Любить и быть любимым

Раскольников не знал ни того, сколько времени он провел за размышлениями, не знал и, собственно, самого времени, не знал, кто он, не знал, что он делает, и зачем, и какие последствия это все будет иметь. Абсолютно все это он мог только предполагать. На улице уже начало смеркаться, небо приняло розоватый оттенок из-за уже начавшего потихоньку заходить солнца. Родион шел по тротуару размашистыми, но уверенными шагами и чувствовал себя просто отвратительно. Его ментальное состояние было настолько сильно плохим, что оно стало переходить на физическую его оболочку. Руки его снова похолодели и приняли немного фиолетовый оттенок, пальцы еле шевелились, кисти подрагивали в нервном ритме. Голова звенела, в животе расползалось волнительное чувство тревоги, которое словно потихоньку вырезает его внутренние органы, и заставляет их оставаться там и истекать кровью. Казалось, что сначала его вытошнит, а после он сразу же упадет в обморок. Спасала его только одна мысль. Вернее, только мысль об одном человеке… Родион заметил, что облака начали сгущаться, но совершенно никакого значения этому не придал. *** Он поднялся на третий этаж, и только тогда, когда он шел по ступенькам, он понял, что, скорее всего сюда его привела совесть. Совесть, которая уже который день мучила Родиона. И сейчас, скорее всего, свой грех он свалит на одного человека, которого считает близким. Эта совесть не давала ему спокойно существовать, напоминая о себе во снах, в случайных мыслях, в обычных жизненных ситуациях, наводя на него неописуемый ужас, буквально сдавливало горло, без единой спокойной возможности дышать. Он устал. Устало от всего этого… — Пожалуй, решился… — Нервно сглотнув, Родион, колебаясь до сих пор, постучал в дверь, которую он видел уже второй раз в своей жизни. Никто не ответил. Он только что увидел, что дверь качнулась от его стука, и оказалось, что она не заперта. Раскольников удивился, и, казалось, только после этого, сквозь гул в голове и заложенные собственными мыслями уши, до него дошли голоса. Он удивился еще сильнее, а потом к нему пришло резкое осознание: — Точно… Новоселье… Этого еще не хватало… — Присутствие других людей, да еще и в таком количестве совсем его не прельщало, ведь ему нужен был сегодня только один человек. Он находился в таком расположении духа, что никого из людей он видеть больше не хотел настолько, что выцарапал бы кому-нибудь глаза, только что бы на него не смотрели и не пытались с ним заговорить. Колебаться он стал еще сильнее, его сознание начало метаться, словно муха, бьющаяся о стекло закрытого окна, но было поздно — его рука уже по каким-то необъяснимым причинам потянула дверь на себя, а нога сделала первый шаг за порог. Оказавшись на пороге его квартиры, он снова вспомнил события сегодняшнего утра. То, что он ему сказал, стало воспроизводиться в его голове, но не успел он сделать и второго шага, как к нему в прихожую буквально выкатился немножко шатающийся Разумихин. Родя почувствовал легкий запах перегара и селедки, витавший в воздухе квартирки, уже совсем не такой тихой и уютной, как сегодня утром. — Родька! — От его добродушного лица, на душе стало чуть легче, но беспокойство усилилось. Значит он на него не злится, но это не значит, что в ближайшие секунды это не изменится… Ах да, он же его ждал… — Я так рад, что ты пришел! — Разумихин приблизился к гостю, крепко обнял его одной рукой за плечи, и Родион почувствовал знакомый запах Димы и нотки того, который характерен для чуть подвыпившей персоны. — Ну-с, брат, разувайся, проходи… — Дмитрий было начал вести его вперед, в столовую и в комнату, где проходила сия посиделка. Атмосфера была довольно-таки уютная, пока что никто не дрался, ну и, само мероприятие не подразумевает того, чтобы гости напились настолько, чтобы стали устраивать дебош. Все собрались, чтобы культурно обмыть новоприобретение Разумихина. Компания была человек в пятнадцать, и, как и обещал Разумихин Раскольникову, Зосимов там был. Тот его заметил, и его лицо стало удивленным, но он был рад его видеть, чтобы узнать как он себя чувствует, что скажет, как себя поведет, а если еще и выпьет… Столько материала