Любить и быть любимым

Так как трактир, в котором сидел Раскольников был намного культурнее, чем те увеселительные заведения на Сенной, из которых громко и отчетливо доносились крики пьяных мужичков, срывавших свои голоса, желая попасть в ноты играющей песни, под которую кто-то яростно отплясывал так, что были слышны стуки каблуков о деревянный, пропитавшийся алкоголем и перегаром пол, в помещении было довольно цивильная, и даже расслабляющая обстановка. Но Родион так и не смог отвлечься и расслабиться, по причине нам с вами известной, что легла на него неподъемным грузом. Так как Раскольников сидел не в дальнем конце зала, где больше была атмосфера, ассоциирующаяся с приятным и теплым обедом, а за стойкой, где обычно разливали алкоголь, мысль напиться посетила его снова, потому что носом он учуял этот знакомый запах, после которого становишься более веселым, жизнь начинает восприниматься проще, почти все проблемы меркнут и ты не ощущаешь прежнего беспокойства, на свет являются твои истинные чувства, которые ты либо подавляешь сам, либо это неосознанно делает твой мозг без твоего спроса. Кстати, интересный факт: если не напиваться до того состояния, когда ты будешь в беспамятстве валяться в кустах, то мозг иногда может генерировать вполне себе хорошие и дельные мысли. Вот и сейчас, Раскольников, трясущимися ледяными руками шурша газетой, решил, что непрочь бы выпить. Тут он было хотел подозвать полового (раньше так назывались официанты в трактире), поднял взгляд и тут решил обратить внимание на человека, только что подошедшего. По виду это был мужчина лет сорока, гладковыбритый и широкоплечий. Одет он был вполне достойно: белая рубашка буквально ослепляла Раскольникова своей белизной, поверх нее была надета черная жилетка, а сверху был еще и пиджак. Этакий капустный картуз, но видно, что ткань этой одежды была прилично дорогая и качественная. Мужчина в черном костюме выглядел дорого, на его пальцах красовались перстни, и увидав их, Родион даже зажмурил глаза на несколько секунд, подумав, а не Заметов ли это, пришел по его душу снова? Он был хорошего телосложения, не толстый, как тот же самый Заметов, роста они с Раскольниковым были примерно одного, но незнакомец был выше сантиметров на десять-пятнадцать. Тут Раскольников ощутил большое и необъяснимое желание с ним заговорить. Он и до этого хотел завести с кем-нибудь незамысловатый диалог, но все никак не находился человек, который просто бы оказывался рядом с ним, не считая полового. Но незнакомец первый решил нарушить тишину: — В новостях, однако, в последнее время такие страсти пишут, не находите-с? — Обратился он к Раскольникову, после чего осушил все содержимое рюмки и обоими локтями оперся о стол, немного наклонив над ним голову. Шумно вдохнув, выпрямился и посмотрел на Раскольникова. — Да-с. Вы, изволите, приезжий? — Заметил он, потому что лично этого человека в Петербурге никогда не видел, да и редко кого увидишь в таком хорошем одеянии. — А вы это верно подметили-с. Из Москвы, по делу одному. Там я в конторе работаю местной. — Раскольников увидел, что взгляд его собеседника был направлен четко в газету, страницу, на которой до этого он хотел найти продолжение новости про этот инцидент. Он помолчал с полминуты и понял, что находится довольно в прекрасном расположении духа. В его голове неожиданно заиграла песня из кабака, он вспомнил, как еще до своей лихорадки он видел на улице шарманщика и мило разодетую девушку с сильным голосом, которые стояли возле лавок и давали им представление, в надежде, что им подкинут денег. — Вы любите уличную музыку? — С интересом посмотрел Раскольников на своего визави. — Разумеется, кто ж ее не любит. — Улыбнулся незнакомец. — Я вот тоже люблю, — продолжил Раскольников с горящими