Спаси себя сам

      Звук шуршащей под ногами брусчатки раздражал и без того усталую голову. Я старался не волочить ноги по земле, но это давалось с (чересчур уж) трудом. Хах, а я, кажется, совсем остался без сил.       Это предел. Остатки тратились на то, чтобы идти почти ровно, чтобы не забывать дышать, проглатывать ком в горле и крышу придерживать, чтоб не съехала. Это большее, на что я мог рассчитывать.       Я шёл молча, содрогаясь от каждого отскочившего в сторону камня. От каждой сломанной под ногой ветки.       Но, как только взгляд упёрся в его спину, мне вдруг стало спокойнее. Стало легче шагать…       …домой? Он ведь так сказал?       Он идёт молча, не торопясь, впереди. Я — следом, в паре шагов. Боюсь отстать.       Мне не придётся возвращаться. Мне не придётся…       По крайней мере, сегодня. На эту ночь я могу об общаге забыть. О запахе пыли и перегара, тараканах, смеющихся мерзких лицах, красных и стрёмных.       Сегодня никто меня по пьяне дёргать не будет. Никто в качестве развлечения и самоутверждения не станет доёбывать. И, боже, я спизжу, если скажу, что не готов был всё отдать, чтобы хотя бы неделю провести в другом месте. Отоспаться, подлечиться, не дёргаясь от (чересчур громко) хлопающей двери в комнате.       Так и в бога поверить нетрудно. Раз такие подарки судьбы и ангелы-хранители…       Я оглядываю идущего передо мной «посланника судьбы» внимательнее.       Хах, да уж, на ангела он совсем не похож…       И помощь божественная в этой ситуации как-то мало ощущалась, на самом-то деле. Кровью от неё не должно было пахнуть, а чем-то типа ладана. И не по тёмным улицам шагать, содрогаясь от холода, а идти на вполне себе тёплый яркий свет к расставившему руки ангелку, тянуться за помощью.       К нему мне тянуться не хотелось. Я вообще не мог смотреть ему в глаза: стыдно.       И он на меня, к счастью, не смотрел. Спасибо ему за это.       Я знал, что, поймав его взгляд, ничего хорошего там не увижу. А что там может быть? От яркой жалости до резкого раздражения. Ни того, ни другого видеть я не хотел. Я и сам прекрасно себя жалел, а второе, мне этого сполна хватало в колледже. Так что пусть лучше и дальше идёт, не оборачиваясь. Так спокойнее.       И его разбитого лица я не вижу…       От этой мысли я повёл плечами. Но сковавшее чувство никак не отпускало.       Я видел, как он прихрамывает, но ничего не мог сказать. А что? И что я вообще могу сделать?       Да ничего я не могу.       Но и у него видок тоже такой, необщительный…       Он ни разу так и не обернулся. Лишь когда я случайно буцнул камешек кедом, он отлетел и стукнулся о железную трубу, он слегка обернулся на звук, слишком нервно и резко. Мне даже неловко стало, и я старался впредь внимательнее смотреть под ноги.       «Мы уже почти дошли?» — молил голос в голове. Мне вдруг поплохело, и я чувствовал, будто не дойду. Голова закружилась — это, наверное, от голода. Стыдно было жаловаться. Ему, наверное, ещё хуже. Не до моих просьб притормозить и отдышаться. Хотя сколько не дыши, сил не прибавится.       Тошнило. Нервы, наверное. Когда сидели в парке, думал, вовсе вырвет. После вчерашнего не оклемался организм до сих пор.       Вдруг перед глазами белеет, и горячо становится ушам, щекам, я понимаю — не дойду.       — Подожди. — Последние силы ушли на то, чтобы побороть неловкость и окликнуть его. Он (на удивление) сразу остановился, обернулся. — Что-то мне нехорошо…       К моему удивлению, он усмехается, почти смеётся! Я на него только вопросительно пялюсь, ожидал любой реакции, только не такой.       — Мда, ты только давай, как в «Мстителях» в пыль не рассыпайся, Паучок. Мы уже пришли, — кивает на ближайший подъезд в девятиэтажке, у которой мы остановились. — Или тут рви, пока не зашли…       А меня понемногу начало отпускать. Всё-таки это было нервное. Да и рвать мне было нечем. Просто голова закружилась. Но осознание, что вот-вот и мы окажемся в квартире, взяло в долг у организма ещё какие-то силы.       