Любить и быть любимым

Утро следующего дня наступило как-то слишком быстро. Во время его болезни он не то, чтобы совсем находился в беспамятстве, скорее в каком-то лихорадочном бреду и полусознательном состоянии. Потихоньку в его голове начали собираться куски происходившего с ним. То, казалось ему, что около него собирается много народу и все хотят его куда-то вынести, о нем очень много спорят и ссорятся, перешептываются между собой, смеются и дразнят его. То вдруг он оказывался один, словно все его боятся, изредка чуть-чуть отворяют дверь, чтобы посмотреть на него, грозят ему и сговариваются о чем-то промеж себя. Настасью он часто помнил возле себя. Он запомнил кого-то еще, но все никак не мог понять, кто же это был, но он казался ему до боли знакомым, но кто это именно был — никак не мог догадаться и тосковал об этом, даже плакал. Раскольников совершенно потерял счет времени: казалось, будто бы он уже месяц так лежит, а иной раз он думал, что все тот же день идет. Но о том, о том он совершенно забыл, но зато ежеминутно прекрасно понимал, что забыл что-то такое, чего ему ни в коем случае нельзя забывать, и он очень сильно терзался по этому поводу, мучился, впадал в бешенство или ужасный, невыносимый страх. Тогда он порывался куда-то идти, бежать, но всегда кто-нибудь останавливал его силой и он снова впадал в беспамятство и бессилие. Наконец, он совсем пришел в себя. Это произошло утром, в десять часов. В этот час утра, в ясные дни, солнце всегда длинной полосой проходило по его правой стене и освещало угол комнаты. Возле постели его стояла Настасья и еще один человек, совершенно ему незнакомый, но очень любопытно его разглядывающий. Это был молодой парень в кафтане, с бородкой и с виду походил на артельщика. Из полуотворенной двери выглядывала хозяйка. Раскольников приподнялся. — Это кто, Настасья? — Спросил он, указывая на парня. — Ишь ведь, очнулся! — Очнулись, — отозвался артельщик. Догадавшись, что он очнулся, хозяйка, стыдливо подглядывавшая из дверей, тотчас же притворила их и спряталась. — Вы… кто? — Продолжал допрашивать артельщика Раскольников. Но в эту минуту дверь опять отворилась, тихо скрипя, но уже настежь, и в нее, пригнувшись, из-за того, что был очень высоким, Разумихин. — Экая морская каюта! Все время головой стукаюсь, — сказал он, входя. — тоже ведь, квартирой называется! А ты, брат, очнулся? Сейчас от Пашеньки слышал. — Сейчас очнулся. — Подтвердила Настасья. — Сейчас очнулись. — Поддакнул артельщик с улыбочкой. — А вы кто сами-то изволите быть-с? — спросил вдруг, обращаясь к нему, Разумихин, оглядывая нововошедшего гостя. — Я вот, изволите видеть, Вразумихин; не Разумихин, как меня все величают, а Вразумихин, студент, дворянский сын, а он мой приятель. Ну-с, а вы кто таковы? — А я в нашей конторе артельщиком, от купца Шелопаева-с, и сюда по делу-с. — Деловито начал молодой человек. — Извольте садиться на этот стул, — Сам Разумихин сел на другой, с другой стороны столика, ближе к Родиону. — Это ты, брат, хорошо сделал, что очнулся, — Обращаясь к Раскольникову. — четвертый день едва ешь и пьешь. Право, чаю с ложечки давали. Я к тебе два раза приводил Зосимова. Помнишь Зосимова? Осмотрел тебя внимательно и сразу сказал, что все пустяки, нервный вздор какой-то — в голову, что-ли, как-то ударило. Молодец Зосимов! Знатно начал полечивать. Ну-с, — Обратился он снова к артельщику. — угодно вам разъяснить вашу надобность? Заметь себе, Родя, — Он перевел взгляд на друга. — из ихней конторы уж второй раз приходят, только до этого другой был, и мы с тем объяснялись. — Вот, через Афанасия Ивановича Вахрушина, о котором, думаю, вы неоднократно изволили слышать-с, по просьбе вашей мамаши через нашу контору вам перевод-с. — Начал артельщик, прямо обращаясь к Раскольникову. — В случае, если вы уже состоите в понятии-с — тридцать пять рублев вам вручить-с. Изволите знать-с? — Да… помню… Вахрушин… — Задумчиво, с паузами проговорил Раскольников. — Слышите: купца Вахрушина знает, ну как же не в понятии? — Громко и радостно заявил Разумихин. — Насчет расписочки следовало бы-с. — Сказал артельщик и начал копошиться в сумке. — Нацарапает! Что у