Любить и быть любимым

Тусклые лучи солнца пробивались сквозь небольшое окно и полосами падали на стену, обклеенную светло-зелеными, даже фисташкового цвета, приятными глазу обоями, освещая еще и большой комод холодного коричневого цвета, который стоял напротив изножья кровати. На нем стояла белая керамическая граненая ваза, которая придавала обстановке уют и чувственность. Этот эффект был бы сильнее, если бы там был какой-нибудь эстетичный засушенный букетик из колосьев, но Разумихин не увлекался экибанами. На потолке кое-где в углу, прямо над комодом, немножко начали отклеиваться обои, но это не бросалось в глаза так сильно, как, например, узорчатый прямоугольный большой ковер, где темные оттенки коричневого были в абсолютно гармоничном сочетании с более светлыми и даже бежевыми цветами. Рядом с кроватью стояла маленькая тумба, такого же цвета, как и комод. Напротив боковой стороны кровати располагались два сдвинутых бежевых кресла, обтянутых чехлом таким образом, что на их задней стороне снизу виднелся непокрытый кусок самих кресел, которые были довольно потрепаны. На них небрежно был накинут лоскутный плед, а его уголок свисал вниз и касался пола. Обитателя этой довольно нескромной квартиры не было на его импровизированном месте для сна. Он даже не убрал свою «постель», просто встал и пошел в отдельную маленькую комнатку, которая называлась столовой. По величине своей она была как каморка Роди, но тут было все комфортно обделано, чисто и опрятно, был сделан новый ремонт, поэтому, их в принципе, физически нельзя было начать сравнивать. Разумихин спокойно сидел в столовой и читал свежую газету. Там был стол, покрытый белой кружевной скатертью, на которой уже красовалось маленькое пятно от чая, и четыре стула, на одном из которых он сидел. На столе его уже стояли две чашки чая, от которых шел пар, но пока что он к ним и не притрагивался. Входная дверь тихонько приоткрылась, и в помещение вошла женщина средних лет, несущая две тарелки с кашей из желтой крупы, в каждой из которых лежал кусочек сливочного масла, который на глазах исчезал, придавая каше сливочный аромат. Она поставила тарелки на стол, и Разумихин тихим голосом обратился к ней: — Спасибо, Катенька. — Она было, мягко откланялась и развернулась, собиравшись уходить, но он продолжил. — Принеси пожалуйста еще стакан воды… А лучше сразу графин… — Хорошо. — Ответила Катенька. Разумихин глубоко вздохнул и решил в очередной раз за сегодня проверить спящего. Он хотел дать ему отоспаться и дать ему проснуться по воле организма, но, кажется его все больше стала привлекать мысль разбудить его, так как завтрак-то уже подоспел… Впрочем, он посмотрит по ситуации. Разумихин встал со стула, под ним легонько скрипнула половица, и этот звук сопровождал его на протяжении всего пути через каждый его шаг. После вчерашнего вечера Разумихин, как и Раскольников был во вчерашней одежде, они оба легли спать не переодеваясь, у Дмитрия просто не было на это сил, он прилег, думая что сейчас отдохнет пару минут, и пойдет делать дела, но конечно же, как это бывает по канонам, он заснул. На нем была все та же светло-голубая рубашка с модным верхом, расстегнутая на две верхние пуговицы, и темные брюки. Он повернул в комнату, облокотился плечом о косяк проема и вгляделся в фигуру, которая повернулась к нему спиной и по-видимому, положила руку под голову. Он не стал к нему подходить или как-то пытаться разбудить, просто коротко тихо спросил, так, чтобы он услышал, если не спит, но и не проснулся, если бы все еще спал: — Спишь? — Он сложил руки на груди, продолжив сверлить Родиона взглядом. Минуту, две, молча стоял, и только он успел уйти в себя, как из мыслей его вырвало то, что Раскольников начал шевелиться. — Видимо, разбудил… — подумал Разумихин. — Ну ладно, так ему и надо… Раскольников разлепил свои немного отекшие за ночь глаза, не узнав потолок, он сразу вскочил и сел на кровати, ближе придвинувшись к краю, поставив ноги на пол, и не взирая на головокружение от его резкого порыва встать, он увидел Разумихина и спросил: — Разумихин, где я? — Непонимающе уставился он сначала на друга, а после того, как протер глаза, начал изучающе оглядывать комнату и крутить головой буквально по всем сторонам, еще немного, и как у