Мне, когда он улыбаться начал, даже как-то полегчало. Я-то всю дорогу шёл и пялился на его спину, думая, какой он угрюмый и молчаливый. Что мне скажет, когда зайдём? Он, конечно, таким и остался. Но когда с этой глупой фразочки посмеялся, я перестал его бояться. Хотя, если так подумать, ещё страшнее стало. Ситуация к смеху не располагала. Может, слишком сильно головой его о стену приложили?       А чего мне его бояться? Просто парень. Пусть и взгляд у него такой…       И лицо злое. Ну, было таким, пока он не улыбался. Хотя даже щас хмурился. Угловатые черты лица придавали ему больше серьёзности. Чересчур выделенные челюсти, и скулы впали, как от болезни. Да, видок у него был мрачный. Только волосы не сочетались: слишком ярко. Или, наоборот, хорошо подходили? — опасно?..       Синяки под глазами я ещё утром заметил. А завтра он проснётся, наверное, весь синий. Эти синяки и кровоподтёки точно раскрасят его серое лицо.       Да и разбитая бровь и губы не придают ему добродушного вида, наоборот. Вообще, увидел бы я его без контекста в каком-нибудь супермаркете на кассе, подумал бы: «Чё за скинхед?» и подальше бы отошёл.       Когда утром в коридоре взглядом наткнулся на берцы, а потом и на кожанки, висящие над головой, так и решил. Попал в хату к какому-то скину. Но мне было как-то всё равно, пока он меня не трогал.       И сейчас не трогал. Даже чересчур вежливо (для скинхеда) открыл мне входную дверь, пропуская вперёд. В тесном коридоре старался ко мне не прикоснуться.       Он, не разувшись, побрёл на диван. Только куртку по пути скинул. Я за ним плетусь, как собачонка, не знаю, куда себя деть.       Он сел на диван, откинул в сторону смятый плед, поморщившись. Больно?       — Эй. — От голоса, обращённого ко мне, я невольно вздрагиваю. Дурацкая реакция. Не могу это контролировать. Какой-то нервный тик, только по всему телу. Я вдруг замечаю у него на рукаве толстовки тёмное пятно. Он её с недовольным вздохом сквозь зубы стягивает. Блять… — С этим лучше что-то сделать, пока тут всё не испачкалось. Но я щас сам не смогу.       Он скидывает толстовку на пол. Рукав футболки пропитался кровью насквозь. У меня опять закружилась голова.       И как я не заметил сразу такую большую рану? И почему он сразу не сказал? Выглядит она болезненно…       Хотя чтобы я сделал?..       Когда успели задеть? Я, конечно, уверен, что это был Егор. Сукин сын, возомнил себя откинувшимся зэком, таскал везде с собой эту бабочку, открывал, понтовался.       Я не думал, что когда-нибудь увижу, что он её на ком-то использует. Хотя, глядя на всю эту толпу, стремительно движущуюся к «малолетке», можно было даже не сомневаться, что такое случится рано или поздно.       Да вот только почему эта история именно со мной связана?!       Я вдруг понимаю, что с этим «что-то» делать придётся мне.       Я закивал сразу, чтобы не подумал, что мне стрёмно. Что щас меня, наверное, всё-таки в туалете стошнит…       Надо было всё-таки «скорую» вызывать.       — Я снять не смогу, оно уже засохло.       Боже, блять, Господи, что мне делать?       — Возьми ножницы с кухни. Ты слышишь? — он немного повышает голос, заметив, что я растерялся.       — Ага… — Я мигом убегаю на кухню. Свет там не включаю.       Плохо. Очень сильно хочется в холодный душ залезть. Не хочется в зал возвращаться. Крови больше видеть не хочется.       Я лезу в ящик с ложками, вилками, достаю сначала трясущими руками нож. Вот таким лезвием он его порезал? А как глубоко? А меня бы он тоже мог в лёгкую таким же пырнуть, коль сильно его задолбаю, перестану слушаться…       Я кинул нож обратно. Нашёл, наконец, на ощупь ножницы. Ещё пару секунд постоял с ними в руках, отдышался. И вышел обратно в зал.       Молча присаживаюсь рядом. Пытаюсь собраться. Подумаешь, кровь. Рана там, наверное, неглубокая. Всё в порядке будет.       С этими мыслями зажимаю в пальцах перепачканную кровью ткань, пытаюсь поудобнее взяться за ножницы, кое-как начинаю резать…       — Я-я не смогу её, ну, срезать, — позорно давлюсь словами. — В смысле она же намертво…       — Да сначала просто сам рукав отрежь. Я хоть футболку сниму.       Я вроде угукаю, но, может, всё-таки это про себя было?       