Любить и быть любимым

Солнце и небо заволокли густые тучи. На улице уже не было этой сумасшедшей жары, которая буквально выворачивала людей на изнанку и выбивала какую-то часть имевшейся дури, а жаль — сейчас бы это не помешало одному человеку, который шел слишком уверенно и прямо, с абсолютной ровной и гордо поднятой спиной, но немного подав свой корпус вперед, так как куда-то решительно торопился. Но зачем же он торопился? Он и сам не мог ответить на этот вопрос. Вокруг сновали люди, тоже куда-то торопившиеся, был слышен стук копыт, он волей неволей то с кем-то сталкивался плечом, то кому-то случайно ставил подножку. Но сам он ни за что не спотыкался — его шаги были уверенными и крепкими. Лицо его приняло грозное, сосредоточенное выражение, хотя на самом деле его внимание было жестко расфокусированно. Люди, которые шли ему навстречу, не могли сдержать эмоцию испуга на своих лицах, при виде Раскольникова, который уж очень напоминал им призрака или загадочного преступника, будучи преследуемым, своим бледным лицом, манерой хождения, и черными, теперь уже не такими прекрасными глазами, которые, не моргая смотрели вперед, из-за чего многие боялись его взгляда, а его и без того покрасневшая склера глаза от воздуха еще больше раздражалась и глаза в общем приобрели стеклянный вид, будто бы он сейчас заплачет. Раскольников, очень сильно торопившись и желая растянуть прогулку и увеличить время пребывания на улице, не шел по прямой дороге, он старался максимально петлять по всяким переулкам, чтобы только не дойти до места назначения. Он повернул в сторону моста, и ступив на него ногой, замедлился. Он медленно, вальяжно стал расхаживать по мосту, повернул голову направо и засунул обе руки в карманы, чтобы полюбоваться видами, чуть иными, чем серые городские улицы, например, серая городская вода. Тут его осенило, что то же самое он делал во сне, и судорожно оглянулся вперед и поднял голову вверх, в ожидании падающего голубя… Никого и ничего он не увидел. Раскольников остановился, чуть потупил свой взор, повернулся в сторону перил и подошел к ним. Он, глубоко вдохнув, оперся обоими локтями на тяжелые черные чугунные перила, и устремил свой пустой взгляд вперед. — Господи… — Начал думать он про себя. — Как же так?.. Как же все так получилось?.. Я думал, что я смогу… Я думал, что лично со мной, в этом деле, не может быть таких болезненных переворотов, и абсолютно все время мой рассудок и воля останется при мне… Давно меня занимал этот вопрос: почему же преступники так легко отыскиваются и следы их преступления так явно обозначаются? Важна не сама материальная составляющая преступления, сколько сам преступник, ведь начинает подвергаться какому-то упадку сил, воли и рассудка… Все это охватывает человека и, подобно болезни, развивается и постепенно доходит до высшего своего момента, за некоторое время до начала преступления, продолжаются в момент его совершения, и по прошествии некоторого времени после… И, как и подобает болезни, все проходит. Вопрос же: болезнь ли порождает само преступление или же само преступление, как нибудь по особенной натуре всегда сопровождается чем-то в виде болезни?.. Все обстоятельства сложились так, словно мне делать это определенно стоило, словно сам Бог подсказывал путь к истине, но что же вышло?.. Рука дрогнула. Я планировал убить только эту жалкую и противную старушонку! Вошь!.. Не сделай это я, сама померла бы через несколько недель… Но зачем-то убил еще и Лизавету… — Он почувствовал запах крови, и в его ушах отдавался звук того, как красная капля, покидая начинающее процесс омертвления тело, встречала пол, с глухим тихим стуком, но после нескольких капель, звук приобретал влажность, ведь ее встреча уже происходила с лужицей, а не с полом. — Избавился от свидетелей… — Шепотом пронеслось в его голове, казалось, совсем не его голосом. — Убивец! — Раскольников услышал чей-то крик. Он замер. Вся его душа будто заледенела, а сердце от страха опустилось в пятки. Раскольников, изо всех сил стараясь сдерживать испуганный взгляд, повернул голову налево, его взгляд был расфокусированным, но он, пару секунд всматриваясь в окружающую его слева обстановку, когда картина обрела четкость, ничего не обнаружил, повернулся направо — никого… Никого, кто бы показывал на него пальцем или разоблачающе смотрел… Да даже просто смотрел. Родион резко начал чувствовать холод и удары сердца буквально в каждой части тела, его пульс отбивал быстрый ритм в ушах, а в правом ухе начало легонько звенеть, чего он даже сначала не заметил. — Убивец… — Тихо повторил тот же самый голос, и Раскольников развернулся на сто восемьдесят градусов, думая, что у него снова началась белая горячка и это лишь очередной приступ бреда, но перед ним никого не оказалось. Снова. Его дыхание давно участилось, но он старался не дышать глубоко, чтобы