совы, она перекрутится на все сто восемьдесят градусов. Разумихина позабавила эта картина. — Помнишь, брат, я тебе рассказывал, что переехал? Так вот, это моя новая квартира. Здоровская, да? — За его показным воодушевленным тоном пряталось беспокойство, волнение и томительное ожидание предстоящего разговора. Он почувствовал, что чем больше он глядит на Родиона, тем быстрее начинает биться его сердце. Он уже, право, действительно не знает, чего от него ожидать, что же он выкинет на сей раз и эта неизвестность пугала Дмитрия. Он не хотел с первых же секунд начинать допрос, ведь знает, что расспросы о самочувствии и прочем, его друг не любит, но ничего не знав про то, что же с ним все это время-то происходит и что в голове у этого человека Разумихин не мог, поэтому старался как-то аккуратно подступиться. — Я хотел тебя пригласить на новоселье, которое будет на днях. Все здешние соберутся. Мой дядя недавно приехал в Петербург и помог мне все устроить и купить эту комнатку. Он — надежнейший человек, имеющий неплохие связи… Даже лично знаком с Порфирием Петровичем, который закладами занимается, и он, кстати, желает с тобой познакомиться. Такой он умный малый, право, есть о чем пообщаться! — Разумихин пытался хоть маленько увлечь его болтовней, но, вновь, этот способ не работает. Он сдерживал все свои эмоции, как только мог. Если появится какая-нибудь вещь, которая окажется искрой для целой орды спичек, то весь спокойный образ Дмитрия полетит. Он ведь всегда со всеми прост и честен, за это его и любят… Но, похоже, не любит его только один человек в этом мире. Тот, который сейчас сидит на его кровати и исподлобья, пустым взглядом изучает его ковер. — Хочешь кушать? — Ну хоть на это должна же быть какая-то реакция! Родион как-то заторможенно поднял голову, и безэмоциональность глаз Роди, казалось, небольшим электрическим разрядом прошила тело Разумихина насквозь. Раскольников помотал головой: — Воды… Пожалуйста… — Разумихин сразу развернулся, наполнил стакан водой из графина и быстрым шагом направился к Родиону. Близко сейчас он его до этого момента не рассматривал, но подойдя, Дмитрий увидел, каким же Родион выглядел уставшим, заплывшим, и его синяки под глазами приобрели более яркий бордовый оттенок, словно его ударили в переносицу с обоих сторон. Разумихин передал в руки Родиона стакан воды и он сразу же осушил его залпом. — Еще. — Разумихин развернулся и пошел обратно за водой. Он опять налил воду в стакан из графина, но подумав, он взял с собой в комнату еще и графин. Дмитрий стал подавать другу стакан с водой, держа в другой руке графин, как Родион вырвал графин у него из руки и стал пить прямо оттуда через горло. Уголки губ Разумихина дрогнули в удивленной улыбке, он видел с какой живостью шевелится кадык на шее Раскольникова, когда тот пьет, и понял, что у него наверное, сильнейшая жажда. Оставив на дне где-то сантиметр воды, он протянул графин обратно, а Разумихин поставил все это хозяйство на письменный стол рядом с комодом. — Пойдешь завтракать? Каша есть, свежая, с маслом… — У Раскольникова очень тихо заурчал живот, но это услышали оба сидящих. Разумихин посмотрел на него, подняв одну бровь и как бы призывая дать очевидный ответ, но тот почему-то медлил. — Пойдем. — У Родиона не было сил несмотря на то, что он только проснулся. Каждое слово давалось ему с невероятным трудом. Разумихин это предположил по его интонации и охрипшему голосу, поэтому старался не злиться на односложные ответы. Разумихин развернулся ко входу в комнату, рукой приглашая его идти за собой, но тут же обернулся — встанет или нет? Но, вопреки опасениям, Родион, не спеша встал, и слегка шатаясь, нормальной скоростью пошел было до столовой, но видимо, встал он слишком резко для его состояния, или тут дело было даже и не в этом, ибо его организм был в таком шоке, что стал ощущаться для Родиона таким, словно он завязался в узел, и готов был вывернуть Раскольникова наизнанку, но загвоздка в том, что несколько дней он почти не ел, так что казалось бы, выворачивать тут нечего. Но Раскольников прижался к стене, нагнул верхнюю часть туловища почти до 90 градусов, и, стараясь ухватиться за что-нибудь вокруг него, просто пытался облокачиваться о стену рукой, чтобы не упасть. Родион начал