Любить и быть любимым

Разум Раскольникова начал заполняться непроглядной, густой, буквально физически ощутимой тьмой. Медленно он начал проваливаться в небытие. Ощущалось это так, будто бы в полной темноте, в какой-то пещере он все глубже и глубже, медленно, словно пушинка одуванчика падает в какое-то ущелье, у которого нет дна. Невероятно резко и неожиданно он пришел в себя, в его ушах появился какой-то гул, который отдавал звоном у него в голове. Ему срочно нужно было открыть глаза, чтобы иметь хоть какое-то понятие о том, где он, что с ним происходит, в конце концов, каково его нынешнее положение в пространстве, нужно, он хотел, но не мог. Он почувствовал, что звуки становятся громче, словно его голова уже не находится в плотно закрытой крышкой банке, затем его потрясли. Черт, этого не нужно было делать, в его глазах снова заскакали искры, а голова закружилась еще сильнее, боль усилилась. Он сделал над собой невероятное усилие и у него наконец-то получилось открыть глаза. Голова все еще гудела, все перед глазами было мутным, но он с трудом разглядел очертания какого-то маячившего перед ним человека. — Господи, кто это опять? — С испугом подумал про себя Раскольников. А человек что-то все настырно продолжал бакланить, ему даже показалось, что он как-то слишком агрессивно что-то рассказывает. Он стал находить этого человека странным, чудаковатым. Он понял, что этот человек зачем-то его трогает, как-то пытается с ним поймать контакт, приподнял его верхнюю часть туловища, активно жестикулирует, тактильно с ним взаимодействует… - Зачем ему это?.. Что с ним?.. Тоже перепил что-ли? Картинка перед глазами начинала постепенно проясняться и он наконец-то сумел разглядеть до боли знакомого ему человека — это был Разумихин! Раскольникову теперь стало еще страшнее, даже хуже, чем до того, как он понял, кто это. Его затрясло. Он снова ощутил леденящий душу, физический холод. — Родя!!! — Он услышал свое имя и его передернуло от интонации, с которой оно было произнесено. — Родя, мать твою!!! При всем уважении к Пульхерии Александровне! Очнись, черт веревочный! Родя, у меня слов нет, какой же ты… Самый настоящий… ДУРАК!!! — Со всей злостью выпалил чуть ли не на одном дыхании Разумихин. В его глазах горел огонек злости, зрачки едва заметно дергались от нервов. — Я чуть Настасью за тебя не прибил, обошел всех и все, что можно было только для того, чтобы найти тебя! А ты знаешь, КАК я волновался? Ты себе своей пьяной физиономией даже представить не сможешь! — Он шумно и медленно, в попытках успокоиться и наконец отдышаться, сделал несколько вдохов. Родион в процессе всего сказанного ему Разумихиным понял, что сейчас он в абсолютном сознании, но силы к нему за минуту отключки почему-то не вернулись. Он, хоть голова его немного кружилась, полностью не протрезвел, но зато понял окружающую обстановку, и то, что если бы он не был таким пьяным, убежал бы непременно. Но слова Разумихина он слышал отчетливо, они эхом повторялись в его голове, оседая там. Родион с каждой секундой все сильнее не понимал намерений его друга. — Зачем, зачем, зачем ему это? Почему же Разумихин такой безбашенный альтруист? Вечно мне помогает, я ведь не просил! И, на самом деле был бы не прочь и умереть прямо сейчас. Чего он так печется обо мне? Наверное, он был бы рад и побыть чьей-то боксерской грушей ради благого дела и помощи кому-нибудь! Странный он, — Заключил Родион своим воспаленным сознанием. — Странный он, но такой родной все-таки... — Раскольников ничего не говорил. Просто молчал, вцепился своими темными глазами, которые приобрели стеклянный вид зиз-за того, что он почти совершенно не моргал, в своего друга, изредка коротко пробегаясь по нему взглядом, чтобы убедиться, что это точно он. Он смотрел на него не отрываясь, еле слышно дыша и приоткрыв рот. — Господи… — Его взгляд и тон смягчились. Он посмотрел на Родиона снова, но уже без лютой злости, которая была адресована не самому Раскольникову, а его поступкам, и иногда, а в последнее время что-то слишком активно вскрывающейся и выходящей наружу и проявляющейся в дурацких и патовых ситуациях, абсолютной и безнадежной тупости. — Родя, ну вот что ты опять учудить успел, а? Ты скажи мне, на кой черт убежал? — Он продолжал сверлить его своим строгим взглядом. Он тяжело вздохнул, не получив ответа. Хоть он и понимал, что его друг в безопасности, вот он здесь, он его нашел, но он чувствовал от него какую-то сильно распространяющуюся ауру безжизненности и это его порядком беспокоило. Если бы он еще хотя бы звук или слово, а еще лучше, связное словосочетание произнес, было бы спокойнее, но чтоб ни звука… — Родь… Скажи хоть что-нибудь уже! — Не выдержал Разумихин и снова вспылил, потому что не мог. Не мог выносить видеть друга в таком состоянии. Он взял его за плечи и от переполняющих его эмоций случайно сжал ладони, буквально вцепившись в тело Раскольникова, через секунду очнувшись, что он это сделал довольно сильно, стал едва прикасаясь к нему, гладить эти места, будто бы извиняясь. Меньшее, чего он сейчас хотел - делать ему больно. Его брови немного свелись к переносице и поднялись, он с жалостью посмотрел на Родиона. Не выдержал, приблизился к нему и прижался, обвивая руками туловище Раскольникова. Он уткнулся ему в шею и туда же прошептал: — Господи, как же хорошо, что я тебя нашел… Раскольников был удивлен такой сентиментальностью друга, и поэтому невольно вытаращил глаза, чего, обнявший