грудная клетка сильно не вздымалась и нико не заметил его беспокойного страха. Он испуганно начал бегать глазами от прохожего к прохожему, стараясь уловить хоть чье-то внимание, чей-то взор и попытки открыть рот, чтобы сказать ему это слово и в третий раз. И, честно признаться, Родион его ждал, но так боялся… Но его не последовало… Раскольников шумно выдохнул. Все его тело начало гореть, а лицо покрылось испариной от сильной паники, что накрыла его в эту минуту. — Черт… — Подумал Раскольников. Думал, меня уже раскрыли, и… и сейчас поймают… — Он опять медленно глубоко вдохнул в целях уже наконец-то успокоиться. Родион опустил взгляд, и перед ним предстала абсолютная, непроглядная тьма. Вода была черная, словно ворон, который сидел на ветке дерева в час ночи на улице, не освещаемой фонарями. Это показалось Раскольникову странным, ведь во сне вода была кристально чистой и он мог поклясться, что видел там рыб… — А здесь любая живность сразу умрет… — Справедливо заключил он. — Я не хотел… — Он коснулся своей правой рукой лба и опустил голову на перила. — Я не этого хотел… Я хотел узнать, смогу ли я переступить эту черту. И я переступил! Но какой ценой?.. Я же… Я же не старушонку убил… А себя убил!.. Я себя убил! — Он хотел закричать. Прямо в эту секунду, начать давить на свою голову обеими руками, согнуться так, будто бы из тебя снова что-то выйдет, но вместо нечистот, это будет душераздирающий крик на всю улицу, непонимающий эту жизнь, свои мысли, свою личность, ненавидящий обстоятельства, ненавидящий всех людей, всю свою жизнь, всех и каждого! Как же… Как же хотелось… Ему нужно было выплеснуть эмоции, но Раскольников, будучи человеком способным подавить некоторые виды эмоций, сумел себя сдержать и поэтому в его теле до сих пор остались эти отвратительные эмоции, которые буквально заполняли каждую его клеточку своей негативной, черной энергией, словно, убивая изнутри, отравляя тело Роди и заставляя его и без того воспаленное сознание болеть еще сильнее. — Господи… — Но даже он не смог сдержаться полностью, он издал какой-то непонятный гортанный звук, похожий на рык, который сдавил ему все горло, оно заболело, словно его трахея завернулась в узел, ему стало больно дышать. Облегчения он не почувствовал. — Все-таки… Все-таки я тварь дрожащая. Больше никто. И с чего же я решил, что я — Наполеон? Я такой же серый, такой же злодей, мерзкий, пошлый, отвратительный… Какой ужас! — Все это время, думая что только убьет старуху, заберет драгоценности, начнет новую жизнь, поможет другим, он ощущал себя благодетелем, но на самом же деле оказалось, что это далеко не так. Он оказался самозванным героем, но таковым далеко не являлся. Его цели оказались настолько примитивны и пошлы, что он не знал, он ли это был, он ли это все собственноручно совершил. Он поднялся и посмотрел на свои раскрытые ладони. Конечно он, кто же еще-то?.. Раскольников сумел это осознать. Хоть и не до конца. Но расточек этой мысли уже довольно бурно начал проклевываться из этого семечка его теории, которое он довольно давно посеял в своей голове. Тут неожиданно для самого Раскольникова в его голове пронеслись слова Разумихина: «Родька, ты отличнейший человек!»… Он нервно и как-то даже расстроенно поджал губы. — Эх, ты, Разумихин… Ребенок. Наивный ребенок. Простак ты, Разумихин!.. До безобразия!.. Да не может быть. — Он устало и грустно усмехнулся. — Посмотрим, что ты скажешь, когда узнаешь, какой я на самом деле, что же я совершил вот этими руками… Что был весь я заляпан кровью, а мои руки по локоть в этой вязкой, ярко алой, цвета жгучей опасности, жиже будучи, крали деньги и драгоценности… Пятки твои сверкать только и будут. И никогда ты не обратишься больше ко мне своим задорным голоском, с очередным порывом начать какой-то бессмысленный диалог… — Снова в его голове зазвучал Разумихин… «Родька!»… Его яркий заливистый смех, от которого становилось легче, даже когда в душе кошки скребли… — Черт… А ведь по сути, Разумихин, хоть и такой наивный, но совсем не дурак… Это был единственный человек, которому я был не безразличен все это время, хоть я его и не просил об этом… И даже до сих пор, когда я его отвергал множество раз, плевал в него ядом… Он все равно готов достать меня из рук смерти… — Он усмехнулся с тяжелой, давящей, щемящей грустью грудную клетку, маленькой радостью. Это было слишком странное и нетипичное чувство, ощущавшееся как бы теплом, даже немного приятным, но оно было каким-то… Печальным. Сдавливающим, словно он выпил ледяной кислоты и она разъедала его изнутри… Что-то он делает не так. Он изо всех сил старается напрячь свои мозги и понять, что же он упустил… Опять… Вроде все, что можно было совершить, он уже совершил, и понял, что зря он это все… Абсолютно зря. — Зачем ему все это? Не могу я его понять. Неужели он меня так любит? Значит ли это, что