Рукав легко отрезать. Там не больно. Там ткань почти кровью не пропитана…       Он стягивает пропитанную потом (аж тяжёлую) футболку кое-как. Кидает её туда же, где лежит толстовка. В комнате снова запахло кровью и потом. У меня подскочил пульс, как тогда, когда я его кровь в туалете увидел впервые. Когда я там сидел, и Егор меня за волосы таскал, и…       В общем, когда он ещё не пришёл, я даже не помню, что чувствовал. Я помню, что мне было плохо и тошнило. А вот эмоций не помню…       Зато когда ему нос разбили, меня аж передёрнуло. Я сразу перепугался, вспотели ладони, глаза сами собой распахнулись. И я не знал, что делать…       Когда он шипит, я прихожу в себя, вспомнив, что вообще делал.       — Извини…       Нет. Так никак не получится. Хоть вместе с кожей отрывай, хрен знает. Сколько часов он с ней там пролежал на лавочке? Уже никак её безболезненно не отодрать. Я снова замешкался и медлил.       Он цыкнул недовольно, выругался и, закусив щёку, принялся отдирать её сам. Ну куда?!       — Подожди! — не выдерживаю я. Не могу смотреть на то, как он себе щас пол плеча оторвёт вместе с этим сраным куском ткани!       Я даже схватился неосознанно за его руку, останавливая. Но он так на меня посмотрел, будто сейчас вмажет, что я, опомнившись, сразу руки убрал. Может, просто от боли, конечно, хмурился. Мне так хочется думать.       От каждого глотка словно солёного воздуха накатывает с новой силой тошнота. У него снова кровь пошла.       — Давай я сейчас полотенце намочу и приложу, ну, ч-чтобы, это…       — Ладно, — перебивает он мои никчёмные попытки закончить предложение. И говорит, к удивлению, не раздражённо. Скорее как-то устало. Хотя мне всё равно кажется, что я его своими громкими возгласами раздражаю.       Кивает в сторону, мол, делай, что хочешь.       Я быстро бегу в ванную. Не только потому, что поскорее справиться хочу, но ещё и шум этот в голове унять, и дрожь в руках.       Прикладываюсь ладонями к ледяному бортику. Холод не успокаивает, только мурашки по телу пробегают. Тошнота не проходит, но я не чувствую, будто сейчас сблевать смогу. Она как-будто просто глубоко в груди засела, а не в желудке. И от каждого спазма по всему телу жаркой волной проходится.       Так. Бери себя в руки, наконец. Сейчас всё сделаем и сможем лечь спать. Завтра уже получше будет, это точно.       Беру полотенце. Первое, которое вижу. И под тёплой водой немного держу. А вот вода успокаивает. Кровь смывает с рук, и она кружится и смывается в водосток, бледно-красная такая…       Страшно возвращаться в зал. Вдруг он меня отправил за полотенцем так, для вида? А на самом деле, пока я отошёл, отодрал этот кусок ткани сам. Я-то ему под руку лез.       Я переступаю брошенные на пол вещи, сажусь снова рядом. Ткань на месте. В такой тишине было как-то волнительно всё это делать. Особенно первый раз касаться.       Я полотенце приложил, и он тут же зубами друг о друга стукнул. Я на автомате сразу отпрыгнул.       — Давай, делай, — раздражённо шипит он. В этот раз точно из-за боли. — Потерплю, что делать.       Подержав так немного, я снова убежал мочить полотенце по новой. Выжал перепачканную кровью воду, она снова закружилась в водостоке. Намочил тёплой водой, вернулся. Снова приложил.       Наконец ткань выглядит так, будто её снять получится. Размокла засохшая кровь и струйками стекает по бледному плечу, пачкая плед…       Я её сам снимаю. Она и вправду легко отходит. Я задерживаю дыхание перед тем, как увидеть, какая там по серьёзности рана будет.       Неглубоко. Но, чёрт…       Егор, по-криворукому, что ли, резал?! На порез похоже меньше, скорее содран большой участок кожи, будто по асфальту провезли, зацепив верёвкой за багажник машины. Как в кино.       Хорошо хоть не глубоко. Главное, не занести бы туда ничего…       Ткань, пропитанная кровью, всё еще у меня в руках. И я скорее хочу её отбросить куда-то. Кладу на стол, подальше. Чтобы не видеть, а то мало ли он, когда её отдирал, и кожи вместе содрать успел. От этой мысли аж передёрнуло всего.       И почему девчонкам нравится, когда за них дерутся?!       