«О-бакэ»

      В коридоре Кин вывернулась из рук Какуче, отшатнулась в сторону, когда заторможенный страхом мозг сумел обработать информацию.       — Он убил его? — прошептала она. Голос показался чересчур писклявым, неприятно резанул по ушам. — Он выстрелил?..       — В руку, — успокаивающе произнес Какуче, не делая попыток приблизиться к Кин, которая усиленно вжималась в стену напротив так, словно мечтала пройти сквозь нее.       В ее синих глазах ярко горел ужас, и Хитто поймал себя на мысли, что ему неприятно видеть это.       — Откуда ты знаешь, — пролепетала Кин, лихорадочно посматривая то в сторону двери, то на него — боялась. — Мы вышли, когда прозвучал выстрел.       — Я знаю Санзу, — покривил душой Какуче.       Наверняка Изаму мертв. Был бы жив — они бы услышали его вопли боли, но вокруг царила мертвая тишина, слишком знакомая ему. Тишина, которая всегда приходила после смерти.       Когда Изана умер, ему тоже было тихо, невыносимо тихо — оттого и хотелось кричать во весь голос, чтобы не слышать это пустое, обволакивающее ничего, от которого собственные мысли становились громче и сильнее терзали измученное тело.       — Я не хочу возвращаться туда, — искреннее признание заставило Какуче вынырнуть из прошлого и посмотреть на застывшую перед ним официантку. Маленькая, испуганная, она была похожа на пойманную птичку — даже голосок был тонким.       — И не нужно, — он смягчился, разглядывая ее. — Спускайся вниз и сообщи госпоже Миёко, что комната временно закрыта.       — А как же счет? — заикнулась Кин.       — Этого не потребуется, — заверил ее Какуче. — Иди, выпей чего-нибудь успокаивающего. И не болтай о том, что видела или слышала.       Кин машинально кивнула, даже не подумав спорить — страх лишал ее воли и свободы передвижений, как парализующий яд. На ватных ногах она спустилась вниз, пройдя мимо охранников — те, как молчаливые истуканы, не обратили внимания на пошатывающуюся официантку, которая еле шла.       Перед дверью в кабинет госпожи Миёко Кин остановилась — слабый голос разума все же смог пробиться сквозь пелену шока и страха.       Тебе надо уходить, — твердил он. — Здесь опасно. Тебе нужно уволиться. Забыть обо всем, что произошло.       Но это означало и забыть о Кумико. Спасти свою шкуру, оставив убийцу подруги разгуливать безнаказанным. При мысли о том, что на свете существует человек, который посмел безжалостно лишить Кумико жизни, Кин начало трясти от ярости.       Каждый раз. Каждый раз, когда она думала об этом, ее кровь наполнялась адреналином, зрачки расширялись от безумной злости, дыхание учащалось. Картины о том, как этот человек понесет заслуженное наказание, приносили болезненное удовольствие — что-то на грани едкой, пощипывающей боли, когда вновь вскрываешь старую рану.       Резким движением Кин дернула ручку двери, забыв постучать. Госпожа Миёко удивленно отняла взгляд от бумаг, открыла рот, собираясь отчитать работницу за неподобающее поведение, но так и не вымолвила ни слова, увидев ее бледное лицо.       — Что случилось?       — Один из гостей просил передать вам, что Восточная комната временно закрыта, — в последнее мгновение Кин удалось совладать с собственным голосом и произнести это почти безэмоционально.       Миёко поднялась.       — Но что случилось? — повторила она требовательно.       Ее поза, взгляд, голос — Кин почувствовала себя неразумной маленькой девочкой, которую отчитывал взрослый.       — Я...       Она сглотнула, едва не выпалив признание в собственной неуклюжести — в последнюю секунду смогла сдержать слова, едва не соскочившие с кончика языка.       — Гости поругались между собой. Меня попросили уйти, — Кин переступила с ноги на ногу. Невесомая шелковая накидка на плечах ощущалась как тяжелое плотное одеяло. — И передать вам, что комната закрыта.       Миёко кивнула, удовлетворенная объяснением. Каблуки ее туфель выбили быструю дробь по полу, когда она стремительно прошла мимо Кин, бросив на ходу:       — Жди меня здесь. Никуда не уходи.       Подобные ситуации не были чем-то редким в стенах "О-бакэ" — Миёко, торопливо шагающая по лестнице, знала, что не увидит ничего хорошего. За годы работы она научилась абстрагироваться от чудовищных картин, воспринимая их как сцену в фильме ужасов; но даже ее очерствевшее сердце истерично вздрогнуло в грудной клетке, когда кто-то схватил ее за плечо.       Коридор второго этажа был пуст — повсюду царила зловещая тишина. Миёко специально осмотрелась, когда поднялась — тем неожиданнее было чужое прикосновение к телу.       Она обернулась и чересчур громко выдохнула, пряча остатки страха за вежливой улыбкой.       — Господин...       — Подниматься не нужно было, — Какуче непроницаемо смотрел на нее.       