он сможет набрать! Психология — дело тонкое, знаете ли. Но была загвоздка, там был еще и письмоводитель, ведь они с Разумихиным, какого то черта, успели стать приятелями. — Не разборчив ты в новых знакомствах, Разумихин… — Со страхом и неприязнью пронеслось в голове Раскольникова, но когда он увидел Заметова, то появилось резкое желание отстраниться ото всех и всего, просто развернуться и уйти. Зосимова он еще мог потерпеть, но он… — Разумихин, я на минуту… — Убирая его руку с себя сказал он, останавливая друга, который тянул его за собой. — Да ладно тебе, Родь, ты все равно пришел под конец, посиди с нами хоть десять минуточек. — Дмитрий слегка наклонил голову вбок, мягко улыбнулся и уставился на Раскольникова, положив руку ему на плечи. Раскольников, на лице которого с самого начала встречи ни дрогнул ни один мускул, смерил его тяжелым взглядом своих темных глаз, и почти прошептал: — Я ненадолго, мне нужно тебе кое-что сказать. Пойдем выйдем. — Он легким поворотом головы и взглядом указал на входную дверь за его спиной. — Тем ближе к этому моменту, тем сильнее его трясло. Он глубоко вдохнул, чтобы хоть как-то, хотя бы частично, прогнать это чувство, но конечно, ничего не изменилось, он лишь обрел некоторую уверенность, в один момент поняв, что, раз он пришел, то Дима не заслуживает очередной недосказанности, и, Хоть раз, ему нужно объяснить, почему его ноги, которые ощущались ватными, принесли его сюда. Разумихин резко стал серьезным, свел брови к переносице, и, словно, в момент протрезвел. Он коротко кивнул, и так как на нем уже были тапочки, они вышли за пределы квартиры. Люди, сидевшие и мирно беседовавшие в квартире Разумихина, словно, не заметили, что эти двое вышли, и продолжали оживленные разговоры так, что этих двоих они не услышат. Кто-то из сидевших, все-таки будет пытаться напрячь свой слух или что-то углядеть, но после неудачных попыток, он просто отстанет он них и присоединится к разговору, который, казалось, не умолкал ни на секунду. — Так, Родя… Давай, я тебя слушаю. — Разумихин смотрел на него с таким видом, показывая, что ему интересно его слушать, интересно, что он скажет даже тогда, когда он будет при смерти, или его кошка будет рожать телят. Раскольникова даже покоробило от такого количества внимания с его стороны к своей персоне, что он увидел е темных глазах напротив. На самом деле же, Разумихин напрягся. Он не ожидал, что Родион придет и начнет какой-то серьезный разговор. Да что в принципе вообще начнет разговор. Касаемо прихода, как раз таки ожидал. Ну, или как минимум, очень надеялся, что тот соизволит доставить свою персону сюда, к нему. Дмитрий скрестил руки на груди, и стоял с серьезным лицом, вглядываясь в фигуру напротив. Это было очень странное и томительное ощущение, когда человек, не любящий делиться своими чувствами с помощью слов с другими людьми, обсуждать собственные проблемы, а в последние дни и вовсе не желавшим говорить о чем бы то ни было, приходит и говорит, что сейчас скажет что-то важное. — Даже уединиться захотел… Что же это может быть такое?.. — С опаской пронеслось в голове Разумихина. В его внимательном, казало, совсем не пьяном взгляде мелькнуло недоверие, но собеседник, это, будто, заметил, опустив взгляд до уровня его шеи. Раскольников сначала всматривался в ворот рубашки пустым взглядом где то секунд тридцать. Разумихин выжидающе и терпеливо смотрел на него, стараясь дать ему собраться с мыслями и спокойно высказать то, что хочет. Хоть внутри он невыносимо сгорал от нетерпения, так и хотелось снова вопить: «что с тобой, Родя?! Что ты опять учудил?», он старался дать ему столько времени, сколько тому нужно, чтобы подобрать нужные слова или морально подготовить себя к тому, что собирается сказать, но на самом же деле… В голове Родиона прекратились какие-либо мыслительные процессы вообще. Он не мог думать ни о чем, Хотя он усиленно пытался напрячь хотя бы одну извилину. В его голове буквально дул ветер, и ничего больше. Он потупился. Наконец Разумихин не выдержал и мягко спросил: — Ну что такое, Родя?.. — Дима… — Он наконец-то поднял свой темный взор и посмотрел прямо в глаза человека напротив. — Ты должен