вас, книга чтоль? — Книга-с, вот-с. — Давайте сюда. — Он взял ее в руки и положил на стол перед Родионом. — Ну Родя, подымайся. Я тебя попридержу, а ты бери перо, потому, брат, что деньги нам пуще патоки. — Не надо… — Сказал Раскольников, отстраняя перо. — Чего это не надо? — Удивился Разумихин. — Не надо… денег… — Это денег-то не надо! Ну, это, брат, врешь! Я свидетель! — Он не понял, почему Раскольников так странно отреагировал на деньги, по сути он должен был быть рад, раз он еще и в сознании… — Не беспокойтесь пожалуйста, — Обращаясь к артельщику. — это он только так… Опять вояжирует. С ним, впрочем, это и наяву бывает. Вы, вижу, человек рассудительный. Ну, Родя, не задерживай гостя… Видишь, ждет. — и он серьезно приготовился водить рукой Раскольникова. — Оставь, я сам… — Проговорил тот и взял перо и наконец-то расписался в книге. Артельщик выложил деньги и удалился. — Браво! А теперь, брат, хочешь есть? — Хочу. — Ответил Раскольников. — У вас суп? — Вчерашний, — отвечала Настасья, которая все это время стояла тут же. — С картофелем и с рисовой крупой? — С картофелем и крупой. — Наизусть знаю. Тащи суп, да и чаю давай. — Принесу. Настасья принесла все нужное уже через пару минут, и теперь на столе стояли две тарелки супа, две чашки чая, ложки, а так же солонка и перечница. Первым делом Разумихин пересел на диван и пододвинул тарелку ближе к краю стола, снова по старой схеме взял левой рукой голову Роди, наклонил ее, и поднес ко рту ложку с супом, предварительно, подув. Раскольников жадно, будто бы не ел месяц проглатывал суп, но Разумихин после десятой ложки остановился. В глазах Родиона ничего не выдавало его разочарования, весь его вид выражал отстраненность, будто бы вовсе и не его сейчас кормили с ложечки. — Пока что с тебя хватит, брат, насчет остального надо посоветоваться с Зосимовым. Да и я слышал, что после голодовки нельзя сразу много кушать. Чай будешь? — И не дождавшись ответа, его рука сама потянулась к чайной ложечке, набрала напиток и он был также употреблен, как и суп, позволено было выпить не больше 10 ложек. Раскольников по обыкновению молча лежал и не возражал. — Ой, Родька, пока тебя не было столько всего произошло… — Разумихин оживился, и стал рассказывать обо всем, что происходило за последние несколько дней, пока Родион был в беспамятстве: о том, как он разозлился на того за его последний и нелепый приход к нему, решив его разыскать, там же и обрел кучу новых знакомых, стал приятелями с письмоводителем, водил к нему врача пару раз, как он завел теплые отношения с хозяйкой квартиры Раскольникова, что о ней думает, как он уговорил ее не выкидывать обитателя этой коробковидной комнатки на улицу, и только потом вспомнил, что на столе уже давненько стынет его суп. Он выложил на стол заемное письмо, сказав, что собственнолично поручился за него, на что Раскольников ничего не сказал и отвернулся к стене. На это Разумихина даже покоробило. — Вижу, брат, — Начал он через минуту. — что ты опять из себя дурака свалял. Думал развлечь тебя болтовней, а кажется, только желчь нагнал. — Разумихин опустил взгляд в тарелку. — Это тебя я не узнавал в бреду? — Минуту помолчав, спросил Раскольников не поворачивая головы. — Меня, и особенно ты сумасшествовал, когда я Заметова приводил. — Заметова?.. Письмоводителя?.. Зачем? — Он быстро обернулся и вцепился глазами в Разумихина. — Да чего ты так… Что встревожился? Он познакомиться с тобой желал, потому что много мы о тебе переговорили. А иначе от кого ж я бы столько узнал? Славный он, брат, малый… В своем роде, разумеется… Теперь приятели, чуть ли не ежедневно видимся, ведь я в эту часть переехал. Ты не знаешь еще? Только что переехал. У Лавизы с ним раза два побывали. — Воцарилось молчание, длившееся пару минут, ведь на это Родион ничего не ответил, а Разумихин наконец решил приняться за суп. — Бредил я что-нибудь? — Еще бы! Ты был сам не свой. — О чем я бредил? — О чем бредил? — Повторил Разумихин. — Известно, о чем бредят… Ну, брат, чтобы времени не терять, за дело. Он встал с дивана и схватился за фуражку. — О чем я бредил? — Не унимался Раскольников, изо всех сил стараясь держать себя в