Спаси себя сам

      Я даже бежать не мог. Спёрло в груди воздух.       Я, закашлявшись, хватаюсь о бледную грязную стену, держу пока что равновесие, не валюсь на колени. А кто за мной бежит, не знаю — не оглядывался.       Коридор за мной чернеет, впереди — сужается бледно освещённый жёлтыми лампами лабиринт. Силы кончаются, меня нагоняют, толкают в спину, я давлюсь вздохом…       …и просыпаюсь, вздрогнув.       Затекла спина и ноги, ныло и гудело после вчерашней беготни и привычной стычки в туалете. А ещё я совсем не чувствовал себя отдохнувшим.       Когда огляделся, сперва даже не понял, где это я.       Но вдруг в голове вспыхнули воспоминания о вчерашнем вечере. Вернулась уже привычная тревога.       Проснулся я рано. Вроде от звука телека из зала, а может, просто от голода. Пялился на выход из кухни с таким видом, будто меня там ждёт какой-то монстр, с которым мне надо будет голыми руками справляться.       Этот монстр тебя, придурка, вообще-то, вчера спас. И домой к себе пустил. Не стыдно так исподлобья смотреть в сторону зала?!       А я ничего с собой поделать не мог — стрёмно. Что я ему скажу?..       Звуки уведомляли о том, что он уже проснулся. Заходил ли на кухню? Меня видел?       Я буквально на цыпочках выхожу в коридор. Проклинаю скрипучие под ногами половицы. И на кой чёрт тут ковёр нужен, раз нифига не помогает тише передвигаться?!       Делаю последний глубокий вдох, перед тем как выйти в зал.       В зале очень светло. От вчерашней погоды не осталось и следа. Солнце сочилось сквозь старые белые занавески, стекало по ковру, на диван, на него тоже попало. Я уставился на его подсвеченные солнцем руки неосознанно. Хах, надо же, вчера я не заметил, что он весь в веснушках.       Он на меня даже не оборачивается. Я топчусь на месте, как дурачок, не зная, что сказать.       Он сидит на диване, мучается с упаковкой пальчиковых батареек, еле заметно хмурый, с разобранным пультом на коленке.       Я открываю было рот, чтобы что-то ему сказать, обратить на себя внимание. Но так и не придумываю что. Как его вообще зовут? Он говорил?       Видимо, он, наконец, замечает мой неловкий взгляд, прикованный к себе, и говорит первым. Кивает в сторону телека:       — Сраный музыкальный канал. — Наконец он разрывает упаковку. Две тяжёлые батарейки падают на пол. — Блять.       Я дёргаюсь было их поднять, но почему-то застываю в последний момент. Он подбирает их сам, еле слышно шипит сквозь зубы, когда приходится наклониться. В его медленных движениях чувствуется усталость и боль.       — Я бы его не смотрел, — зачем-то объясняет, — но у меня интернета нет. — Дёргает плечом. И как-то грустно усмехается. — Дорого.       А разве вайфай это так уж дорого?..       Это не моё дело.       — Я, эм… — С непривычки говорить вслух у меня першит в горле. Я прокашливаюсь.       — О, — он впервые переводит на меня взгляд, — проснулся? Извини, я тут сам с собой разговаривал.       А я даже знать не хочу, шутит он или нет…       — Ага…       — Принесёшь воды?       Я молча киваю и ухожу обратно на кухню.       Чашку приходится мыть: посуда вся грязная. Что странно, едой тут и не пахло. Это сколько она уже тут лежала?..       Я оглядываю кухню при свете, оценивая масштаб трагедии.       Ну, никакой трагедии тут, на самом деле, не было. Куда чище, чем в общаге…       Да, посуда грязная, да, окно всё в каплях и белых разводах, да, пепел тут повсюду…       Но кухня в целом была нормальной. Ни один таракан на меня пока что не напал. Наверное, им тут просто и есть нечего было, вот все и свалили к соседям. Печку бы отмыть, посуду расставить. Да и вообще всё тут по местам если раскидать, то будет очень даже смотрибельный вид.       Странно, но кухня выглядит совсем необжитой. Никаких тебе личных вещей вроде кружки с глупой надписью или особенной пепельницы, магнитов на холодильнике…       Когда я возвращаюсь, он уже на меня не смотрит. Пялится в экран. Хотя взгляд у него такой отрешённый, что мне кажется, происходящее там его мало волнует.       