меня простить. Я наговорил тебе лишнего сегодня утром. — Он снова опустил взгляд куда-то в левый нижний угол. На данный момент это все слова, которые ему удалось склеить и выдать своим не активированным сознанием. — Господи… — Разумихин расплылся в мягкой, доброй и понимающей улыбке. Он шумно и облегченно выдохнул. Нет, серьезно, то, что он сказал заставило его расслабиться, ведь он ожидал чего-то намного, намного более страшного, что тот человека убил что-ли, или еще что… — Как же ты меня успел напугать, брат. — Он сделал к нему шаг и заключил в крепкие объятия. — Я и не держал на тебя зла. — С самой понимающей в мире улыбкой продолжал тот. — За тебя я переживаю, вот что. Ты своим безрассудством меня уже пугаешь, понимаешь? Смотри, когда не делишься ты тем, что копится у тебя в голове, ты эти мысли начинаешь как бы консервировать, ну, понимаешь, да?.. И они уже начинают искажаться в твоем сознании, ведь обдумал ты их уже вдоль и поперек. Или если тем более, если тебя что-то тревожит… То тогда уж обязательно надо поплакаться в чью-то жилетку, ибо крыша от этого ехать начинает, понимаешь, Родь? Вот привык ты вечно замалчиваться, от этого все проблемы у тебя… — Он размашисто провел своей рукой по спине Родиона от лопаток, не доходя до поясницы, как бы погладив его пару раз. — Лучше будет, если ты расскажешь кому-нибудь… Прости, Родя, я немножко пьян, и… Впрочем, неважно… Как я уже тебе говорил, не знаю, услышал ты или нет, но повторю еще раз, специально для тебя. Не переживай, сколько угодно готов повторять, пока не дойдет. Ты же не глупый, совсем наоборот, но я иногда тебе просто поражаюсь, брат… Ну так вот, о чем я? Тебе кажется, что нет выходя из какой-то ситуации, потому что при попытке рассмотреть решение этой проблемы, ты смотришь только в одну сторону, и тебе может казаться, что выхода совсем нет, но знаешь, выход есть всегда, я тебе скажу… Обычно в стрессовых ситуациях мы не можем использовать наши мозги на максимум, а знаешь… Люди так устроены, что когда мы делимся с кем то проблемами, или хотя бы с бумагой, да, на худой конец напиши на бумажке, то нам значительно становится легче, и размышлять над решением становится уже не так сложно, и проблема становится не такой уж неразрешимой, понимаешь? Ох Родька, я хочу, чтобы ты знал, если что, ты всегда можешь мне что-то доверить… Я с тобой брат. Был, есть и буду. Ты славный малый… — С интонацией, присущей людям подшофе, не торопясь, с расстановкой, и периодически жестикулируя в воздухе, проговорил Разумихин. Раскольников же в это время, практически затаив дыхание, только моргал, и, буквально впитывал каждое слово, сказанное Разумихиным. Он знал, что когда его и без того разговорчивый друг выпьет, становится еще более разговорчивым, а еще и также чувственным, поэтому, можно сказать, что на эмоции его вывести в этом состоянии проще, а значит, в искренности этих слов сомневаться было просто нельзя. Дрожь Раскольникова наконец-то незаметно для него самого ушла, словно ее и не было, словно тело Разумихина, как губка впитала небольшую часть его тревожности. Раскольников неприлично соврал бы, если бы сказал, что прикосновения друга были ему неприятны. Дмитрий наконец разжал Раскольникова, у которого все еще был депрессивно-ошалелый вид, словно что-то еще очень важное у него вертелось на языке. Он взял его за плечи обоими руками, и внимательно стал вглядываться в его лицо. Он поджал губы, видя, что Родю словно что-то тревожит, но до сих пор не мог понять, что же было не так. Он решил, что снова не будет его торопить. Он лишь посодействует его откровению… — Спасибо, Дим… — Тихо, но с благодарностью произнес Раскольников. Он почувствовал небольшую теплоту в середине собственной груди. Какой-то тягучий приятный узел начал завязываться еще и чуть ниже, словно обжигая желудок. Он понял, что может довериться этому человеку с задорными огоньками в его темно-карих глазах и невыносимо доброй, но такой приятной и ободряющей общее состояние улыбкой. Как-то, Раскольников неожиданно понял, что, чем больше слов он слышал от Разумихина, тем сильнее ему хотелось отложить идею о самоубийстве в дальний ящик. Или же совсем ее не