Любить и быть любимым

Вокруг стояла какая-то туманная пелена. Она не отпускала, не давала почувствовать себя в пространстве, выходить из нее не хотелось, но это неумолимо происходило само собой, как абсолютно неизбежный процесс. Глаза удалось открыть, только приложив немало усилий. Как только Раскольников сделал это, он, ни о чем не думая, полежал полминуты, вернув себе мироощущение и почувствовав свое тело в пространстве. Пока что он был спокоен, ведь его сон был крепкий, даже слишком, и частично держал до сих пор, но тело его и сознание почему то ныли. Поэтому он блаженно снова закрыл глаза, но резко открыл. Он понял, что до сих пор лежит головой на бедре Разумихина, опустив взгляд вниз, он увидел продолжение его ноги, которое заканчивалось коленом и уходило вниз. Он резко, но тихо приподнялся, из-за чего его голова закружилась и заболела, словно кто-то только что стрельнул егму в голову из какой-нибудь бесшумной винтовки, и уже успев пожалеть о том, что совершил такое резкое движение, начал тереть руками лицо и понял, что оно очень отекшее, вот поэтому ему так трудно моргается, а на щеке его осталась складка от брюк Разумихина. Как только он дотронулся до лица, лихорадочно терев, тем самым разогревая кровь и хоть немного ускорив процесс ухода отека, постепенно в его голове восстанавливались события того вечера, и черт… Он понял, почему его тело так сильно ныло: его поза для сна была чудесной: один бок он растянул, а другой отлежал и сдавил, к ноге и руке, которые были отлежаны, кровь уже почти перестала переступать, из-за чего они были холодными и уже начали приобретать синеватый оттенок, и ощущались ужасно затекшими, тяжело шевелясь. Родион провел пальцем по складке, оставшейся на щеке от его «подушки», тяжело посмотрел своими черными глазами на эту чертову складку на самих брюках. Не шевеля ни головой, не мозгами, без задней мысли он перевел взгляд на лицо человека, который так мирно спал до сих пор. Его волосы были растрепаны, рот приоткрыт, иногда оттуда выходили негромкие храпящие звуки, одна рука его была над головой, а другая упала с Роди, когда тот из лежачего положения перешел в сидячее. Он даже немного дернулся, но после просто с легким недопониманием обернулся на нее, но это неважно. Сейчас он снова уставился на бедра Разумихина, которые всю ночь служили ему подушкой, а вчера еще и… О господи… Не может этого быть. Чертовой жилеткой. — Я ему сказал… Что я ему сказал? Что убил. Господи… Ну как, зачем? — В мыслях он начал об этом жалеть. Сейчас он понял, что хочет абсолютно уйти из общества кого-либо, никого не видеть, ни с кем не разговаривать, ему просто надо наконец-то уже побыть одному, как мечтал об этом уже давным давно, это невыносимо, кажется, что любой, даже самый любимый человек, если сейчас окажется рядом с ним, и он от него не уйдет, станет просто ненавистным. У него появилась ненависть к своему состоянию, ситуации, к Разумихину, за то, что он такой… Такой… Невыносимый! Говоришь ему одно, казалось бы, если ты уважаешь человека, так сделай, как он тебя просит, а он все равно за тебя решает, как тебе будет лучше и всегда делает только то, что захочет. Вечно решает за других. Хороший он парень, конечно… Но это не тот человек, которому он должен был довериться. Он не заслуживает. Черт. Дима не заслуживает знать секрета или Родион не заслуживает Диму?.. Или… Нет… Что-то не то. Что-то определенно не то! Но что? Он понять абсолютно катастрофически не мог! И это его чертовски выводило из себя и даже почти физически давило к полу! И к сожалению, заставляло выплескивать весь этот бред на таких людях, как Разумихин. Родю начало окутывать чувство, будто он не должен быть здесь. Не должно было быть его самого. Ничего не должно было быть! И Разумихина не должно было быть! Он со злостью посмотрел в его лицо, которое ничего не выражало, кроме умиротворения. Стоп! Он сразу же осекся. Тут его лицо смягчилось. А что если бы Разумихина совсем не было бы в его жизни?.. Он никогда не думал об этом, никогда не задавался этим вопросом. И не осознавал, насколько им, оказывается, дорожит. Это ведь, по сути, его единственный в жизни настоящий друг… Из каких ситуаций он успел его вытащить, и был единственным, кто не бросал его, был вместе с ним почти всегда! Но он ведь об этом не просил этого олуха. И вот в этом-то и была проблема! Он его не просит, Дима сам идет ему помогать, потому что хочет этого! Лицо Раскольникова исказила гримаса абсолютного непонимания. Он вспомнил весь вчерашний разговор с Разумихиным, и вспомнил его реакцию. Вспомнил то, что тот ни разу его не осудил, не испугался его, его взгляд оставался заботливым и понимающим на протяжении