Я ставлю воду на столик. Сам ещё пятьдесят раз меняю мнение, сесть мне на диван или нет. Стрёмно это или нет. Хочет ли он, чтобы я щас тут с ним уселся, может, обратно на кухню свалить?..       — Чего встал? — Он берёт воду, почти всю её двумя глотками выпивает. А я опять дёргаюсь, чтоб его. — Садись, я тебя не укушу. — Я молча всё-таки сажусь рядом. Он вдруг снова насмешливо фыркает: — Мне теперь нечем. — Точно, а я и забыл…       Пока он не улыбается, даже и не заметить, что ему зубы выбили.       Я зачем-то попытался языком свои посчитать, чтобы понять, какие по счёту у него пострадали. Кажется, третий и четвертый?..       Повезло хоть, не центральные.       Интересно, они тоже болят?       Он запивает какие-то таблетки оставшейся водой и оставляет её в сторону.       — Вот чёрт, — вздыхает.       — Что?       — «Камеди баттл» пропустил…       Я только пару раз глупо моргаю, глядя на него, не зная, что сказать. А что я на это вообще могу ответить?!       Странно себя чувствую. Он будто делится со мной своим отрешённым настроением. Я даже немного расслабляюсь и перестаю так тревожно таращиться на него сквозь длинную чёлку.       Всё же нормально. Бить он меня точно не собирается. Чего тогда так вжиматься в плечи?..       Он на меня поворачивается. Безразлично обводит взглядом сверху донизу, я аж в плечи вжимаюсь. Вдруг понимаю, что неловко мне с ним полуголым рядом сидеть.       А ещё синяки видеть не хочу…       — Как рука? — стараюсь как-то разбавить напряжённую тишину.       — Могло быть и хуже. Двигать могу. — Демонстративно поднимает её на уровне лица. — Ну, лучше, конечно, тоже могло…       — Извини…       Он, успевший от меня отвернуться, снова окидывает взглядом. На этот раз уж точно оценивающим.       Фыркает только, усмехнувшись невесело. И ничего не отвечает.       Мы молчим ещё пару минут, прежде чем он спрашивает:       — И что мне теперь с тобой делать?       На самом деле, по его интонации понятно, что спрашивает он вовсе не у меня. Наверное, просто думает вслух.       А что ему со мной делать, если по-честному?       Я просто рандомный подросток с проблемами в шараге. Ну, и в целом в жизни. Но его эти проблемы совсем не касаются. И я никаким боком к его жизни отношения не имею.       Мы даже не знаем имён друг друга…       Отправить меня обратно в шаражку, вот и ответ. Горький и страшный.       Не хочу его слышать, хочется зажмуриться так, чтобы в ушах аж зашумела кровь, не давая расслышать его слова.       Я вдруг вспоминаю весь последний месяц.       От скучных побоев мы перешли к тому, что, оказывается, это так весело, заставлять меня с ними надираться, а потом таскать за собой, как собачонку на поводке, ради развлечения. Да, так смешно, когда на ногах не устоять, если толкнут. Так смешно, если меня ещё и тошнить утром будет…       Да уж, тебя споить легче лёгкого, даже тратиться не надо.       Хочется оказаться в фильмах с американскими задирами, там куда легче, на мой скромный взгляд. Не чувствуешь себя настолько загнанным в безвыходную ситуацию.       Никаких тебе смеющихся в лицо пьяных школьников-переростков с заранее проёбанными судьбами, с расплывшимися к семнадцати годам мордами, красными носами…       В кино всё только кажется тяжким. Я, пересмотревший кучу второсортных и даже иногда культовых подростковых сопливых фильмов и сериалов, с уверенностью могу сказать, что они избалованные мудаки, которые свои проблемы могли бы решить, если бы постарались. У половины из них либо куча денег, либо найдётся, на кого положиться. Не знаю уж, что им ещё нужно…       Мне вдруг мерещится запах перегара. Я морщусь.       Если я вернусь, я и месяца там не протяну. Больше не могу. Больше не выдержу. Домой не хочу, там по-особенному плохо. Везде плохо.       Дома у меня нет. Общаги нет. Учиться я не могу. Работать тоже — отчислят, и жить негде. Ничего не могу, ничего…       От безысходности мыслей вырывается само собой:       — Можно я останусь? — Я говорю это так тихо, будто надеюсь, что меня не расслышат. Чувствую себя жалко.       — Что? — усмехается удивлённо. — У меня дома? — От его тона меня мигом бросило в жар. Стыдно. Очень стыдно о таком просить. — Ты ебанулся?       — Я, ну, сейчас работу ищу, к-как раз. С-смогу платить сколько-то. — Голос дрожит от неумелой лжи. Работу я искал, это правда. Но так и не смог ничего найти. Никуда не брали шестнадцатилетнего студента шаражки. — Ну, за комнату, т-там, хотя бы на один месяц. Я уже там знаю, куда пойти потом, и…       — Так, — он устало вздыхает, — не реви.       — Я не плачу, — говорю я самым заплаканным голосом в мире. Чувствую, как покраснели уши, щёки. Выгляжу я, наверное, смехотворно. Слава богу, удаётся удержать горячие слёзы на ресницах, и они не катятся совсем уж позорно по щекам. — Пожалуйста. У меня будут деньги, ч-честно. Мне только немного нужно времени, и я уйду…       Он поднимает ладонь, отмахивается от меня с лицом «Ой, попизди мне тут больше».       — Переставай рыдать. Меня этим ты точно не убедишь.       — Я и не пытался…       — Сколько тебе лет? — перебивает меня в очередной раз.       — Восемнадцать, — уверенно выдаю я. Не знаю, зачем я это сказал. Совершеннолетнего же точно на работу возьмут?       Он смотрит на меня с недоумением, поднимает бровь, тут же морщится: больно.       — Ты серьёзно?       — Ну, — я пожимаю почти беззаботно плечами, пытаясь не смотреть ему в глаза, — а что? Да.       — Ты уверен? — На него моя напускная уверенность явно не работает.       — Ну, почти восемнадцать. Уже скоро будет. Вот, через месяц…       Он продолжает на меня давить холодным недоверчивым взглядом. Я упрямо пялюсь на него в ответ. А я почему-то во мною сказанном чересчур уверен. Потому что, ну, прибавил я пару лет, это же не так много?..       Он всё-таки вроде сдаётся. Вроде даже верит?..       — Забавный ты…       Устало вздыхает и откидывается на спинку, прикрыв глаза. Я снова шмыгаю носом…       — Хорош нытья. Я этого не выношу.       — Я не ною.       — Ноешь.       — Нет.       — Как маленькая девочка.       — Сам ты как девочка! — На больное. Я не контролирую и повышаю голос, мигом вспыхнув. Слишком часто меня так называли в общаге.       Тут же осознаю, что на него голос повысил, и ещё сильнее краской заливаюсь. Хочется руками закрыть лицо. Вообще, я бы весь куда-то спрятался, целиком.       — Извини.       — Мда, — он только снова усмехается устало. — Разнылся, раскраснелся, раскричался и извинился… Ты что, аниме? Или просто у тебя биполярка, там, какая? Ты мне лучше заранее скажи, я-то должен знать, с кем я буду в одной квартире теперь жить.       — Я просто не хочу… — Тяжело говорить. В горле снова завязался стальной узел. — Не хочу возвращаться туда, просто я…       И мигом затыкаюсь.       Что он сказал?       Ком стальной проволоки в горле не размотался, но я почувствовал, как что-то внутри сдвинулось.       С кем он будет… что? Жить?       — Так я… — Слёзы никуда не делись, зато говорить стало легче. — Я могу за комнату?..       — Ты тут много комнат видишь? — фыркает. — Тебе максимум — это диван в зале, — тыкает пальцем в его тёмную обивку. — Но эта комната тоже моя, не претендуй.       — Да хоть коврик в коридоре, — бормочу под нос. — Я деньги потом только смогу, у меня сейчас…       — Да-а, — перебивает очередным смешком, — отдашь. Как же…       — Я правда найду!..       Я прикусываю язык, когда вижу, как он морщится, стоило мне хоть немного повысить тон. Голова, наверное, раскалывается, а я тут со своими криками…       — Извини, — очередное тихое стыдное извинение. Произношу на автомате.       — И хватит уже извиняться, ей-богу.       У меня машинально почти вырывается ещё одно «извини», но я вовремя себя останавливаю.       А сказать хочется. Потому что мне стыдно.       Я, конечно, пытался игнорировать его побитый вид…       На каждое его болезненное шипение и хмурое лицо я будто старался не обращать внимания.       