осуществлять… В сердце, кажется, начала расцветать маленькая надежда на светлое будущее. Такая хрупкая, как только что распустившийся цветочек яблони — хрупкая, но если ей удастся выжить, это понесет за собой действительно стоящие плоды. Раскольников, кажется, потихоньку, начал процесс мышления в другую сторону, и он, как ни странно, ему нравился гораздо больше, чем то, что происходило с ним до этого. Он как-то понял, что жить ему, оказывается, вроде даже и хочется. Очень даже. Но снова его оптимистичность прервал страх того, что Заметов, скорее всего может раскрыть его прямо сейчас, и он потеряет доверие человека, который обещал ему от него не отворачиваться и предложил подставить свое крепкое плечо… И ему совсем не хотелось с этим письмоводителем сталкиваться. Ни за что на свете! Не сейчас! Чуть позже, пожалуйста, но не сейчас! Он не хочет остаток жизни прогнивать в тюрьме! Разумихин тем временем, прямо сейчас, мягко потянул его за локоть, приглашая к себе: — Родя, пойдем, чаю хоть выпьешь, поговорим, если хочешь. А то пока болел, считай из жизни выпал. Мы же с тобой так давно по-настоящему не общались, а? — Выжидающе посмотрел он, а потом также мягко, но уже чуть более настойчиво повел его в квартиру. На удивление, он поддался, «не смог долго удерживать оборону», подумал Разумихин, а на самом деле, Родя сам дал себя повести. Он четко решил, что должен рассказать об этом Разумихину, в надежде, что тот его поймет, и не отвернется от него, как это сделал он сам, а когда еще это сделать, как не сегодня? Ведь он просто физически не сможет остаться с этими мыслями наедине на целую ночь, и ведь это минимум, поэтому, решил Родя — сейчас или никогда. Он, глубоко вдохнув, постарался сделать непринужденное лицо, словно они там за дверью анекдоты друг другу рассказывали, но не сказать, что выходило это прям успешно, но улыбку натянуть хотя бы получалось. Они вошли в квартиру, и, как только он дошел до стола, вокруг которого пила одна часть компании, все затихли, Раскольников поздоровался со всеми, его тут же позвали выпить за новоприобретенное имущество его друга, хоть он и пришел под конец. Сначала он не хотел пить, но потом, что-то в его голове переклинило, и он решил опрокинуть только одну рюмку для храбрости, потому что разговор предстоит сложный… Он его предвкушения у него по коже иногда пробегал целый табун леденящих мурашек. Его радовало одно — в части компании, в которой он выпил, не было Заметова, был только Зосимов, который, будучи пьяным, расспрашивал про его самочувствие, мысли, психическое равновесие в последнее время и тому подобное, а Раскольников либо отвечал односложно, либо отшучивался на все его, порой глупые вопросы. Он сомневался, что Заметов не был в курсе того, что он здесь, и, скорее всего, просто не хотел сюда приходить и разговаривать с ним, наверное, не было настроения для разборок, пусть даже и завуалированных, он пришел отдохнуть и пообщаться, а не преступников-убийц ловить, в конце концов… *** Когда посиделки закончились, и ушел последний гость, который являлся дядей Разумихина, они оба с ним крепко попрощались, и в квартире его они остались совершенно одни. Раскольников только сейчас обратил свое внимание на улицу и подошел к окну. В отличие от окна в его каморке, здешнее было чистенькое, и раза в два-три больше. На улице стало темно, но было видно, что небо окончательно заволокло тучами, и верхушки деревьев качаются от сильных порывов ветра, а это означало, что с большой вероятностью в ближайшее время на улице пойдет дождь. Разумихин, только что закрыв дверь, заметил, что Родя куда-то увлеченно смотрит. Он тихо, но слышно подошел к нему сзади, положил на плечо руку, и, все-таки не удержался от того, чтобы задать вопрос, который так не любит его друг, но иначе он не мог, ведь буквально по глазам Роди он видел, что что-то опять не так. «Опять он себе что-то наверняка надумывает…» — весь вечер думал Дмитрий, но старался всячески следить за его состоянием, поэтому, после того, как пришел Раскольников, все внимание Разумихина было сфокусировано только на нем. — Как ты, Родь? — Он обеспокоенно посмотрел на затылок друга, практически через всю