Вот за меня подрались, и я что-то совсем не понимаю, где я тут должен хоть какую-то позитивную эмоцию испытывать? А не стыд. Сожаление. И вообще, страшно это было. Вдруг бы с ним что-то случилось, посерьёзнее его травм? Что, если бы Лёша поудачнее прицелился и не руку бы ему поранил, а, не знаю, в шею попал или живот?!       Мне не хотелось, даже об этом думать. Не хотелось, чтобы ему так плохо теперь было. И как долго всё это будет заживать? Не хотелось. Мне…       …жаль. Мне просто очень жаль.       Не могу из себя выдавить даже паршивое извинение. Застревает в горле комом. Стоит только ему в лицо заглянуть, и он ответом смотрит, брови поднимет, мол, ну, чего хотел? А я уже ничего…       Когда он так внимательно смотрит, дышать аж трудно, не то что говорить.       Я тогда так испугался, когда увидел столько крови. И когда он сознание потерял на улице. Я думал, что же буду делать, если он не очнётся? Рискнуть и позвонить в «скорую»? Подождать, пока сам проснётся?       Когда выскочил за дверь, я тоже боялся. Аж в глазах побелело. Когда до охранника бежал, будто ноги не слушались.       Я вдруг дёргаюсь от собственного осознания.       Насколько извращённо будет назвать позитивной эмоцией то, что я впервые не боялся за себя?..       Да. И правда…       Я боялся, что не успею добежать до охранника. Боялся, что не проснётся…       Он. А не я сам.       И когда он вспомнил про свой рюкзак, там, под лестницей. Страшно было возвращаться? Я не помню. Помню, что, увидев его побитое лицо, всё в крови и синяках, я подумал, что хочу помочь, как только смогу. И за рюкзаком вернулся, не думая. Главное, его вернуть. И тащил из последних сил его до лавочки. И сидел там несколько часов, боясь, что нас найдут, решат, что не закончился этот конфликт. Боялся, что не смогу никак ему помочь.       А за себя почти не думал. Что страшно по носу получить. За это (впервые) я совсем не волновался…       Это был какой-то отрезвляющий страх. Совсем не такой, как когда доёбывались до меня. Тот сковывал плечи, заставлял притихнуть…       — Всё, свободен, — устало командует он.       Кажется, намеревается отрубиться прям так. И прям здесь.       — А обработать как же, не будешь?       Он очень бледный. Настолько, что должно быть страшно за его состояние. Но он и утром выглядел помятым, отмученным. Может, для него это нормально?..       Он только бросил на меня безразличный взгляд.       Я почему-то вдруг понял, что не хочу, чтобы он засыпал.       Я напряжённо и неотрывно наблюдаю, как он пытается улечься на твёрдом диване, не задевая раны и особо болючие синяки. Получается так себе. Он недовольно матерится пару раз, в итоге смирившись: как не ложись — болеть будет, переворачивается на живот, кое-как укладывает побитое лицо на подушку…       Она, наверное, завтра будет грязная.       Мозг не желал мириться со сложившейся ситуацией, и всё пытаюсь найти, за что ухватиться, чтобы что-то ляпнуть. Чтобы он пока не засыпал.       Когда уснёт, буду каждые минут двадцать к нему подходить, чтобы проверить, что он живой. Как тогда на лавочке, следил за его медленно двигающейся грудью. И стоило дыханию сбиться, у меня самого сердце пропускало удар.       — Скажи, где у тебя хоть аптечка. — Я прикусил язык. А мне к нему на «ты», вообще, можно? Сколько ему лет? — Я хотя бы чем-то её…       — Та нет аптечки, — фыркает. Уже почти сонным голосом. — Где-то можешь в ящиках порыться. Всё. Я сплю.       Я молча ухожу «рыться по шкафчикам» в поисках хоть какой-то лечебной водицы вроде перекиси. Быстро нахожу в коридоре на полке почти пустой хлоргексидин. Отлично, он вроде сильно щипать не должен. А его надо с водой разводить? Ещё бы вату отыскать…       Лажу по ванной — пусто. Вдруг нахожу «потайной» шкафчик за зеркалом. Там старая упаковка с ватными дисками почти пустая. Но, думаю, сойдет. Пару пластырей нахожу, кусок бинта размотанного. Какие-то скляночки неизвестного предназначения не трогаю, выглядят устрашающе.       Я сажусь рядом с диваном на пол. Хорошо, что рука левая пострадала. Ну, если он, конечно, не левша. Да и мне удобнее к ране подбираться.       