глазами так, словно ему и не нужен был ответ. — особенно люблю, когда на улице идет проливной дождь… И ветер. А еще лучше снег, но тогда без ветра, чтобы он плавно, большими хлопьями опускался на спешащих куда-то людей. Вокруг все было бы белым бело, а на этом фоне стали бы сильнее выделяться их зеленые, уставшие от жизни лица, которые от снега и дождя стали бы еще зеленее… — Активно жестикулируя, Раскольников рассказывал это с таким энтузиазмом, что его собеседник заметил, что с ним что-то не так, его лицо приняло слегка удивленное выражение. — А вы человек со специфическими предпочтениями, могу заметить-с. — Улыбнулся мужчина, по виду как будто и ни капли не смутившись. Пока Раскольников это описывал, его руки словно сами машинально потянулись к тому выпуску газеты, где была та самая статья с убийством старухи-процентщицы. Он ее открыл, устремил туда свой взгляд, но про себя он буквально ликовал, хотя «читал» эту статью со спокойным лицом. — Много криминала происходит, все-таки. Откуда это все пошло, как думаете? Бедным нынче все сложнее и сложнее живется… Только посмотрите! Бедную бабку, да топором зарубили! Хотя подождите, она не была бедной, а напротив, такой богатой, что на ее деньги всех бедных студентов, да безработных прокормить можно! — А вам почем знать-то? — А я знаю даже больше, чем вы знаете. — В конце он перешел на шепот, вызывающе улыбнулся и медленно приблизился своим лицом к лицу незнакомца. — Странный вы какой-то… — Начал сомневаться в своем выборе собутыльника на этот вечер мужчина. — Я? — Раскольников подался вперед, приложил руку к груди, указывая на себя, после чего положил руку на лоб и истерично засмеялся. Он точно понимал, что делает, но никаким образом не мог себя сдержать. Его полностью охватило это чувство азарта. — Возможно. Но разве сумасшедшие могут выдавать связные мысли? — Он легонько вздернул плечи вверх. Не дождавшись ответа, — Вот и я о том же! — он улыбался как хитрый кот. — А вот что касаемо вас… Что вы сделаете, если я вдруг окажусь этим самым убийцей? — Улыбка сошла с его лица, взгляд стал холодным и он вдруг стал смотреть сквозь мужчину, а все мышцы лица его резко расслабилось, что рот стал немного приоткрыт, он почувствовал сильную и ноющую головную боль, словно шедшую изнутри. — Эй, - обратился он к половому. — Водки подайте, будьте добры. — Так вот, на чем мы остановились? — Снова взглянув на этого мужчину он опять почувствовал эти игривые нотки настроения и он как будто бы ощутил прилив сил и головная боль ушла на второй план. Он сделал глубокий вдох, и почувствовал приятный, даже сладковатый запах дерева от всей мебели, что стояла в трактире. — Все вздор. Что за кошмары вы говорите? — Спокойно ответил незнакомец, но нотки тревожности в его голосе не смогли укрыться от Раскольникова, что стало распалять его еще больше. Он не выдержал и снова залился диким смехом, но сразу же понял, что готов сквозь него заплакать или закричать. Конкретно сейчас ему было больно, душа его ныла, но он не понимал почему, и еще сильнее он не понимал, почему его грудная клетка продолжала сокращаться, выдавливая истеричный смех. Его мысли снова слились в одну огромную какофонию, которая скрежетала его мозги и сердце и продолжала заставлять Раскольникова смеяться. Успокоившись, он подпер подбородок рукой, и смотрел на визави, улыбаясь. — Вы знаете, конечно, при всем уважении, думаю настоящему убийце было бы не выгодно делать на себя донос, как вы считаете? — Ну-с, — Раскольникову принесли его водку и он придвинул ее к себе. — я думаю, что если человеку хватило смелости на то, чтобы совершить такое жестокое убийство, ему также хватит смелости и на то, чтобы донести на себя. Сначала его обыщут, к чему он будет готов в наивысшей степени, а когда он