кашлять, Разумихин подбежал к нему, и обеими руками подхватил его снизу, держа грудную клетку. Он физически чувствовал, как сильно и резко сокращаются мышцы Родиона, его стошнило прямо на пол. Дмитрий, смотря на друга с состраданием и сильным желанием ему помочь, стал гладить его по спине, но тот все еще кашлял. Наконец, тело в его руках успокоилось и обмякло, и теперь просто тяжело дышало. — Правильно, Родя, дыши, не торопись. — Советовал Разумихин. — Пойдем обратно, попьешь еще воды. При отравлении нужно пить воду, чтобы всякие нечистоты поскорее вымылись из твоего организма. — Родион разогнулся, кашлянул в последний раз, и будучи ведомым другом, они снова дошли до кровати. Родион аккуратно лег и издал вздох с неприличным звуком, так ему все надоело. Ему так и хотелось процетировать Катерину Ивановну, постоянно говорящую: «О, треклятая жизнь!», но у него не было на это сил. Разумихин сел рядом, ничего не говоря. Конечно же, насколько сильно он бы не желал поговорить с Родионом, сейчас не стал бы его этим утомлять, хотя у него руки чесались задать так давно созревший на языке вопрос. Ну, недавно конечно, но это ожидание длиной в ночь стало для него уже невыносимо долгим. Ну и ладно, подождет. — Не понос, так золотуха, ей богу… — подумал про себя Разумихин. — Вечно с тобой что-то да случается. Как так, Родь?.. А Раскольников тем временем пытался восстановить события того вечера. — Так. Голова болит, потому что я пил… Стоп, я же только рюмку водки выпил… Не мог же я так отравиться только с этого… Ах, точно! Меня же отравили! Тот черт… Представившийся работником Московской конторы… Сам по-любому людей обворовывает, да наркотиками торгует… Меня же еще и обокрали… — На этой мысли он болезненно зажмурился, да настолько сильно, что услышал какой-то звук, похожий на хруст собственных глазных яблок, но потом вспомнил, что Разумихин предлагал ему заработок переводом. — Точно! Разумихин! Буду с ним работать, что ж теперь, надо же как-то жить… Квартира у него шикарная… Повезло так повезло. Молодец. Он это заслужил. — Он перевел взгляд на Разумихина, который на него уже не смотрел, а кусал нижнюю губу и смотрел куда-то в никуда. По направлению взгляда — вроде в нижний угол комнаты, но взгляд был расфокусированным, и было понятно, что думает он какую-то тяжелую думу… Уж не с ним ли связанную? Да по-любому с ним, чего уж тут греха таить? — Разумихин… Бедный мой друг. Прости, что тебе приходится все это делать… — Тут он отвел взгляд в правый верхний угол. — Но я тебя об этом не просил. Это твоя воля, твоя доля и твое решение… — Что ж, ты, Родька, лежи, а я пойду приберусь. — Он окинул взглядом снова больного Родиона, встал, кивнул ему и ушел. Раскольников смотрел на его уходящую фигуру своими черными глазами, и понял, что опять очень хочет спать. — Да сколько можно спать, что-то в последнее время я такой разморенный… Сил нет… — И он накрылся одеялом и начал проваливаться в сон. *** Казалось, Разумихина совсем не удивила картина опять спящего Родиона, когда тот вернулся, но на этот раз он почти с головой завернулся в одеяло, что видно было только его макушку и закрытые глаза, и это его как-то умилило. Он решил его не тревожить, и пошел работать — опять готовить новые переводы, тако что он сел за стол, и, уже не зажигая рядом стоящей лучины, так как было светло, стал шелестеть бумажками и легонько скрежетать пером о бумагу… *** Родион шел по улице с не самым плохим настроением. Вокруг как всегда толпились люди, все куда-то спешили, или же наоборот, встали на месте, чтобы поговорить. Солнце светило яркое, но жары он не чувствовал — наконец-то! Тут он подходит ближе к мосту, заходит на него и мечтательным взглядом окидывает вид с моста, отражение в воде его завораживает, он хочет протянуть руку, чтобы коснуться прохладной освежающей чистой воды, в которой он видел рыбок, но расстояние от моста до воды слишком большое. Он просто продолжал идти вперед, повернув голову направо, и любуясь прекрасным видом, дневным пейзажем Петербурга. Он давно не был в таком хорошем настроении: глубоко вдохнув свежего воздуха, Родион понял, что очень давно он не был так счастлив, как сейчас, да и, наверное, никогда… Его душа, его сердце начали ликовать, ему стало настолько хорошо, что