он мной дорожит?.. — Он почти ударился головой о перила снова, но уже поставив передо лбом руки, поэтому сильно ударившись руками о перила, он прошипел не от боли, прошившей его руки, а от своих мыслей, которые пожирали его. — Что же мне теперь делать? — Вопил он в своем разуме во всю глотку, было видно, что его спина дрожала, он шумно втянул воздух сквозь зубы, и прошептал одними губами: — Господи… Дай мне знак… — Но тут же осекся. Именно Бог, как он думал до этого, подсказал ему решение убивать! Все вокруг, все происходящее отчетливо показывало ему, как нужно было поступить! У него не было выбора! Он не мог поступить по другому. Хотя… Выбор есть всегда. Но он сделал его неправильно. Тварью дрожащей он также и остался, только себя и погубил. Какой же он жалкий! — Урод! Я самый настоящий урод! Убийца! — Его лицо исказилось в осознании и приобрело такой вид, будто бы он узнал необъяснимо горестную вещь… Что на самом деле и было. Раскольников ненавидел себя. Он все еще помнил про данное себе обещание вчера умереть, как только очнется. Эта мысль все это время была параллельна с остальными в голове Родиона. И с каждой секундой он был готов это сделать, броситься в эту реку, пусть эта ужасающая темнота, не такая ужасающая, конечно, как-то, что он совершил и мысли которые его атакуют, поглотит его, освободит его душу из этого бренного и неуклюжего тела, даст ей свободу от страданий, уже успевших утомить бедного Родиона, он получит искупление, Божье прощение, но… Сейчас что-то его удерживало от этого… Что же? Раскольников уже агрессивно пытался понять, что ему мешало прямо сейчас скинуться в эту реку. Боязнь оставить близких?.. Матушку, Дуняшу, и… Кого еще?.. Того, на кого он накричал? Того, кто с ним был все это время? Тут лицо Раскольникова приняло такое выражение, словно он понял самую важную истину из всех истин. Он выпрямился, лицо его расслабилось, глаза расширились, руки расслабленно вытянулись вдоль тела. — А что, если… Если… Рассказать Диме о том, что я совершил?.. — Его самого шокировала эта идея, она представлялась ему даже бредовее, чем сдаться с повинной в контору, но… Она медленно, но верно начала притягивать все больше внимания Родиона к себе. Он подумал, может, если Разумихин был рядом с ним, значит, он доверяет ему, поймет его, и непременно простит, поддержит и поможет ему пройти весь путь искупления, если тот последует… — Да… Пожалуй, стоит… — Сначала рассказать ему, а потом, когда разум отпустит эту желчь, которая усиленно затмевает его, подобно туману, тогда, может и… — И что тогда?.. — Он не понимал… Испугается или нет?.. Интересно, что же думает Разумихин о личности Раскольникова?.. Каким он его видит?.. Умным небось… Да черта с два! — Я могу ему доверять. — Окончательно понял Родион. Или желал так думать. Но одно он знает точно — он может ему доверять, но рассчитывать… Мог ли? Истерзанное сердце его подсказывало, что, конечно, может, это же Разумихин, его близкий друг… И как… Больше всего он боялся, что Разумихин его не примет, скажет ему убираться из его жизни, он увидит в его глазах огоньки ненависти, страха, недоверия, подозрения, отвращения, этого он боялся больше всего на свете. Это меньшее из всего того, что он хотел. Стоп. Но почему?.. — Ох, Разумихин! — Разозлился Родион сам не понимал, на кого, от мыслей, которые обуревали его. — Как же вы мне все надоели! Хотите меня в гроб свести! Что ты, что эта старушонка! Аргх!.. — Этот звук он почти сказал вслух. А может и сказал. — Как я смел… Но я не хотел. Господи. — Сейчас он расставлял список своих приоритетных дел, и он понял, что первее всего он должен сейчас пойти и извиниться перед Разумихиным. Он не заслужил такого к себе отношения от него после всего, что он для него сделал! Не сказать, что он чувствовал себя должником после этого, но он был благодарен ему, что тот потратил на него свои время, силы и ему в голову вообще приходили мысли позаботиться о нем… А дальше… Будь, что будет!.. После того, как он попросит его прощения, поблагодарит за все, и, может и попрощается, он понял, что в принципе, теоретически может уже делать что угодно: хоть пойти топиться, хоть идти сдаваться с повинной… Или даже рассказать ему о содеянном после этого. Он еще не решил, просто не успел решить, как он круто развернулся и его ноги сами понесли его к дому Разумихина прямой дорогой, буквально наипрямейшей, которая может быть. Если бы можно было, он бы прошел и сквозь здания. Что касаемо того, что же будет потом, он об этом даже и не думал. Ему было все равно. Разберется в процессе. По мере того, как он шел, волнение все сильнее накапливалось в его груди, и голова становилась все тяжелее. Становилось все тяжелее и тяжелее думать… Но он надеется, что сейчас сделал правильный выбор… Хотя, к черту! Правильно или не правильно — уже не важно, ведь так он хочет сам!..