окажется в не подозреваемости, тогда он продолжит свои черные дела. Ну, или же будет жить спокойно себе один, но к нормальной жизни вернуться не сможет. Тяжкий это груз, не для всех. Я бы, например не смог вынести. А вы, я так понимаю?.. — Медленно, с расстановкой проговорил незнакомец. Раскольников опрокинул стакан с водкой, шумно выдохнул, словно освежая мозги, и для него открытием стало то, что этот мужчина не так прост как кажется. Его только что озарило, чем же это он занимается? Зачем он пытается вызвать подозрение у этого незнакомого ему человека, зачем он хочет нагнать на него страх? Для чего?.. Почему то, что сначала при встрече он сказал, что работал в тамошней местной конторе, заставило его действовать ранее, но сейчас его это пугало? Раскольникова затрясло, он ощутил озноб, а по спине его прошелся табун отвратительнейших мурашек от холода и он понял, что начинает покрываться ледяным потом. Перед глазами снова появилась лужа ярко-красной крови, которая медленно, но верно заполняла весь пол, в его ушах слишком реально появился повторяющийся снова и снова звук топора, который встречал ударом голову старухи. Он снова почувствовал себя так, будто бы сжимал сейчас в руках топор как тогда, и даже чувствовал его тяжесть. Но когда он разжал руки в реальности, то машинально приготовился к громкому звуку удара металлической головки топора об деревянный пол, но такового не последовало… — Надоело. Надо это все заканчивать. — Подумал про себя Раскольников и его ноги уже напряглись, буквально он был готов прямо сейчас встать с места и выйти, но он в последнюю секунду посмотрел на чай, от которого пар уже не шел, и понял, что нельзя подобным образом заканчивать такой диалог, поэтому, решил изо всех сил подавить свою дурь, что так отчаянно рвалась наружу. Он снова ощутил животный страх и давление стен, снова хотелось отсюда поскорее убежать, убежать! Раскольников из всех сил попытался собраться и ответить. — Нет, право, я бы тоже не смог. У меня семья, дети… — Решил соврать Раскольников то, после чего нормальные люди тебя уважают, а те, кто имел претензии — отстают, но его голос дрогнул на последнем слове. — Такой молодой, а уже дети? — Неприлично начал интересоваться мужчина, и это уже начало бесить Раскольникова. — Кстати, чего это вы чай не пьете? — Раскольников молча поглядел в кружку, взял ее и выпил чай почти залпом. — А должны ли вы, право, иметь какое-то дело к моему возрасту, сударь? — Чай оказался несладким, но вкус был приятным и немного травянистым. Родион понял, что прямо сейчас не отказался бы от чего-нибудь сладкого. Водка постепенно начала ударять в голову, и он даже удивился, ведь обычно он никогда не валился с ног после одной рюмки. Раскольников позвал работника трактира, расплатился за чай, газету и выпивку, и даже дал ему чаевые, по сумме равнявшиеся почти той, что он должен был заплатить. Родион, оперевшись рукой на стол, встал, постоял пару секунд, исследуя, насколько в шатком положении он сейчас, чтобы добраться до моста, а позже и до дома, а хотя может быть и просто до дома… Сил на более длительную прогулку уже не оставалось, как бы сильно он ее не хотел. — Прощайте! — Сказал он не поворачивая головы и не бросая взгляда назад. Дверь с сильным скрипом закрылась, и Родион, глубоко вдохнув свежий уличный воздух, направился в сторону моста. Он почувствовал, насколько же сейчас был слаб, у него возникло непреодолимое желание лечь или сесть куда нибудь. На улице уже было темно, в это время люди сидят по домам или же выпивают в кабаках, откуда приглушенно доносился шум, поэтому на улице никого не было. Раскольников шел, еле волоча ноги, руки его просто висели вдоль тела, он хотел поправить прядь волос, очень сильно мешавшую его взору, маячив перед глазами, но