На разбитый нос, на запёкшуюся на брови кровь, на слегка вспухшую ссадину на губе, выглядящую так, чёрт возьми, болезненно…       На руку вообще не смотрел. Только проверил мельком, не сползла ли повязка.       На гематомы на рёбрах случайно бросил взгляд, и затошнило сразу. Это всё я виноват.       Но после того, как у меня появилась хотя бы минимальная надежда на то, что я смогу остаться, ком в горле понемногу разматывался, и я смотрел на него с более расслабленным видом. Перестали слезиться глаза.       — Только я ещё ничего не решил. И не смотри на меня так.       Я утыкаюсь взглядом в пол, в последний раз шмыгнув, утерев не высохшие слёзы с глаз.       И жду. Чего он там всё-таки на мой счёт решит…       Долго жду. Успеваю отвлечься на телевизор. Его шум отвлекал. И думать я не хотел, поэтому легко поддавался на эти отвлечения. Чувствовал щекой, как он меня рассматривает. Она вот-вот и снова покраснеет. Сейчас от меня уже ничего не зависит, так что…       — А как ты вообще, ну?.. — Его голос вдруг стал растерянным. Я удивился. — В общем. Какие отношения с парнями для тебя норма?       Это был последний вопрос, который я ожидал услышать. Я неосознанно от него отодвинулся…       — Я, эм… — У меня глаза сами собой распахнулись. Уже и плакать не хотелось. Только тревожно стало в груди. И не как обычно, в жар бросило, а скребло холодными пальцами под рёбрами.       Ну вот, опять…       А что ты думал? Вот так в жизни тебе всё по маслу? И да, представляешь, такие мужики существуют, которым маленькие смазливые мальчики вроде тебя нравятся. А ты почему-то всё время каких-то странных индивидов к себе привлекаешь.       У меня от этой мысли само собой скривилось лицо.       Вдруг появилось желание ему всё-таки выдать, что мне только шестнадцать. Хотя даже не знаю, эта информация его вообще оттолкнёт?..       Я бы хотел помотать головой, чтобы эти мысли из неё вылетели. Чтобы нашлись другие объяснения.       Он, казавшийся минуту назад последним лучом света в тёмном коридоре из моих тревожных снов, где догоняют, толкают, за волосы хватают; за который я так нещадно хватался и радовался, что вот, есть всё-таки у меня шанс на более равномерную жизнь, вдруг стал тускнеть и становиться по цвету такой же страшной жёлтой лампочкой в том коридоре, по которому я сегодня во сне убегал от неизвестных недоброжелателей…       — А какие должны быть, чтобы я мог остаться?..       В прочем, мне уже без разницы.       — Нет-нет, — он тут же замотал головой, вскинув мирно ладони. — Прозвучало, да, не так, как в голове. — Он снова поморщился, потёр пальцами переносицу. — Я не о том, о чём ты мог подумать.       Он, заметив моё вмиг обострившееся чувство самосохранения, снова показал раскрытые ладони:       — Я тебя не собирался… Ничего вообще не собираюсь с тобой делать. И трогать. Окей? — Чувство тревоги немного отступает. Я почему-то ему верю. — Я что, по-твоему, на педофила похож? Сколько, думаешь, мне лет?       — Не знаю, может, двадцать? — Ну а что? Он не выглядит старым. Просто привычка хмуриться прибавила ему преждевременных морщин. А ещё я совсем не разбираюсь в возрасте…       — Ага. Мне двадцать так же, как тебе восемнадцать.       Да и вообще, откуда мне знать, как педофилы выглядят в реальной жизни? Если бы мне сказали, что он точно такой, и тыкнули бы в него пальцем на улице, я бы, наверное, поверил. Устрашающе он выглядит, не по-«порядочному». Хотя называть его извращенцем было бы слишком грубо. Ну, и я-то в контексте. И не показался он мне каким-то… таким. Когда он это спросил, я здорово удивился. Не думал, что он…       — Я просто хотел про эту ситуацию в туалете разъяснить. — Я вмиг бледнею. — Тот парень… — Он это, кажется, замечает, и начинает говорить осторожнее и медленнее: — Ну, насколько это приемлемое было поведение, чтобы?..       — Нет, — неожиданно для себя резко отвечаю я. Сразу прячусь за чёлкой. — Ничего. Ничего такого. Он просто…       — Ты уверен? — Вмиг я потерял всякое желание вести этот диалог. Хотелось встать и уйти на кухню. Снова упасть на сложенные руки на столе и подремать пару часиков, забывая, что он меня вообще об этом спросил. — Я понимаю, задирают тебя, шпыняют, но…       — Да всё нормально. Правда. — Я даже пытаюсь вымучить из себя улыбку. Правда, она сразу начинает дрожать, и мне кажется, что снова разревусь. Только бы он перестал копаться в моих воспоминаниях, не то они, стёртые мной нарочно, вдруг станут слишком настоящими. Это правда со мной было? А что было? Разве это что-то странное? Он же ничего такого…       — Да не нормально это. Чё за хрень? — он вдруг вспыхивает. — Что, даже никому не будешь на него жаловаться? Да хотя бы главным вашим в колледже. — Говорить начинает громче, меня этот тон снова вжимает в плечи.       — Да это же ничего… — Я давлюсь собственными словами. Не могу закончить очередное предложение. Но, вообще, я и не знаю, что сказать.       И стыдно перед ним оправдываться.       — Ничего? — фыркает.       Его взгляд очень тяжелый. У меня опускаются под ним плечи. Я почему-то не смею не отвечать. Бормочу себе под нос абы что, только бы он перестал так давить.       — Да просто они всё время так, — я мотаю неопределённо рукой в воздухе. Не могу на него смотреть. Прячусь за волосами. Делаю слишком много лишних телодвижений. Жестикулирую невпопад. Видимо, комку проволоки не суждено выбраться из моего горла. — Говорят, что я педик и всё такое. Ну, не знаю уж почему. Из-за волос, там, может быть. Надо было давно их обрезать. А это… Это Егор, он… странный. Странно шутит. Постоянно больше всех за это доёбывался, и…       В голове будто поднимается ураган, таскает по асфальту мусор. Тот скрипит, и поднимается наружу то, что не нужно. Что поднимать бы я не хотел. Но уже сам не заметил, как впустил этот ветер там прогуляться.       — О-о, вот оно как. Странный Егор, да. И поэтому ему прощается, за его странности. Ах да, ещё за твои длинные волосы, ну, которые ему вдруг пидорскими показались, ему прощается, что он другого человека на колени в туалете ставил и заставлял ему штаны расстёгивать, перед толпой этой? Это ты называешь «нормально»?       Я не знаю, что сказать. Принимаюсь кусать нервно губы.       — Нихуя это не нормально.       — Я не говорил, что нормально…       Я никогда не считал это нормальным. Никогда его не оправдывал. Это всегда было унизительно и жестоко. Я просто забывал. Старался об этом не думать. Если он стрёмно себя вёл. Странно вёл.       А он ещё как вёл.       Я просто устал об этом так всерьёз думать. Тогда ведь это значит, что всё плохо? Тогда значит, что это ещё более унизительно, чем я помнил?       — Просто он ничего такого не сделал бы, при пацанах, совсем уж… ненормального. Это было так, чтобы просто поиздеваться, на телефон снять, наверное…       — А если не при пацанах?       Я снова замолкаю.       Почему он у меня об этом спрашивает?! Хватит уже меня допытывать! Я не знаю, ничего я не знаю!       Я хочу, чтобы ты просто ответил мне, могу ли остаться. Могу ли занять этот чёртов диван, хотя бы на месяц. А потом пойти хорошенько умыться и лечь, наконец, проспаться. Есть ещё хочу…       А не отвечать на эти вопросы, заставляя наконец погасшие воспоминания о своих унижениях разгораться, чтобы тебе на твои вопросы отвечать!       Когда он не дожидается моего ответа, снова спрашивает:       — Он ещё делал что-то такое? Не в тот раз.       — Не знаю…       Даже почти не вру. Я правда ничего не помнил такого.       Хотя тревога почему-то только усиливалась, когда я пытался об этом вспомнить.       Насколько это было ненормально?       Не в тот раз…       А может, в тот, когда он меня странно трогал, выпивший и злой. У меня тогда синяки остались на руках, так сильно он меня дёргал, не давал далеко отойти.       Он про такой раз?       Нет. Он делал это не для унижения.       Вдруг меня накрывает горячей волной тошноты. Что-то, я, кажется, вспоминаю.       