спокойствии или хотя бы делать его вид. — Уж не за секрет ли ты какой-то боишься? Не беспокойся: о графине ничего не было сказано. А вот о бульдоге каком-то, да о сережках, да о цепочках каких-то, да о Никодиме Фомиче, да об Илье Петровиче много было сказано. Да, кроме того, собственным ваши носком вы изволили интересоваться, очень! Да так слезно умоляли вам его подать, что Заметов сам по всем углам твои носки разыскивал да перемытыми в духах пальцами собственноручно подавал тебе эту дрянь. Тогда только успокоиться изволили, да сутки целые в руках его продержали: вырвать нельзя было. Наверняка он и сейчас у тебя под одеялом лежит. Еще ты просил бахрому на панталоны, мы уж допытывались, что за бахрома? Да ничего разобрать нельзя было. Ну-с, за дело! Вот тут тридцать пять рублей, из них десять беру, а часика через два о них отчет предоставлю. Дам знать о тебе Зосимову, ибо уже двенадцатый час. А вы, Настенька, почаще без меня наведывайтесь, насчет питья, али чего-нибудь прочего, что пожелают… А пашеньке я и сам сейчас, что надо, скажу. До свидания! — Пашенькой зовет! Ах ты рожа хитростная! — Проговорила ему вслед Настасья, затем отворила дверь и стала подслушивать, но не выдержала и сама побежала вниз: уж очень интересно ей стало, о чем он говорит там с хозяйкой. Да и было видно, что она им очарована. Едва только дверь закрылась и все вышли из комнаты Раскольникова, больной сбросил с себя одеяло, и, как полоумный, вскочил с постели. Со жгучим, судорожным нетерпением он ждал, пока все уйдут, чтобы скорее приняться за дело. Но за какое дело? Раскольников сам не знал. Он чувствовал, что что-то срочно должен сделать, чтобы положить этому конец. Но чему? Раскольников сам как будто бы нарочно забыл. Он посмотрел на свои дрожащие руки, от сильного волнения они уже стали очень влажными и почти до локтей ощущались ледяными и деревянными. Он даже не успел заметить, что теперь вместо его подобия подушки, лежит настоящая пуховая подушка, а вместо его большого пальто — настоящее одеяло. Не было на это времени. — Господи, скажи только одно, знают они или нет? Или только прикидываются, чтобы я окончательно с ума не сошел? А что если скоро за мной придут, чтобы забрать, а они скажут, это мы так, для тебя притворялись и все давно уже известно! Что же теперь делать? Забыл, все нарочно забыл! — Думал про себя Раскольников невероятно сумбурно, в его висках пульсировала кровь, он буквально слышал стуки сердца у себя в голове и шее, это как будто бы даже мешало ему свободно дышать. Его дыхание стало рваным, но он быстро припал к двери, тихо открыл ее, прислушался… Но понял, что это было совсем не то. Судорожно побежал к углу, отодвинул обои, заглянув в щель, примял их обратно к стене, чтобы ничего не было заметно, но там ничего не было. И ответов на его вопросы тоже не было! Потом Раскольников вспомнил, что Разумихин говорил про носок и бахрому. — Точно! Носок… Бахрома… — Он, шатаясь, подошел к дивану, поднял одеяло, и правда, вот он — тот самый носок, бывший в прошлом когда но слегка окровавленным, но сейчас все так сильно затерлось, что никто бы и не подумал, что это давно запекшаяся кровь. Он взял носок, хотел было взять и второй, и закинуть в печку, к бахроме, и наконец-то сжечь, но потом понял, что это его единственная пара носков. — А, деньги уже есть… Куплю носки позже, но за ними надо же в чем-то идти, — поэтому он из затолкал в диванную щель, чтобы никому не пришло в голову искать его носки. — Господи, какие носки? Что я делаю? Это же совсем не то, о чем я должен переживать! — С этими мыслями он подскочил к печке и стал шариться рукой в золе, кусочки разорванного кармана и окровавленной бахромы лежали так, как он их тогда положил, значит там никто ничего не искал! — Ба, Заметов!.. контора!.. А зачем меня в контору зовут? Где повестка? Нет, я смешал: Это тогда требовали. Я тогда тоже носок осматривал, а теперь… Теперь я был болен. А зачем Заметов заходил? зачем приводил его Разумихин? — Как умалишенный он бормотал это все в бессилии и опять опустился на диван. — Что же это? Бред со мной продолжается или все это взаправду? — Он снова посмотрел на свою ладонь, растопырив