секунда — и его сердце буквально вырвалось бы из груди. Но тут он замечает, что буквально перед ним падает что-то непонятное, Раскольников остановился, подошел к перилам моста, поскольку это нечто стало упало туда, пригляделся — а это была полуживая окровавленная птица, которая тонула. Вдруг неожиданно его взгляд становится так зорок, что он видит глаза птички, в которых отчетливо читается просьба о помощи, крик отчаяния, того, что все уже решено, а изменить уже ничего нельзя… Ему до боли в сердце стало жаль эту птицу, так, что он хотел прыгать ее ловить, но он обернулся в ту сторону, куда ранее шел, на него со всей скорости несется повозка, а извозчик ничего не делает, чтобы успокоить своих лошадей, и наконец-то притормозить. Родион их замечает только тогда, когда от лошадей до самого Раскольникова остается ровно метр, он не успел бы убежать или увернуться. За эту долю секунды он успел охватиться таким ужасом, такой паникой, какой он не чувствовал никогда, даже при убийстве старухи, то — старушонка, а сейчас, спокойно мог умереть он сам! Только все его тело сжалось и приготовилось к смачным, смертельным, может и последним ударам копыт в его жизни, он готов был сделать последний вдох, хотел закричать… Но он проснулся в холодном поту, его сердце билось как бешенное, он снова чувствовал себя умалишенным, но вроде бы все хорошо, он внутренне принялся себя успокаивать, что, мол, вот он здесь, в кроватке, все хорошо… Он поднялся. Сейчас же это не сон, да? Он, чтобы окончательно убедиться в этом сильно ударил себя по руке. Боль присутствует, шлепок был. Он не проснулся. Раскольников облегченно выдохнул. Он только что заметил, что заставил Разумихина обернуться, и тот смотрел на него как на полоумного. — Родь, ты чего? — Обеспокоенно спросил Разумихин. Раскольников снова глубоко вздохнул, и плюхнулся на кровать, истерично улыбнувшись. — Да так, кошмар приснился, хе-хе. Не обращай внимания. — Родион понял, что этот трехчасовой сон заметно прибавил ему сил и поднял ему настроение. Заметив это, Разумихин оживился, отложил работу и полностью повернулся к Родиону. Разумихин устал изобретать обходные пути, да и понимая, что пустая болтовня сильно раздражает его друга, решил задать вопрос прямо: — Родь, скажи мне, почему ты вчера убежал? Куда и зачем? Что с тобой там произошло? Почему я тебя застал в таком состоянии: до одури пьяного, валявшегося в кустах и не в состоянии ходить и хоть что-то осознавать? Пришлось тебя на руках тащить… — Все эти вопросы долго сидели в голове Разумихина, поэтому он не смог сдержаться и выпалил их все разом. Ну не мог он по одному их задавать и тисками вытягивать ответ из Родиона на каждый вопрос. Не мог! Личность крайне эмоциональная и прямолинейная… — Да неужели не понятно? Вроде такой умный, а до этого до сих пор дойти не можешь, Разумихин. — Несмотря на прибавление сил, и хорошее расположение духа, после трехчасового сна, который неожиданно оказался целебным, у него не только были силы говорить и ходить, он мог еще и плеваться ядом. Причем ему очень хотелось это делать. Он чувствовал раздражение, будто зная, что его снова будут допытывать, и даже знал, по какому вопросу. — Надоели вы мне все! Один хочу быть. — С легкой, вальяжной улыбкой проговорил Раскольников, глядя в потолок, и закладывая руки за голову. — Что вам всем от меня надо-то? — Спокойно спросил Раскольников, повернув голову на Разумихина и без вызова глядя ему прямо в глаза, полуприкрыв свои. Он тихо засмеялся. О нет, это то, чего Разумихин боялся — он опять, похоже, не в себе, это его состояние обычно выдает интонация, смех, и безумные огоньки в глазах… — Зачем ты мне помогаешь, а Дима? — Этот вопрос уже был сказан с вызовом. — Да затем, Родя, что друг я твой близкий, и на твоей состояние мне не все равно. — В ответ на это Родион истерично засмеялся. — Не все равно? Да в этом прогнившем мире всем друг на друга все равно! Абсолютно всем и каждому! Ты… Олух, Дима! — Все также улыбаясь и глядя в потолок парировал Родион. — Спасаешь людей ты буквально без разбору, того пади, в жертву себя принесешь. Только как бы она бессмысленной не оказалась. — Родион хотел засмеяться, но вдруг его сознание как будто резко к нему вернулось и прояснилось от пелены, снова насевшей на