Это же тоже ничего такого. Почему вдруг стало так плохо? Ну да, он меня тогда, конечно, напугал. На его обычные шутки похоже не было. А ещё я не знаю, за что он на меня так злился и зачем руки заламывал. Помню, что, когда я смог от него вырваться, я провёл ночь вне общаги, шатался по городу, спал, сидя на остановке. И трясло ещё много часов подряд, уж не знаю, от холода ли. А ещё долго потом сердце билось, и казалось, что он за мной всё ещё бежит…       Это было не унижение. Он не собирался меня нарочно унижать, как вчера в туалете. Перед толпой зрителей, разделяющих его больное чувство юмора.       Знали бы они, что для него это совсем не такие же шутки, как для них, по-другому бы на него смотрели.       Если бы видели тогда его, как я, слетевшего с каких-то установок в голове и пытающегося его воспалившиеся желания удовлетворить. Хватающего не чтобы больно — чтобы не сбежал. И трогать не чтобы больно, а чтобы просто… потрогать.       Но он же ничего не сделал. Я выкрутился из его холодных крепких пальцев, увернулся от пахнущего спиртом лица.       Чего это я так расклеился? И почему вдруг опять начал плакать?..       Я, наверное, просто очень устал. Не хочу ничего сейчас обсуждать.       — Не знаешь? — продолжает он. — Как это, не знаешь? Он делал что-то против твоей воли?       Я нервно смеюсь — хах, да всё, что со мной происходило весь этот год, было против моей воли!       Прикрываю рот рукой, чтобы не выглядеть совсем уж безумно. Но замечаю, что уже не смеюсь, а просто громко плачу.       Хочется сбежать, чтобы он меня сейчас такого не видел. После его слов о том, что рыданий он не переносит, он меня точно у себя не оставит, после демонстрации моих рыдательных способностей.       Да уж, странно звучит. «Меня у себя оставит». Как животное, что ли? Хотя по-другому не скажешь, я ни на что сейчас влиять не могу. Тут только он, подумает вдруг, что ему не западло видеть моё заплаканное лицо у себя дома каждый день, хмыкнет задумчиво, и решит: «Ладно, оставайся, малой». Только ничего не трогай. Ничего не делай. Никуда не суй свой нос. И вообще, ты теперь тут даже не на птичьих правах, а на правах неодушевлённого предмета. Можешь только спать на этом твёрдом диване и не высовываться.       Я и на это был согласен, без пререканий.       Стыдно поднимать глаза, я прячусь в холодных ладонях, вжимаюсь в плечи.       — Я с-сейчас успокоюсь, извини. Сейчас я…       — Ладно, — устало говорит он. Ещё немного думает, прежде чем сказать: — Ничего не надо мне говорить. — Встаёт.       Я не вижу, куда он идёт. Всё ещё не могу себя заставить оторвать от мокрого лица руки. В груди от нехватки воздуха печёт.       Я вдруг понимаю, что не хочу, чтобы он выходил из комнаты.       Поднимаю осторожно голову, чтобы найти его взглядом. Но в зале его уже нет.       Я ещё больше никну.       Блять, как же стыдно…       Надо было сразу соскочить с этой темы.       Как угодно, чтобы он перестал спрашивать. Чтобы не сидеть теперь вот так, одному, зарёванному и жалкому. Настолько жалкому, что он даже из комнаты вышел, чтобы на меня не смотреть.       Вот мудак. Разодрал рану, которую я так упорно прятал за повязками и бинтами. Сорвал эти пластыри рывком, заставляя по новой кровоточить. И ушёл. Оставляя меня с этими саднящими ранами наедине…       — Эй. — Когда он меня зовёт, я дёргаюсь сильнее, чем во все предыдущие разы. Я уже не ожидал, что он ко мне обратится. Но рад услышать его голос за спиной. Значит, всё-таки далеко не ушёл. — На, пей.       В руках оказывается ледяной влажный стакан. Вода в нём, я уверен, из-под крана. А ещё пахнет горьким. Я подношу её ближе к лицу.       — Валерьянка? — Моя усмешка, должно быть, выглядит не очень, так как он даже не собирается мне на неё отвечать тем же. Всё ещё устало рассматривает меня сквозь прикрытые веки. Серьёзный. Снова не могу уловить во взгляде подсказки на его мысли.       — Ага. Я её постоянно пью. Только не знаю уж, помогает или нет.       А во рту пересохло. И даже с этим специфическим вкусом я быстро выпиваю воду большими глотками. Становится и вправду полегче. Наверное, самовнушение.       