пальцы. Сжал их обратно и сделал так еще пару раз. — Ничего не понимаю. Кажется, взаправду… А вспомнил: бежать надо! Только куда?.. Лучше в Америку! Чтобы точно не нашли. Надо бежать, скорее, скорее, непременно бежать! Где мое платье? Спрятали? Понимаю! А, вот и пальто — проглядели! Вот и деньги — слава богу! Уйду, уйду на другую квартиру, и меня не сыщут. Да, а адресный стол? Найдут! Разумихин найдет. Лучше совсем бежать… Далеко… И плевать на них! Чего еще-то взять? Они думают, что я болен, но не знают, что я могу ходить, хе-хе-хе! Главное только с лестницы сойти и не упасть, а там будет видно. Что это, чай? — Он схватил кружку чая и залпом осушил ее холодное содержимое, словно освежив голову с мыслями и потушив пожар внутри. Он снова почувствовал слабость во всех конечностях и стал более отчетливо ощущать тяжесть век и собственной головы. Ему резко захотелось тепла, он понял, что его тонкая заношенная и наполовину расстегнутая рубашка его совсем не греет. Он снова лег на диван, накрылся одеялом, и наконец-то заметил, что подушка его была такой мягкой, какой он ее давно не чувствовал. Мысли беспорядочным и болезненным бешеным хороводом носились в голове Раскольникова, но он ни за одну не мог зацепиться и продолжить о чем-то рассуждать и что-то наконец-то продумать. Он мог только снова погрузиться в страну снов. Он проснулся от того, что кто-то входил в комнату. Он резко и сумбурно, но как-то нехотя разлепил глаза, протер их, и увидел, что только что вошедшим гостем был Разумихин, который на пару секунд замер с полуоткрытой дверью, не понимая входить ему или нет. — А, не спишь, брат, ну вот и я! Настасья, тащи сюда узел! — Он прокричал в открытую дверь. — Который час? — Спросил Раскольников, тревожно озираясь. — Хорошо ты, брат, поспал, часов шесть уже. Часов шесть с лишком ты спал. — Господи! Чего ж это я!.. — Ужаснулся Раскольников сам себе, ведь собирался ни теряя ни секунды бежать, бежать куда глаза глядят, но он с какого-то перепугу все еще был здесь… — А чего такого? На здоровье! Куда спешить! На свиданье что-ли? Все время теперь наше. Кстати о времени, — Тут уже подоспела Настасья с узелком, о котором говорил Дмитрий, и уже ему его передала. — смотри, сейчас я не могу тебе сам подробно про все рассказать и показать, потому что сейчас по дороге я встретил дядиного друга, он срочно просил меня прийти помочь с каким-то делом. Я же переехал сегодня, уже наверняка, с дядей. Если ты хочешь, то можешь сам посмотреть, померять, покрасоваться, подробный отчет я тебе предоставлю позже. — Он улыбнулся и игриво подмигнул, ставя узел перед Раскольниковым. — Давай, брат, позже к тебе наведаюсь. — Он легонько потрепал друга по голове и дверь за ним захлопнулась. Раскольников тупо смотрел на узел с минуту, поднял взгляд, быстрым взглядом черных глаз оглядел комнату и принялся судорожно развязывать узел, только что ему принесенный. Честно сказать, он и любопытства особого не чувствовал, просто понял, что может быть там будет что-то, что пригодится ему при побеге, который должен очень скоро случиться. Вернее, просто знал, что должен бежать как можно скорее. С узелком он долго не возился, раскрыл его — одежда! Он нервно обрадовался, что ему принесли одежду, ведь как же без нее-то бежать?.. Так, темная неприметная фуражка вместо его дурацкой яркой шляпы, три светлые рубашки, брюки и жилет серого цвета из легкой шерстяной ткани, однотон, как того требует мода, ни пятнышка, ни дырочки на них не было. На самом дне узла стояли ботинки, и по сравнению с ними, он понял, какими же старыми и страшными были его прошлые. Не найдя носков, он почувствовал раздражение, — и почему он не додумался их купить? В процессе разбора принесенного узелка он понял, что с каждой вещью, которую он достает, силы его покидают все больше и больше. В итоге он осознал, что на побег сегодня у него просто не хватит сил, но их будет достаточно, чтобы просто уйти отсюда. Он его отложит, но не надолго. Раскольников все равно стал одеваться, потому что эти стены на него давят, давит на него этот мерзкий комнатный воздух, он хотел поскорее уйти отсюда, не хотел быть здесь, не хотел никого