Выложил на столик рядом всё, что нашёл, задумчиво закусил губу.       Так, если приклеить диски на пластырь, то потом фиг отдерёшь. Рана вокруг красная, даже там, где кожа не пострадала. Наверняка очень больно будет менять такую «повязку». А бинтом я смогу?       Гляжу, прицеливаясь. Если только немного его руку поднять…       Он же не будет сильно злиться?       Так и решаю. Сначала пропитываю один диск насквозь, чтобы протереть. Он дёргается от холодного прикосновения и хмурится, но глаза не открывает и молчит. Я, насколько могу, хорошо вытираю оставшуюся кровь на руке, спине.       Стараюсь не бросать взгляд на уже успевшие пожелтеть и побагроветь синяки по всему телу. Страшные пятна, аж дурно стало, когда их случайно увидел.       А ты посмотри. Это всё из-за тебя.       Три ватных диска кое-как укладываю на повреждённые места. Сейчас самое волнительное — бинтовать.       Он почти не реагирует, когда я его руки касаюсь. Только снова еле заметно хмурится. А мне как-то слишком легко его тяжелую руку поднимать, помогает?       Совсем не выглядит эта перевязка надёжной и правильной — но как есть. Если бы мог, сделал бы лучше. А так, из подручных средств, радуйся, что хотя бы не зелёнка у него вместо хлоргексидина была, и прессованная вата вместо дисков…       Первый раз я кого-то перевязываю. Первый раз кому-то, кроме себя, обрабатываю раны. Странное чувство. Руки потеют, и холодные стали пальцы от влажной ваты…       Я невольно замечаю мурашки у него по спине, загривку…       Холодно, наверное, после улицы. Ещё и без футболки. Меня так всё ещё трясёт. Просто не замечал. Думал, это от запаха крови и вида синяков потряхивает. А нет, промёрз капитально. Всё ещё не согрелся.       Улёгся он на единственное найденное мною одеяло намертво, как ни старался я его вытянуть.       У него в комнате, наверное, есть же?..       Я поворачиваю голову на дверь с таким видом, будто там гора трупов меня будет ждать, а не чужая спальня. Сглатываю снова не к месту образовавшийся ком в горле.       А я могу без разрешения туда зайти? Мало ли там чего…       Всё-таки решаю, что нет. Сил даже дойти до этой белой закрытой двери не хватает. А как представлю: нажать на ручку, открыть её, зайти внутрь. И её владелец проснётся и рявкнет на меня: куда это ты намылился?!       Я всё ещё сидел рядом с диваном на полу, уткнувшись спиной в деревянный столик посреди небольшого зала. Синяк, наверное, завтра будет на том месте, где крышка стола неприятно давит на позвоночник.       А встать или поменять позу — сил нет. Скорее даже моральных, если честно.       Не замечаю, как идёт время. Слышу, как часы тикают, мерзкий, раздражающий звук. У меня от каждого тика дёргается глаз.       Интересно, как его зовут?       Интересно, сколько ему лет?       Интересно, насколько хватит его доброты к моей жалкой персоне, и сколько времени я смогу в этой квартире провести?       От последнего вопроса стало ещё нервнее. Хотя, казалось бы, куда ещё?..       Он снова морщится — уже во сне. Дышит медленно и громко. А я его почему-то стесняюсь рассматривать.       Надеюсь, он правда спит. А не думает, что я стрёмно рядом с ним тут уселся и разглядываю.       Хотя так оно и было. Я не знаю, что мне ещё делать.       Сон, весь день просившийся, вдруг испарился. Хотя веки всё ещё были тяжелыми.       Наблюдаю, как мурашки постепенно перекочевали и на плечи, руки, светлые волосы на них встали дыбом. Я закусил губу до боли, пытаясь отвлечься от странной мысли: как интересно было бы провести там рукой. Когда я заматывал бинт, держался за его предплечье — он был тёплым. Наверное, мои ледяные пальцы неприятно липли к его коже, поэтому он и хмурился. Зато я мог хотя бы минутку об него погреться.       Эта мысль тоже была странная.       Странное желание сохранить это его тепло наделила меня псевдоуверенностью, что ничего плохого не случится, если я зайду быстренько за одеялом и сразу назад.       Но у двери я снова замираю, так и не посмев коснуться потёртой ручки. Страшно?       