всего разговора, он ни разу не посмотрел на него как на убийцу, при этом его опасаясь. Ну, хотя, если бы он рассчитывал на осуждение, то стал бы рассказывать? Получается, что он изначально был в нем уверен?.. Ноги Роди, напрягшиеся и в который раз уже порывающиеся бежать, как-то само собой и абсолютно для него неконтролируемо расслабились, словно оставив эту идею, вспоминая реакцию Разумихина на его заявление. Уже ничего не понимая, абсолютно запутавшись во всем, Раскольников, подавляет тихий рык агрессии, ведь почему разобраться в себе и не потерять рассудок это оказывается, такая сложная задача? А ведь он думал, что останется спокойным от начала и до конца, не позволит себе никаких волнений и сохранит рассудок максимально свежим, но что-то судьба распорядилась так, что его планы шли вразрез с реальностью, а самым сложным оказалось не скрыть убийство, а разобраться в себе. Как-то все не то. Противоестественно. Ненормально! В его голове снова начал бушевать ужасающий ураган мыслей, которые его страшили, заставляли не понимать, впадать в отчаяние, в шок, и просто удивляться, не бред ли это? Может, действительно, все это шутка, какой-то странный сон, который обычно снится при температуре градусов так под сорок? Как-то Раскольникову все начало казаться все таким карикатурным, нарисованным, абсолютно нереальным. Он посмотрел на свою руку и пошевелил ей, чтобы убедиться, что вот он, живой, шевелится, посмотрел на друга — его грудная клетка мирно и размеренно вздымалась. Родион тяжело вздохнул. Все, что произошло, абсолютно все, ничего из этого не должно было быть. И его истерики на коленях у Разумихина, и вчерашнего непонятного, даже спонтанного признания, и убийства этой чертовой бабки, и этой лихорадки, этих мыслей, этого Заметова, Зосимова, и почему у них вообще такие дурацкие фамилии, черт возьми?! Родион почувствовал, как начал дрожать. Ему резко стало холодно, но дрожал он не от холода. От абсолютно всех обстоятельств и чувств, которые так резко настигли его, наложились один на другое, прям как слоеный пирог. Он понимал и желал сейчас только одного — поскорее отсюда убраться. Иначе, если он снова кого-то встретит, в мире станет еще на одного человека меньше. Страх. Он снова поддался страху. Он не понял, почему ему стало страшно, то ли от того, что подумает Разумихин, протрезвев после вчерашней попойки и до конца все осознав, то ли он его сдаст в контору, то ли его сами найдут без помощи Разумихина, то ли… То ли что? Все это уже и ему самому стало казаться натуральным бредом, потому что он не может выразить свои чувства словами, Но его попытки это сделать ему не нравятся, потому что на реальность это не особо то и похоже. Все. Ему это надоело. Он решил, что если уйдет прямо сейчас, то сможет привести свои мысли в порядок и как-то попытаться разложить все по полочкам наконец-то и уже решить, что делать дальше. Словно присутствие Разумихина в этой комнате его сильно отвлекало. Он хочет прогуляться. Да! Когда не помогал свежий воздух? Кислород поступит к мозгу, быстренько впитается в кровь и все пойдет… Да… Он постарался тихо и незаметно встать с кровати, затаив дыхание. У Роди получилось встать довольно тихо, только лишь шелест ткани его одежды, белья кровати и тихий жалобный скрип половицы нарушал мертвую тишину, которую иногда прерывали храп и дыхание спящего Разумихина. Родион воровато и с опаской оглянулся на него, и, встав на цыпочки, как можно быстрее постарался уже наконец покинуть эту уютную, но уже крепко ему осточертевшую комнату. Добравшись до выхода, обулся, взял фуражку и вышел вон, не заперев за собой дверь, а просто ее прикрыв. *** — Как?.. Подождите… Пожалуйста, помилуйте… Умоляю, Авдотья Романовна, скажите это еще раз, я не верю… Не верю! — Эта новость его абсолютно сбила с ног, он ощутил дрожь от негодования, непонимания, разочарования и горя… Она заставила его и без того истерзанное сердце начать биться чаще и сильнее, казалось, вот вот оно порвет его грудную клетку и выпрыгнет наружу, дыхание участилось, а ноги стали ватными и ему захотелось упасть где нибудь прямо здесь, на пол. Он растерянно присел на ближайшее место, предназначенное для сидения. Его руки продолжали трястись. Он не мог поверить своим ушам. Такого просто не могло произойти. Если бы это взаправду произошло, это бы просто означало, что… — Р-Родя… Он… — Ее голос дрожал, она, всхлипывая, исполняла просьбу Разумихина повторить это еще раз, хотя было видно, что ей не то, что говорить, ей и думать об этом невыносимо тяжело. Она сама дрожала, задыхаясь от слез, она тоже, тоже не могла поверить, не хотела верить этой ужасающей новости. Разумихин со стеклянными глазами и