Сколько бы они не сталкивались, Миёко никогда не удавалось понять, о чем он думает, когда смотрит вот так — без каких-либо эмоций, как запрограмированный робот. Она видела безумство в глазах Санзу и холодный расчет во взгляде Коко, наблюдала за лукавой улыбкой братьев Хайтани, прячущей в себе демонов, но Какуче...       Он был отдельным темным пятном на фоне разноцветной компании. С безукоризненными манерами, равнодушным взглядом, вежливой, хорошо поставленной речью — Какуче говорил мало, но всегда по делу. Миёко ни разу не слышала, чтобы он повысил голос или позволил себе пошлость в сторону работниц.       Между собой девочки шептались, что Какуче — самый благородный из всех руководителей "Бонтен", что приходили в "О-бакэ". Миёко была отчасти с ними согласна — но только отчасти, потому что видела это благородие в деле.       Да, Какуче считал ниже своего достоинства издеваться над жертвами, резать их на куски или играть с ними в кошки-мышки. Он их просто убивал. Быстро и безболезненно, без капли сомнений.       — Я решила проверить, все ли в порядке, — Миёко отступила назад. — Не нужна ли помощь.       — Не нужна.       — Тогда я пойду? — прошептала она.       От властной управляющей ничего не осталось — на ее месте возникла прежняя Миёко, которая только-только пришла в "О-бакэ" и впервые столкнулась с миром, где человеческие жизни не стоили и гроша.       Какуче кивнул. В его глазах не отражалось ровным счетом ничего — ни неприязни, ни гнева. Матовый блеск радужек и мертвая пустота.       — Миёко, — окликнул он ее, когда женщина уже почти добралась до лестницы.       Та замерла, остановившись. Пальцы холеной руки, унизанные кольцами, впились в резные перила.       — Официантка, что обслуживала нас. Давно она здесь работает?       Застывшие в напряжении плечи расслабились.       — Нет, господин, — Миёко повернулась. — Кин чем-то вам не угодила?       — Кин? — повторил Какуче.       — Ее так зовут, — Миёко занервничала. — Что-то не так?       — Все в порядке. Позаботься, чтобы она не болтала лишнего.       — Разумеется, — Миёко поклонилась, не разгибаясь до тех пор, пока из ее поля зрения не исчезла чужая обувь — Какуче вернулся в Восточную комнату.       Только после этого Миёко осмелилась выпрямиться и вернуться в свой кабинет, чтобы за ненадежной преградой в виде двери вновь утешить себя глупой надеждой о том, что все происходящее на втором этаже ее не касается.

***

      Какуче вернулся в Восточную комнату ровно в тот момент, когда двое из подручных Санзу поднимали Изаму. Дверь, открывшаяся внезапно, напугала одного из них, и он разжал ладони — верхняя часть тела упала, от соприкосновения затылка с полом в помещении раздался глухой звук.       Коко поморщился и закрыл крышку ноутбука; с неприязнью оглядел виновато-глуповатые лица.       — Санзу, — начал он, готовясь отпустить колкую фразочку.       Харучиё покосился на него.       — Если ты опять заикнешься об испорченном диване, я закажу обивку на него из твоей кожи.       — Обивка из моей кожи сделает тебя бедняком, — парировал Коко, прекрасно чувствующий собственное превосходство — рабочую силу можно восполнить, а вот гениальность встречалась крайне редко. Какуче знал, что если сейчас в "О-бакэ" ворвется отряд убийц, жаждущих их крови, то Санзу, не колеблясь, бросится спасать Хаджиме.       — Поеду в офис, — Коко встал, по-прежнему неприязненно глядя на тело Изаму, которого снова подняли в воздух.       — Я тоже, — Санзу перевел взгляд на своих людей и те, заметно побледнев, начали двигаться к выходу активнее. — Какуче?       — Нет, — Хитто невозмутимо уселся на продырявленный диван.       Санзу устремил на него испытующий взгляд. Плотоядный. В его бирюзовых глазах, как в чистейших водах горных озер, промелькнула тень настороженности.       — У тебя какие-то дела?       — Хочу выпить.       — В одиночестве? — не унимался он.       Как борзая, зрительно нашедшая добычу, Санзу не был готов закрыть глаза на странное поведение коллеги. О подозрительности Харучиё среди руководителей слагались легенды — в редких случаях это смешило, но чаще — утомляло, поскольку она граничила с настоящей паранойей.       Санзу никому не доверял и был способен вцепиться в глотку при малейшем подозрении на неверность. Лучше всего он относился к Коко — тот почти безвылазно находился в офисе, — и к Хайтани. С Какуче отношения не заладились — тот был себе на уме, и Харучиё раздражал факт того, что Хитто по-прежнему оставался верен умершему Изане.       — Мне нужно подумать, — он давно понял, что легче всего отделаться от Санзу полуправдой.       Ему и впрямь предстояло подумать: почему у официантки, представившейся ему Ханой, настоящее имя совпадало с именем внучки Мидори? Как она вообще оказалась в "О-Бакэ"?       С какой целью пришла сюда?..       