его человек этого не заметил. Он поймал себя на мысли, что ощутил себя в таком комфорте и тепле, словно он оказался дома, выпив чашку ароматного вкусного чая, лежит на пуховой свежей подушке, обернувшись мягким, невероятно легким, и свежим одеялом, которое грело его так приятно, сильно, что казалось, будто бы грелось не только тело, но и душа, и при этом, жарко не было от слова совсем. Эта обстановка была такой родной, словно объятия матери. Объятия? Точно, его же сейчас обнимают! Да и не абы кто… Дима! Оказывается он такой теплый… Кажется, Раскольников потихоньку начал понимать смысл такого «неадекватного» поведения друга в его сторону. И это осознание его очень поразило, хотя по факту в этом не было ничего особо такого поразительного. Он решил, что подумает обо всем позже, сейчас же он чертовски истощен. Когда его отпустили, а это произошло спустя секунд пять, как они приблизились друг к другу, Раскольников осознал, что ощутил разочарование. От этого он тоже удивился. Этого было так невыносимо мало и хотелось еще, и еще… Да он бы прям сейчас заснул вот так. Ну что там, он уже засыпал. И понял, что имеет какую-то нездоровую реакцию на прикосновения. Его давно никто не трогал с того момента, как он переехал в Петербург. До этого у него были тесные контакты с сестрой, с матерью, Раскольников — действительно любящий брат и сын, и, будучи неразделенным со своей семьей, они часто обнимались, и потребность в этом он не ощущал. Даже и не осознавал важность тактильностей в своей жизни. В жизни людей. Ну как, Разумихин, конечно, его трогал, они же близкие друзья, но вот именно крепких объятий Раскольникову правда не хватало. Он как-то и не думал об этом. Даже не понимал, что такое может быть, его мозг подавлял эту потребность тела и души в защищенности и ощущении тепла… Раскольников опять провалился в беспамятство… *** Разумихин понял, что говорить и ждать что-то от Раскольникова что-либо уже бесполезно, так как перед ним уже не хоть каплю соображающий человек, а только его оболочка без сознания. Он, ни капли мешкаясь и не думая о том, что же предпринять, начал брать Раскольникова на руки, взял его как невесту: под колени и за талию, потому что это единственный адекватный способ поднять человека без сознания в данной ситуации. На спину посадить, нести удобно конечно, но он может свалиться; закинуть на плечо — не здоровое положение, кровь к мозгу прильет, да и не уважительно как-то это, неправильно, по отношению к тому, кого несут; а сложить пополам и нести подмышкой… К нему в голову не пришло. Разумихин поднялся, сделав это без особых трудностей, будучи довольно сильным человеком, с крепким телосложением, круто развернулся, и направился в сторону своего дома. Он понял, что так будет проще о нем позаботиться, да и квартира нынешняя его была намного больше Родиной коробки, поэтому, ему и самому будет комфортнее, еще спасибо скажет. Хотя, учитывая его неблагодарную натуру, вряд ли конечно, но Разумихин и не требовал его благодарности. Он шел с ним на руках по пустой улице, освещаемой фонарями, тишину нарушали только звуки шагов Разумихина, иногда они были хрустящими, когда он наступал на сучок, засохший листик или какую-нибудь обертку. Холодный ветерок периодически их обдувал, и он подумал, что Роде, наверное, холодно, ведь пальто он не взял, тогда, когда он сбежал, судя по всему, было еще не так холодно. Сквозь тонкую ткань рубашки своими большими руками он чувствовал тепло тела, которое нес. Дмитрий посмотрел на его лицо — такое умиротворенное, расслабленное, спокойное. Темно-русые пряди челки небрежно спали ему на лицо, определенно мешая бы взору, и ему самому очень захотелось их убрать, но его руки были, к сожалению, заняты. Он взглядом изучал Родино лицо, когда еще он смог бы делать это так нагло, как не сейчас? Не отрывая взгляда, он жадно и не спеша проводил глазами по чертам его лица, словно стараясь запомнить каждую родинку, пору и рельеф, отмечая, что с лицом ему, конечно, повезло. Честно сказать, лицом он даже был красивей, чем его родная сестра Дунечка… Разумихин, конечно, успел подумать и о Настасье, которая, наверное, уже вся извелась из-за пропажи одного существа, которое он мирно несет к себе домой, поэтому, как только завтра наступит рассвет, он пошлет кого-нибудь к нему домой, доложить ей о том, что с ними обоими все в порядке, и они сейчас у него дома. И все будет хорошо… Войдя к себе в квартиру, Разумихин, не разуваясь, положил Родиона на кровать, идя к ней почти на ощупь, снял с него обувь, и пошел разуваться сам. Дмитрий зажег лучину, чтобы хоть что-то было видно в этой непроглядной тьме, на улице уже была ночь. Он, подняв свой уставший взгляд в сторону комнаты, сквозь дверной проем еще раз окинул тело, лежащее у него на кровати, подошел к нему, накрыл одеялом, потрогал его лоб, который был немного горячеватым, но уже не таким, как до этого, когда Родю мучила горячка, сделал глубокий вдох, и пошел готовиться ко сну, искать плед, и уже сдвигал два кресла друг к другу, чтобы лечь спать там… — Какой же трудный был сегодня день… Кое-кому завтра предстоит серьезно объясниться. — Он строго посмотрел на спящего Родиона, но через три секунды вгляд его смягчился, в и его глазах мелькнула нежная забота. — Тяжело бы без меня пришлось тебе, Родька. — Улыбнулся про себя Разумихин. — Хотя, может и жизнь твоя сложилась бы по другому, и была бы лучше. Ну-с, брат, как уж есть. Хорошо, что мы друг у друга есть…