его голову видя насквозь это безэмоциональное выражение лица, которое все равно проглядывалось за эти минуты вечера. Он ждал его реакции где-то с минуту. А в эту самую минуту Раскольников невыносимо метался, Хотя казалось бы, он уже все решил он должен рассказать, но он чсе еще боялся. Его стало легонько трясти. Родя решил, что Дмитрий по-любому заметил эту маленькую деталь и постарался успокоится, но его начало трясти еще сильнее. Он сделал глубокий вдох, выдох, и решил, что разу уж он здесь, то действовать надо. Все-таки Раскольниковым завладела надежда на светлое будущее, и сейчас, хоть и имея запасной план б в голове, он, словно подсознательно изо всех сил старался реализовать самый лучший вариант, при котором он никого не потеряет, и останется жив и будет счастлив. При наилучшем исходе, разумеется, чья вероятность крайне мала. Настолько, что внутри Родиона происходит борьба буквально между жизнью и смертью. Это как когда ведут человека на казнь, он старается запомнить последние секунды жизни настолько максимально хорошо, начинает задыхаться от свежести и прекрасности воздуха, цепляется за каждую деталь, и если бы ему предложили в качестве альтернативы жить на самой высокой горе на длинной и тонкой жердочке, с нее не слезая, он бы выбрал это, только бы не умирать, а жить, жить… — Дима… — Не оборачиваясь, тихо позвал его Раскольников. — Что, брат? — Морально он снова готовился к тому, что же снова может сказать его друг, потому что его тон, с которым он его позвал Разумихина, не внушал ничего хорошего, и несмотря на это, он не показывал своего страха перед страхами Раскольникова самому Родиону, он должен быть сильнее. Для него. Он это понимал. Родион снова начал молчать, тяжело, медленно, но верно собираясь с мыслями. Он боялся, он не хотел ничего терять, но тут вариант только один — либо все, либо ничего, и к его большому сожалению, все абсолютно не зависит от него. Только от его госпожи удачи, которая почему то ему не помогла во время того самого, понять, что он погубит не только тех кого убил физически, но и себя. Он предатель. Предатель собственной души… Убивец!.. Дрожащая тварь!.. Тут Раскольников разозлился на себя за такое долгое оттягивание этого момента, надоело ждать, пока его сознание и сердце приготовится к признанию. Он понял, что никогда в лббом случае готов не будет, а сейчас он только тратит время и просто невыносимо мучается, царапая свою душу, мечется в сомнениях, страдает… Господи, как он устал от страданий! Пора все это прекратить!.. Сейчас или никогда! — Дима… — Вновь он позвал его, но уже более уверенно и взволнованно, и медленно обернулся, смотрев сквозь Разумихина. Он опустил взгляд в пол, на ботинки друга. — Это… Это сделал я… — Прошептал он почти одними лишь губами. Он поднял свой темный взгляд на Разумихина и словил им его непонимание. — Это был я, понимаешь?.. — так же шепотом, но уже прямиком в лицо Димы, немного приблизившись, обеспокоенно сказал он. Его беспокойство все нарастало. — Дима… Я… Ту старуху-процентщицу убил я! — Сдавленным голосом, уже в полную свою интонацию, но не настолько громко, чтобы услышали соседи. — Дима, это был я! — Но в этот момент напускное спокойствие Раскольникова дало трещину и эту фразу он буквально прокричал так сильно, как мог, наплевав на мнение окружающих их людей за стенкой. Его губы стали сильно дрожать. Выкрикнул с такой интонацией и таким лицом, словно у Роди умерли абсолютно все знакомые, и близкие люди, которыми он дорожил до беспамятства, и даже не самые близкие, которых он знал. Зрачки беспокойно начали бегать, грудная клетка стала вздыматься сильнее, дыхание стало шумным и тяжелым, у него началась по настоящему сильная паника. Разумихин был готов ко всему, кроме этого. Когда он увидел это безумное лицо, которое говорит ему, что он недавно убил человека, ему стало очень страшно. Безумно страшно за Родиона. Безусловно, Разумихин был готов ко всему, но, как уже показала практика, если дело касается Родиона, то он не был готов никогда. То, насколько он сильно удивился, не передать словами, но он старался его выслушать с каменным лицом, старался удержаться от удивленного вздоха, который