню и что судьба второй раз не будет давать шанс на выживание — слишком просто будет в таком случае, поэтому придётся бороться самому со всеми трудностями, но главное, чтобы без единых потерь, которые парень, кажется, больше не переживёт.       Лопасти загремели ещё громче, поднимая песок. Галли пошёл в сторону выхода, намереваясь быть первым, кто покажет своё лицо смерти. Он бесстрашно смотрел на дверь, вдыхая и выдыхая колючий воздух из лёгких.       Дверь медленно открылась.       — Вы же помните, что я сказал? — Галли не удосужился посмотреть назад. Его взгляд был полностью прикован к городу, который стоял перед глазами холодным, будто могильным, цветом.       Томас кивнул, а потом заметил тень в темноте здания. Ему казалось, что на него смотрят.       И он был прав.