Санзу, ничего не сказав, вышел за дверь, но Какуче знал — Харучиё этот случай запомнит, изучит под микроскопом и подвергнет тщательному анализу. Хуже него был только Ран с жаждой крови, которая охватила его после освобождения из тюрьмы.       — Тебе следует почаще появляться в офисе, — напоследок насмешливо посоветовал Коко. — А то скоро все забудут, как выглядит советник Майки. Глядишь, и перепутают с врагом...       В отличие от Санзу, Хаджиме дверь закрыл мягко, с тихим щелчком. Какуче выдохнул. "Бонтен" напоминал гремучую смесь опасных животных, которых судьба по нелепой случайности определила на одну территорию — от завуалированных намеков и угроз уже становилось тошно.       Выждав для верности еще час, он нажал на кнопку, будучи уверенным, что Кин еще здесь — "О-бакэ" по настоянию Санзу работал круглые сутки. Обычно работницам хватало трех минут, чтобы подняться по лестнице и угодливой тенью замереть в комнате, ожидая распоряжений, но стрелки часах Какуче отмерили уже пять, а Кин все так и не появлялась.       Сбежала?..       Хитто отмел эту мысль как глупую. Миёко боялась их настолько, что каждый раз ее красивое лицо превращалось в уродливую маску страха; она ни за что не отпустит работницу, понимая, что вместе ней исчезнет и ее жизнь.       Его расчет, как всегда, оказался верен — еще через минуту дверь медленно отворилась, словно стоящий за ней не хотел входить внутрь. В образовавшейся щели мелькнул край красно-золотой накидки.       — Что угодно, господин? — пролепетела Кин, застыв на пороге. Она не сделала и трех шагов вперед, словно дистанция могла как-то ее защитить.       Какуче еще раз внимательно оглядел ее, подмечая то, что не увидел в первый раз: светлые волосы, заколотые кандзаси, ярко-синие глаза, сверкающие в прорезях маски, идентичный рост и голос.       Это определенно была она. Та, чью жизнь Мидори просила оберегать. Та, что оказалась в самом пекле.       — Сними маску.       Тонкие плечи дернулись, узор на шелковой накидке пошел рябью. Голос Кин был тише шелеста травы, когда она растерянно переспросила:       — Что?       — Ты слышала. Снимай, — приказал Какуче.       — Но по правилам...       Она запнулась, умолкла, поняв, что бесполезно твердить о правилах — когда посмотрела ему в глаза, каждый из которых был разного цвета — словно доказательство двух полярных личностей, живущих в нем: огонь и вода, спокойствие и буря.       Но руки налились свинцом. Понимая, что выбора у нее нет — и тщательно оберегаемая ею тайна сегодня будет раскрыта, Кин предпочла бездействие: опустила глаза в пол и стояла, смиренно дожидаясь чего-то ужасного.       Скрипнул диван. Мягкие шаги донеслись до ее слуха раньше, чем она успела сообразить: он идет прямо к ней. Эта мысль заставила отступить, попятиться назад — но за спиной возникла преграда в виде двери. Вжавшись лопатками в твердую поверхность, Кин осмелилась поднять глаза.       Совсем рядом. Какуче был выше нее — потому и смотрел сверху вниз абсолютно нечитаемо. О том, что он живой человек, а не безупречная в своей стабильности и верности заданным алгоритмам техника, напоминали только чуть растрепавшиеся волосы и уголок тонких, жестких губ.       За пару секунд, что он смотрел на нее, сердце Кин было готово разорваться от страха несколько раз. С ее телом творилось что-то непонятное — ноги отказывались держать, ладони стали влажными, а все мысли в голове спутались.       И главное — она ничего не могла. Ни сделать, ни сказать. Даже когда уловила сбоку какое-то движение — подняв руки, Какуче аккуратно дотронулся до завязок маски, искусно спрятанных под волосами. Пальцы ловко нашли узел, развязали и потянули за края — и последняя защита Кин, плотно прилегавшая к ее коже, начала соскальзывать вниз.       Подхватив низ маски, Какуче медленно отвел ее вправо, открывая лицо. Кин стояла ровно и, кажется, совсем не дышала, испуганно глядя на него синими глазами — этот взгляд неожиданно ударил его с такой силой, что отбросил куда-то очень далеко, во времена приюта, когда маленькая девочка точно также смотрела на него с влажным блеском, а у ее ног валялся испачканный в пыли бант.       Как он сразу не узнал ее?.. Его пальцы внезапно ослабли.       Кин вздрогнула, когда услышала треск. Вместо того, чтобы удержать маску, над созданием которой явно трудились не один час, Какуче разжал ладонь, и изделие упало на пол, раскалываясь пополам.       — У тебя есть ровно десять минут, чтобы объяснить мне, что ты здесь делаешь, — тихо произнес он.       — Может, отойдете? — Кин жалобно скривилась.       — Нет, — с угрозой ответил Хитто. — Начинай.       Несмотря на дикий страх в ее глазах, он не чувствовал себя виноватым. Это было милосердно с его стороны — дать ей объясниться. Дать ей десять минут своего безраздельного внимания.       Другим Какуче давал всего три перед тем, как лишал жизни.