так и просился наружу. Разумихин человек, а не робот, но дрогнула у него только только пара челюстных мышц, и зрачки сузились, больше, ничего не выдавало его состояние. Он был в шоке. Больше всего он волновался не за то, что он совершил, а то, как это повлияло на Родю. Прямо сейчас, глядя на его лицо, он абсолютно четко понимал, что все это время Родион невыносимо сильно страдал. Его гложила совесть, и это было очень тяжело для него, ведь на этом фоне начала развиваться страшная горячка, что он перестал есть, а только спал, и бог знает, что ему там снилось. Не дай бог он видел ту сцену убийсва каждый свой сон. Это безумно тяжело, и Разумихин, конечно не смог бы это вынести. Конечно, мотивы его преступления, Разумихина тоже сильно интересовали, и почему, как он вообще додумался… Но сейчас его волновало только его состояние, и в глазах Дмитрия помимо страха, жалости, шока, заботы, мелькнуло доверие и прощение. Он понял, что Родион ему безумно доверяет, и верит в то, что он не оставит его. По крайней мере, надеется, раз такую сокровенную тайну ему доверил… И если, он сознался, и по нему было видно, что признание это действительно искреннее, то Разумихин не сомневался во вменяемости его друга, он не боялся, что тот его прирежет, слишком был в нем уверен. Родион, безусловно, преступник, но не самый плохой. Разумихин разглядел в нем то, что у него есть шанс на искупление своего тяжкого греха. Только ему нужен кто-то. Нужен человек, который будет его направлять, окажет ему поддержку, в которой он так нуждается, поможет ему окончательно не сломаться, не сдаться и не наложить на себя руки, собственноручно отправляясь в мир мертвых. Разумихин понял, что готов стать для него этим человеком. Он пройдет с ним этот путь. Он будет с Родей до конца. Он его не бросит. Не посмеет. Он будет в него верить. — Господи, Роденька… — Пронеслось у него в голове. — Сколько же ты страдал… И ведь ни за что не говорил… Родион все также смотрел на него ошалелым взглядом, его нижняя челюсть дрожала, он вдруг обеими руками, вытянутыми в их полную длину, чуть ли не выворачивая локти в обратную сторону до боли, которой он не замечал, вцепился в плечи Разумихина, он не мог спокойно выжидающе смотреть, он все также, как умалишенный, повторял, что это сделал он, он убил, будто бы его друг его не услышал совсем. Вдруг его глаза начали становиться стеклянными, в них начали собираться соленые прозрачные, горячие и искренние слезы. Как только первая из слез скатилась по его щеке, Разумихин, до этого не по своей воле просто стоявший столбом, пытаясь осознать ситуацию, резко отстранил руки Раскольникова, раскинув в разные стороны, и крепко прижал его к себе, заключив в объятия. У него было просто огромное желание никуда больше его не отпускать. — Родя… Ты большой молодец, что ты нашел в себе силы это рассказать. Ты выбрал правильного человека. — Глубоко вдохнув, он продолжил, максимально спокойным тоном, чтобы и своими эмоциями не убить и без того расшатанное эмоциональное состояние друга. — Безусловно, ты преступник, и, брат, от этого никуда нельзя убежать. Самое главное, что ты должен сейчас понимать, это то, что если ты смог признаться, ты чувствуешь себя виноватым, ты чувствуешь страдания от совести своей, значит ты способен на искупление греха, это возможно, Бог тебя простит, Родя. Я тебя прощаю, Родя, а значит и Бог простит. Слышишь? Я всегда буду с тобой, Родя, я тебя не оставлю! Мы пройдем этот путь вместе, слышишь меня, Родя? — Он говорил это, нежно поглаживая Раскольникова одной рукой по спине и по голове, а другой, крепко-крепко прижимая к себе. Он чувствовал, как намокает плечо его рубашки, но его это не волновало совсем. — Родя, ты мое солнце. Так не же смей гаснуть… — Сказал Разумихин, и почувствовал как и к его глазам приливают такие горячие, ненавистные слезы, жаждущие выйти наружу. Он не смог их сдержать. Этого было и не нужно. После этих слов, Разумихин мягко сделал шаг назад и потянул Раскольникова за собой, чтобы сесть на кровать, которая стояла прямо за ними, потому что они оба чувствовали, что от переизбытка чувств, эмоций, ситуаций, и всевозможной суеты, они уже были готовы