видеть. У него уже сложилось ощущение, что болезнь была в этой рубашке, в которой он все это время был, потому, как приодевшись, почувствовал себя чуть лучше, но господи, моральный груз, конечно не сбросил, как же много мыслей, как же много всего, что у него разболелась голова! Он пригладил волосы, взял деньги, подошел к двери и замер, прислушиваясь: ничего не было слышно. Он тихо снял крючок, вышел, закрыл дверь, и держась за перила тихо слетел по лестнице вниз, насколько позволяли ему имевшиеся у него силы. Перед комнатой, где обычно копошилась Настасья, он напрягся, всмотрелся, увидел, что она стоит к нему задом, разбирая только что постиранное белье, поэтому быстро и тихо прошмыгнул к выходу, что она его не заметила. Он открыл дверь на улицу, по которой уже успел соскучиться, глубоко и даже больше вдохнул свежий, вечерний воздух, так как солнце уже заходило, на улице было прохладно, дул легкий ветерок, который показался ему отрезвляющим, но будем честны, воздуху не под силу выбить из него всю дурь. Это может сделать только какой-нибудь человек или ситуация… Раскольников шел по тротуару, освещенному фонарями, и почему-то чувствовал какое-то необъяснимое спокойствие, словно это не он пару минут назад в безумии порывался уехать в Америку, наплевав на всех и все. Он стал настолько спокоен, что к нему даже пришла мысль, что, а может быть, прийти сейчас в контору, да и сказать обо всем, а? Она показалась ему не самой худшей в его жизни. Сейчас он по старинке свернул на Сенную площадь. Его всегда тянуло гулять по всяким переулкам и этой площади, особенно, когда он чувствовал себя отвратительно, «чтобы было еще более тошно». Потихоньку, его разум освободился, он почувствовал только прохладную пустоту, которая обычно приходит после хорошо такой прошедшей истерики. У мозга нет сил и желания думать ни о чем, и ты резко начинаешь себя чувствовать так, будто еще чуть чуть и ты взлетишь или поплывешь по воздуху, проще говоря, будто немного пьян. Родион спокойно шел по тротуару, расправив плечи, и даже как-то почувствовав власть над положением. Если же в своей каморке с Настасьей и Разумихиным он чувствовал себя загнанной в угол крысой, то теперь, когда он один, да на свежем воздухе… словно он никогда не был настолько уверенным в себе, как сейчас. Он слышал много-много звуков, которые издавали люди: пение, крики и разговоры пьяных мужичков и барышень с разных сторон улицы, но все они в его голове меркли, уши его будто заложило. Он закрыл глаза, глубоко вздохнул и самоуверенно, по хозяйски улыбнулся, засунув руки в карманы. Так бы он и шел, если бы его из этого состояния не вырвала бутылка, разбившаяся прямо перед Раскольниковым. Он опустил взгляд, оглянулся по сторонам, увидел дерущихся алкашей и его тоже посетила мысль «напиться пьяным». Перешагнув эту груду стекла, он направился в трактир, решил, что заодно почитает газеты и наконец-то разузнает о том, что же все-таки всем известно по делу убийства старухи-процентщицы. Открыв дверь, он увидел, что в трактире сегодня сидят человека три-четыре, плюс за дальним столиком сидит толпа, культурно выпивающая шампанское. Среди них он не заметил никаких знакомых, поэтому спокойно сел за стойку, за которой стоял работник трактира, протирая стаканы. — Добрый вечер, что будете-с? — Дайте чаю и несколько последних выпусков газет, я вам на водку еще добавлю. — Идея напиться куда-то подевалась. Газеты и чай ему подали сразу, и он трясущимися руками принялся их листать, ища нужную новость: «Излер — Излер — Ацтеки — Ацтеки — Излер — Бартола — Массимо — Ацтеки… Фу, черт! А, вот отметки: провалилась с лестницы — мещанин сгорел с вина — пожар на Песках — Излер — Излер — Излер… А, вот… " Он нашел нужную статью и принялся жадно читать, не упуская ни малейшей детали. Строки плыли перед его глазами, он периодически их зажмуривал и легонько тряс головой, чтобы убрать эти галлюцинации. Он, наконец-то дочитав новость, принялся искать своими трясущимися ледяными и не слушающимися его руками ее дополнения в более поздних выпусках. Пока он сидел и читал, он почувствовал, как кто-то сел слева от него, но не обратил внимания на этого человека.