его мозги. Он понял, что, кому и как говорит, и ему стало мерзко от самого себя. На его лице отразилось то удивление и ненависть к себе за то, что говорить он не должен был. Совсем, совсем! — Проклятая старуха! — Думая про себя, совсем начал выходить из себя Раскольников, и понял, что совершенно ни с кем не хочет видеться и сталкиваться. — Да она в гроб меня сведет за собой, сна и покоя меня лишила! Да чтоб земля ей пухом не была… — Практически процедил сквозь зубы в реальной жизни, но он сказал это все про себя. Родион поднялся с кровати, осмотрел себя, понял, что его не раздевали, пригладил волосы и пошел в прихожую, искать свою обувь. Надо было срочно уходить. Он снова ощутил страх быть пойманным и проводить всю свою оставшуюся жизнь в тюрьме он совсем, совсем не хотел. Уж лучше было умереть. Но сегодня он это был сделать не готов, потому что еще мысленно и физически со всеми не попрощался. Сейчас нужно решаться, что делать дальше. Нужно больше зрить в корень проблемы, и решать проблему, а не пытаться избежать последствий. Нужно, нужно… — Ты куда? — Недоумевающе спросил его Разумихин. — Стой! — Он встал со стула и бросился в прихожую. — Прощай. У меня дела. Мне нужно идти. — Быстро отчеканил Родион, уже потянувшейся к крючку на двери, чтобы ее открыть. — Врешь! — Разозлился на него Разумихин. — У тебя нет никаких дел! Может ты расскажешь, уже, что происходит? Мне порядком надоела эта постоянная чехарда с твоими неожиданными появлениями и уходами! Сто-ой! — Добавил он, заметив, что его не слушают, а просто открывают дверь и готовятся к уходу. — Родя. Развернись. — Он замер, но пока разворачиваться не спешил. — Развернись, я сказал. — Его тон стал еще жестче. Раскольников медленно, вальяжно и так, словно делает одолжение собеседнику, развернулся, как его и просили, на сто восемьдесят градусов. — А теперь послушай меня. Я тебя знаю, Родя, в последнее время ты резко изменился. Раньше ты был совсем другим. Что-то явно с тобой происходит. Понимаешь, друзья на то и нужны, чтобы помогать друг другу, давать взаимную поддержку и друзья помогут найти выход из, казалось бы, ситуаций, из которых, тебе кажется, Что выхода нет, понимаешь? — Но лицо, что было напротив его собственного, как будто не понимало. — Вот случись что-нибудь, если бы я вчера тебя не нашел, а? — Лицо Раскольникова исказила злость, но говорить он продолжил спокойно, без повышения тона. — Я в который раз тебе повторяю: я не просил тебя мне помогать! Ты что не видишь, Что я не хочу твоих благодеяний? Ну для чего ты меня отыскал в начале болезни? Откуда ты знаешь, я, может быть, даже очень хотел умереть? Не ужели ты до сих пор не понял, что мучаешь меня? Зачем ты меня вытащил оттуда? Чтобы я тебе был должен? — Честно говоря, он и сам не понял, зачем добавил последнее, но злость и остатки сумасшествия и страхов сковали его речевой аппарат и сознание. Воздух разрезала звонкая пощечина. Разумихин ударил лицо Раскольникова в правую щеку так, что он повернул голову, а на щеке постепенно проявлялся красный след. — Что ты несешь, Раскольников? Очнись! Не смей так говорить! Я же понимаю тебя! Всегда понимал, понимаю и сейчас пойму! Почему ты молчишь? Я же был таким же, тысячу раз вот так с людьми расплевывался и опять прибегал. Станет стыдно — воротишься к человеку! Зачем ты все это делаешь? — У Разумихина не хватало злости. Вернее, ее было слишком много. — Дурак. О тебе заботятся, а ты… Ноги вытираешь о тех, кому ты дорог и идешь непонятно к кому. Если ты сейчас уйдешь, то, хотя бы, приходи сегодня в четыре на новоселье… Чаишко, компания… Там и Зосимов будет. Зайдешь что-ли? — Нет. — Вр-р-решь! — нетерпеливо отвечал Разумихин. — Ты не можешь знать, ты не можешь отвечать за себя! Да и ничего ты в этом не понимаешь. Помни же, дом Починкова, третий этаж! — Да ты ведь, себя, пожалуй, кому-нибудь бить позволишь, Разумихин, из удовольствия благодетельствовать. — Кого? Меня? Да за одну фантазию нос откручу! Дом починкова, номер сорок семь, в квартире чиновника Бабушкина… — Не приду, Разумихин! — Раскольников повернулся и пошел прочь. — Об заклад, что придешь! — Крикнул ему вдогонку Разумихин. — Иначе ты… Иначе знать тебя не хочу! Черт с тобой! Починкова, сорок семь, Бабушкина, помни! — Дверь захлопнулась.