Почему вдруг так участился пульс и глаза забегали — не знаю. Что вообще в этой квартире со мной происходит?..       Я оборачиваюсь на спящего незнакомца за моей спиной, оглядываюсь ещё раз внимательнее.       Чувствую себя тут лишней деталью интерьера.       Хах, и не только здесь, да?       В итоге нахожу компромисс, найдя взглядом лежащие на полу в одной куче вещи. Выбираю оттуда самое тёплое и чистое.       Толстовка на замке в моих руках кажется просто огромной. Пусть я тоже носил этот пресловутый «оверсайз».       Ну, это, конечно, не одеяло, но сегодня у меня всё так — перевязка из подручных, плед из того, что на полу нашёл…       Жаль только, чувство вины этот мой добрый жест не смог усмирить.       Хотя, если бы усмирил и не крутилось бы в желудке это тугим железным узлом, я бы быстро понял, как хочу есть. Сейчас не хотелось — тошно.       Я хожу по комнате почти на носочках. Прошмыгиваю в кухню, устало сажусь за старый столик, на угловой диван, опускаю голову на сложенные на столе руки. Для себя отмечаю, что планировка настолько стандартная, что с неё хоть архитектурные чертежи списывай. Вечно распахнутая стеклянная дверь с непонятной цветной непрозрачной мозаикой. С одной стороны столешница, печка, раковина. Висят над ней тумбы, вряд ли работающая вытяжка. У другой стены холодильник, в пространстве между ним и столом напиханы какие-то вещи, пакеты. Стул под столом, совсем советского образца, почти не рваная обивка углового дивана. А ещё тут совсем не пахло едой. Только дымом…       Выли за окном собаки, и ветер им подыгрывал. Зато дождь наконец кончился.       Тихо. Здесь было очень тихо.       Даже соседи не шумели. Трубы молчали до поры до времени. Звук тиканья часов и гудение холодильника эту тишину не портили, а только наоборот, усиливали её значимость. Каждый вздох казался слишком громким. Каждый шорох.       Желудок будто выкручивает наизнанку. А я даже не морщусь от боли.       Сердце всё никак не может успокоиться. Гоняет бесполезно быстро кровь по венам, я почти чувствую, как они пульсируют в висках. День всё никак не хочет заканчиваться, мысли толпятся в голове, ожидая своей очереди, когда я их уже выслушаю. А я не хочу ни о чем думать. Хочется уснуть…       Слёзы сами собой полились. Я даже не заметил бы, если бы не стало так тепло на щеках.       И чего я разнылся?..       Может, от боли, может, от усталости, а может, от того, что мне так плохо, хоть убейся!       Желание сказать «спасибо» всё-таки меня накрывает, не даёт расслабить плечи, отрубиться наконец. Но поздно уже, спит.       Он меня сюда привёл, вытащил из того туалета. И вчера ночью тоже. Оставил бы он меня на морозе, даже не знаю, что со мной было б…       Только я такой заботы не заслужил. Ни от него, да и вообще ни от кого. Никто из-за меня не должен был по лицу получать. И рана эта на руке тоже из-за меня ведь?..       И что мне теперь делать? Куда мне пойти?       Я был, конечно, благодарен ему, что он за меня как-никак вступился. Но что-то мне подсказывает, что теперь мне точно пизда. Когда вернусь, стоит молиться о том, чтобы на мне хотя бы парочка живых мест осталась.       Жаль только, в бога я не верил и не знал, кому молиться…       А идти мне, в общем-то, некуда.       На закате сознания маячит мысль об отчем доме, и я нервно смеюсь.       Я до последнего буду оттягивать тот момент, когда мне нужно будет возвращаться. Но чувствую, что он скоро наступит. Скоро я буду стоять на вокзале, сжимать клятый билет в руках, сяду на поезд, направление: отсюда-туда, поплачу по дороге, получу от предков, когда приеду, останусь без телефона, без личного времени, пространства, мнения, свободы выбирать, что мне нравится…       И ещё пойду лечиться от того, что я гей.       Нервный смех смешивается с плачем, и выглядит этот приступ истерики, наверное, жутко. В тёмной кухне кажется, что так.       Последние силы это неприятное представление забрало быстро. Я плавно уснул, не переставая хныкать, упёршись лицом в уже мокрые рукава толстовки. И всё, что я помнил, перед тем как отрубился, это запах не до конца смывшейся крови…