Я вдруг осознаю, что не хотел бы, чтобы он меня тогда заткнул. Я бы протараторил ему всё, что думаю про Егора, наплакался бы, нажаловался…       Отчего бы?       Почему вдруг захотелось ему всё рассказать? Он даже не знает моего имени. Я его тоже. Знаю только, что ему больше двадцати…       И присмотревшись, я уловил в его лице ещё парочку морщин. Да, наверное, это всё так же от его хмурой мимики. Но теперь я вижу: ему, наверное, ближе к тридцати, чем к двадцати. Это можно было понять, ещё когда он свой телефон доставал, кто бы мог подумать, кнопочный! В последний раз я такой видел у совсем уж взрослых мужиков, которые работали на заправке, или типа того.       А чего мелочиться? Может, ему вообще четвёртый десяток, а меня просто его около скинхедовский стиль запутал? Нет, вряд ли. Либо он очень хорошо сохранился, и мне надо сделать ему комплимент…       А ещё он был большим. Ну, в смысле по сравнению со мной. Но это наверняка от возраста не зависит. Его руки выглядят тяжёлыми, ладони широкие…       И когда он меня спрашивал, было странно, будто впервые взрослый меня слушает?..       А мне по-честному хотелось бы за каким-нибудь взрослым дядькой спрятаться, чтобы он сам решал, куда мне и что, и плохо со мной поступили или нет. Прибежать, ранку показать, тыкнуть пальцем: «Да это он сделал» и наблюдать, как это конфликт он разрешит, а меня успокоит, отведёт домой, мультики включит…       Да. Хотелось так. Я бы тогда был просто счастлив. Если в моей ситуации вообще можно называть себя таким сильным словом.       — Ты хочешь есть? — вдруг спрашивает.       — М-м, — мотаю головой. Хочу, конечно. Но ещё больше я хочу: — Спать. Я бы поспал, если можно.       Он молча отходит от дивана, кидает на него нечитаемый взгляд. Заходит в свою комнату, и когда возвращается, в руках у него одеяло потеплее того жалкого скомканного пледика, на котором я сидел.       Почему он выглядит таким спокойным? У него на лице я не могу прочитать и вовсе ничего. Он не раздражён. Не взволнован. Не задумчивый, вроде. Так что, чёрт возьми, у него в голове? Что значит этот добрый жест с валерьянкой и одеялом? Это значит, я остаюсь?       Вслух он тоже не говорит. И я совсем путаюсь.       Может, он всё-таки не настолько каменный и непробиваемый, и его немного мой заплаканный вид убедил хотя бы пару дней за порог не выставлять? А может, когда проснусь, всё-таки скажет: «Давай, гуляй». Ага, тогда лучше вообще не просыпаться.       Ладно. Я ничего не могу с этим поделать. Будь как будет. И нечего гадать.       Подушка встречает жёсткостью и прохладой. И кажется мне самой удобной в мире.       Плакать я не перестаю — но уже не замечаю. Просто слёзы катятся. Паршивое чувство, очень вымотало. Сильнее выматывало только чувство стыда.       Тело мигом расслабляется. Покрывается мурашками. А меня после этой странной истерики начинает морозить. Но мне сейчас так хорошо здесь лежать. Даже яркое солнце не мешает.       И его разговор по телефону на кухне не мешает…       Интересно, с кем говорит?..       Я невольно прислушиваюсь. Хотя теряюсь в обрывках слов и ничего не понимаю. Просто приятно слушать чей-то голос. Впервые за долгое время это был не раздражающий голос моих соседей по комнате…       — …да. Заодно познакомишься с моим новым сожителем.       Сожитель…       Это он про меня?       Наконец меня отпускает. Колючая проволока из горла, пусть так долго и мучительно, но была вынута. Я впервые за это утро вздыхаю полной грудью.       И чувствую, что улыбаюсь. Впервые за долгое время искренне. Зарываюсь под одеяло, когда слышу, что он снова входит в зал.       Чувствую на себе навалившуюся тяжесть его внимательного взгляда, опять. У меня от него печёт спину, плечи…       — Уже спишь? — Я мотаю головой, вроде пытаюсь сказать «нет», но получается только невнятно пробормотать. — Как тебя хоть зовут?       — Саша…       И стремительно утопая в усталости, чувствую, что сон будет спокойным и длинным.