даже этого не смог сделать, как будто его конечности резко решили отрафироваться и не слушаться его. — Черт… Что-то тут точно не так. Я никогда таким не был от одной лишь рюмки! Неужели… — Он стал припоминать, когда его напитки оказывались вне его взора, - может быть кто-то туда что-то подсыпал? Не возможно! У меня чай стоял прямо перед носом. Хотя… — Он припоминал, что в моменты разговора его собеседник иногда жестикулировал, и его рука пару раз оказывалась над чаем. И рядом с кружкой, перед тем, как он выпил ее содержимое было еле заметное малое количество чего-то белого, но Раскольников, подумав, что это пыль упала что-ли с фонаря, смахнул ее на пол. — Не ужели он мог… Не ужели он настолько опытен… Значит, это ему творить не первый раз. Черт бы его побрал, козлину! Да для таких как он отдельный котел в аду! Как же плохо… — Родион пришел в ярость и негодование, как он позволил какому-то выблядку с собой что-то сотворить, и вместо того, чтобы пойти до моста, он плюнул на него, и в его и без того воспаленное сознание пришла навязчивая мысль как можно скорее дойти до дома. Иначе, может случиться все, что угодно, он буквально мог просто потерять сознание посреди тротуара, или даже умереть! А так, он хотя бы умрет в окружении близких, скорее всего у Разумихина на руках, он же у нас, черт его возьми, альтруист! Стоп, что? Пока эти мысли он решил оставить. Он круто развернулся, и стал бежать. Вернее, бегом это было можно назвать только со стороны самого Родиона. В его глазах мир затрясся с невероятной амплитудой, как будто в процессе бега он совершает прыжки метр в высоту, в висках и ушах начала пульсировать кровь, губы и язык стали засыхать от волнения и от того, что он задыхается. — Скорей, скорей, домой! Надо бежать! — Он чувствовал себя так, словно только что уже оббежал всю Россию по периметру со скоростью марафонца и из последних сил переставлял еле шевелящиеся ноги, он почувствовал, как его сознание начинает трястись, все что он делал до этого, все как он жил — ошибка! Большая ошибка! Он — никчемный человек, тварь дрожащая! Раскольников снова ощутил топор в руках. Все обстоятельства, люди и мысли резко атаковали сознание Родиона, он понял, что не сумел никому и ничему в своей жизни противостоять, ничего не добился, он оказался жалким, и сейчас желал только одного — скорейшей смерти. Желательно без мучений. Он старался не думать и почему-то все еще продолжал бежать домой, скорее всего, по инерции, или же в глубине души он хотел жить, и жить счастливо? Он не понимал. Просто слепо бежал, как мог, из-за не слушающегося тела, стараясь не думать ни о чем, ведь мыслительный процесс забирает колоссальное количество драгоценных сил, в которых сейчас он так нуждался, как нуждается в воде заблудший в пустыне путник. У Раскольникова сильно начала кружиться голова и он споткнулся, как ему показалось, на ровном месте, он начал из-за этого на себя злиться, и только неописуемых масштабов агрессия спасла его ценные мозги от сотрясения, он хотел было сжать кулаки, но в итоге смог рефлекторно подставить руку себе в качестве защиты и упал довольно-таки удачно, на землю, частично он был за кустами. Его кровь кричала во всем теле, боль прошила его всего насквозь и задержалась на долго тянущиеся двадцать секунд, казавшихся вечностью. Когда она начала утихать, он выдохнул. Он перевернулся на спину, лицом к звездам, и его глаза почувствовали небольшое облегчение, так как перед ними уже не было светящихся окон, ламп и маячивших объектов, но это продолжалось не долго… От удара его голова еще сильнее заболела, а тело буквально хотело вывернуться на изнанку. — Господи… — Прошептал своими иссушенными потрескавшимися, и от этого болевшими губами, — помоги мне. — И закрыл глаза. Вдруг, он почувствовал, что