упасть в любой момент, ведь у обоих ноги сделались ватными. Они сели, Родион оказался сбоку, и он не выдержал, упал руками и головой на колени Дмитрия и зарыдал в голос. Он не мог. Не мог сдерживать это боле, все, что гложило его этими днями, прямо сейчас выходило горячими слезами, оставляя на брюках Димы мокрые соленые пятна, но никто из них не обращал на это внимание. Разумихин смотрел на него сверху вниз, видел то, как содрогается его спина, слушал все его крики, и думал, что хорошо, что его переживания сейчас выходят вот так, он будет чувствовать хотя бы небольшое облегчение. Он будет сидеть с ним так столько, сколько нужно Роде для того, чтобы успокоиться. Он нежно гладил его по спине, по голове, хотя у него тоже текли слезы, стекая по щекам и шее, он только тихонько всхлипывал, и шептал Роде слова поддержи, говорил, что будет с ним до конца, что не оставит его, что у него все получится, что он ему поможет, что, господи, все мы люди, и нам всем свойственно ошибаться, только в разных сферах и масштабах. Все мы делаем ошибки, самое главное — это уметь их исправлять. Чем больше он говорил таких слов, тем сильнее по началу плакал Родя. Ему тяжело было осознавать эти слова, он не мог поверить, что это говорят ему, что это говорит ему его Дима, что в такой момент, вместо того, чтобы отвернуться от отвратительнейшего в мире человека — убийцы, он начинает его поддерживать, говоря, что всегда будет с ним. Он не мог. Он цеплялся буквально за каждое слово, которое говорил Дима, за каждый жест, который он проявлял в его сторону, и не понимал, как… Как это может быть реальностью? Ну не может такого быть. Он не сверхчеловек, значит ничего этого не заслужил, зачем тогда о нем волноваться, переживать, если от его действий не зависит судьба других людей? Какой тогда смысл в этом человеке, то бишь, в самом Родионе?.. Ответа не было. Он и не нужен был. В эту секунду показалось, что смысл в существовании Родиона — получение поддержки и внимания Дмитрия. В комнате стало еще темнее, но лучину никто не зажег. За окном мелькнула вспышка молнии, озарившая всю комнату, как днем, а после нее раздался сильный раскат грома, от которого Родя дернулся. По небольшому подоконнику и окну начал накрапывать дождь. Сначала капли были малюсенькие и редкие, но буквально через минуту они стали раз в пять больше и уже барабанили по стеклу с невероятной частотой. Оба, сидевшие в комнате почувствовали холод, Родя прижался к Разумихину еще сильнее и стал похож на калачик, все еще всхлипывающий и плачущий все также в голос, но уже чуть тише. Раскольников периодически сжимал край рубашки Разумихина, свою голову, и причем с такой невероятной силой, словно стараясь ее раздавить и выдавить оттуда мозги, Разумихин это замечал, и отстранял его руки от его головы, тогда он просто из складывал накрест перед лицом и плакал в них. Они так провели весь вечер. Весь вечер их сопровождал дождь и редкие, но очень сильные раскаты грома. Казалось, что время застыло, что никого, кроме них больше не существует. Он признался. Он смог сделать это. И, как ни странно, ему повезло на этот раз, ведь, человек, которым он дорожит, не только не отвернулся от него, но и сказал, что пройдет весь путь искупления Раскольникова вместе. Казалось, в жизни не бывает момента слаще и более запоминающегося, чем то, что чувствовал Раскольников в тот момент. Еще более как ни странным фактом было то, что свой путь искупления он еще не начал, но, рассказав об этом Разумихину и встретив такую самую правильную реакцию друга, которая только может быть, ему действительно стало легче. Он почувствовал, как с его души упал тяжеленный камень, дав наконец-то ему расправить плечи и глубоко и свободно вздохнуть. Но камень упал лишь частично, но все-таки, это огромная разница с тем, что было до этого, и тем, как стало сейчас, после этого разговора, который уже забрал все силы обоих. Хотя, осознание вины и чистосердечное признание можено считать за начало пути искупления. Так и есть. Так тому и быть. Пусть все будет так, как должно быть. Родион принимает свой путь. Одной ногой он уже ступил на правильную дорожку своей жизни в надежде на светлое будущее...