его тело кто-то молча и сумбурно трогает там, где нормальные люди обычно друг друга не трогают. Ну как, трогают конечно, но для этого у человека должны быть свои привилегии. — Ей богу, — подумал Раскольников, — вот я и дожил. Насилуют… — он был настолько бессилен перед этой ситуацией, что очень сильно хотел заплакать. Он уже особо-то ничего и не соображал, а стал лишь живым комком собственных чувств, причем извращенных и обостренных донельзя! А чьи-то руки все продолжали быстро и в спешке исследовать его тело. Раскольников уже опустил свои руки. Он сдался. Сдался перед самим собой, перед своей судьбой, перед Разумихиным. Даже мысленно он перестал сопротивляться. Он понял, что больше так не может жить. Он решил, что если сейчас не умрет от отравления, или этот кто-то не убьет его самолично, как только он очнется, пойдет и сбросится с моста. Пусть его смерть будет искуплением всех грехов Раскольникова, которые легли на его плечи. Их вес для него оказался непосильным, чего он совсем не ожидал… Сейчас, если происходит то, о чем он думает, если это и произойдет, значит, судьба его благословляет на смерть, но при этом еще и хорошенько унизив. И с этим позорным клеймом Раскольников, еще и в совокупности со всем им содеянным до этого, не смог бы жить дальше. — Только нельзя не уходить, не попрощавшись. Нужно будет отправить письмо матушке с Дунечкой, а также наведаться к Разумихину… Или нет, лучше записку оставить, а то ведь по-любому он меня больше никуда не отпустит, к себе привяжет, ей богу… Разумихин… Зачем ты все это для меня делаешь? Неужели тебе так нравится помогать людям, которые откровенно плюют на это?.. Что же тобой движет, Дима?.. Хотел бы я знать... Тут он почувствовал, что его уже никто не трогает, и рядом с ним уже никакого шуршания и дыхания нет. — Что? Уже все?.. Или мне почудилось и ничего вовсе и не было… Он прислушался к своему измученному телу: на нем правда остались отпечатки чьих-то мерзких пальцев, но потом, к нему так резко пришло осознание, будто бы его только что по голове ударили чугунной сковородкой — трогали его там, где находились карманы на его одежде! У него пытались что-то своровать! И скорее всего, у него своровали деньги!.. Ну конечно, своровали! У Раскольникова даже не было сил это проверять, он был в этом твердо уверен. Матушкины деньги, которые она недавно ему прислала… — Твою ж ты мать! — Отчаянно выругался про себя Раскольников, ведь перед выходом, он, сначала думая, что все-таки сбежит в Америку, взял с собой все деньги, которые лежали на столе, а это целых двадцать пять рублей. Раскольников стал мысленно выть про себя, а может уже и не про себя… Злость на себя, на мерзких окружающих его людей, на несправедливую жизнь заполонила его так, что он чувствовал, что она начала идти из глаз… Это были слезы… Две кристальные слезинки скатились по его щекам, но это было все… Дорожки уже высохли через пару минут, а новых слезинок не последовало. Раскольникова ровно в одну секунду покинули все чувства, все ощущения. Он стал просто бесчувственным камнем, который обычно пинают, когда видят на обочине тротуара, да господи — он сейчас лежит абсолютно также! Он блаженно закрыл глаза, просто хотя бы пытаясь уснуть. Это все, что он мог сделать сейчас. Ему показалось, что вокруг него начала собираться толпа, горячо, но совершенно непонятно, что-то обсуждали меж собой, что-то говорили друг другу про него, ему даже снова почудились прикосновения, а Раскольников подумал, что даже если куда-то унесут или увезут — все равно. Как проснется, он по-любому найдет способ покончить с собой, поэтому, в последнюю минуту перед тем, как отключиться, он совсем перестал переживать и был готов принять абсолютно любой исход, который приготовила для него его судьба...