непонимающе выжидающим лицом, нахмуренными бровями подал корпус вперед, чтобы идеально расслышать, что же сейчас она скажет. Надежда на то, что ему просто послышалось, окутала его с ног до головы, он хотел верить в то, что его просто разыгрывают, но это слишком жестокий розыгрыш, который, к сожалению, могла организовать только сама жизнь… — Его больше с нами… Нет. — Она горько всхлипнула, проговорив это почти шепотом, но потом глубоко вдохнула душный воздух комнаты, как бы собираясь с силами, ведь без сил такое произнести оказалось для нее непосильной задачей, но взгляд напротив, который выражал невероятное количество боли и сострадания, заставлял ее быть сильной, заставлял произнести это вслух. — Его убили! Он мертв! — Не выдержала она, закричав в истерике, а позже залилась слезами, зарыдав прямо в голос. Она закрыла лицо руками, рядом стояла ее мать, Пульхерия Александровна, которая всхлипывала, изо всех сил стараясь сдерживать плач в голос. Она подошла к дочери и обняла ее, та в ответ очень крепко сжала ее, они стали плакать друг в друга. Это была ужасная потеря для них. Разумихин понимал, что Родя их очень сильно любит, и знал, что они такие же, тоже любили его всем сердцем, у них была почти совершенная семейная связь, которая олицетворяла идеал семейных отношений, взаимолюбви, возможного самопожертвования друг для друга, по крайне мере для самого Разумихина. Ведь у него самого то семьи и не было. Он никого не помнит, у него остался только дядя, но они были в хороших отношениях, поэтому претензий он не имел, ровно как и не имел ни капли зависти к Родиону. Разумихин всем своим мозгом понимал, что сейчас он должен встать, начать успокаивать, поддерживать дам, и помочь им пережить, обещать, что их никогда не бросит, будет другом их семьи и они смогут пережить это вместе, ведь он тоже очень дорожил Родей… Но… Это конец. Это было не возможно. Самого Разумихина сковало что-то невероятно сильное, что пронзило его тело насквозь, заставляя почувствовать холод внутри, словно он сам умер. И лучше, если так и было бы. Так они хотя бы продолжали быть вместе, и все равно, что в другом пространстве, другой мерности, а так… Родя его покинул. Оставил. Навсегда… Но из его сердца он не сможет его выкинуть никогда. Он почувствовал, что оболочка его сердца словно состояла из слоя тонкого и хрупкого льда, а внутри него была кислота, которая начала вскипать. Как только он услышал эту новость во второй раз, лед, словно стекло не только дало трещину, но и просто разнеслось вдребезги, поражая все внутренние органы, а кипящая кислота просто начала разъедать его изнутри. Как он мог?.. Родя… Разумихин почувствовал, что сильно стал дрожать и снаружи и внутри, он хотел заплакать невыносимо сильно, но слезы все никак не хотели идти. У него в голове стали молниеносно проноситься мысли, в которых был только Родя, только его единственный и так долго любимый Родя, которому сказать ничего он так и не успел… Но он и не планировал. Он знал, что Родя к нему ничего не чувствует. Он это знал и отчетливо видел. Дима не собирался отягощать Родю своими чувствами, уже давно принял и его и себя. Хоть это все ему давалось с невероятным трудом, но живость, собственный темперамент, простота, уважение и любовь к Роде давали ему силы на то, чтобы понять и принять, что ему просто нужен хороший друг, который его не бросит и направит на правильный жизненный путь. Он им станет, он им будет. Если он раскроет все свои карты перед Родей, то возможно и вовсе лишится тех связей, которые имеет, и для него это было последнее дело, меньшее из того, что он хотел. Это все было ужасно тяжело, он ночами не спал, даже плакал, пытаясь смириться с тем, что он и его ориентация отличается, что он такой юродивый, что если кто узнает и неправильно поймет, он станет изгоем и предметом обсуждения и осуждения до конца дней своих и ему останется только либо теперь уже отправиться к Роде (что уже даже выглядело как самая привлекательная перспектива среди имеющихся), либо сменить город; принятие того, что с Родей ему не светит ничего, кроме крепких дружеских отношений, далось ему также невыносимо больно, но если Родя его не примет, а Родя его не примет таким, какой он есть, то он потеряет все. Быть с тем, кого любишь, но быть при этом не любимым чертовски больно, это рвет на куски сердце, пронзает душу, ведь вы с этим человеком находитесь в одной комнате, общаетесь, и получается, что вы так близко, но одновременно так далеко! Это все он терпел. Терпел до последнего, и Родя ничего не знал. Он его любил. Любил по-настоящему на протяжении нескольких лет. Не сказать, что недостатки Роди он не видел и любил в нем абсолютно все. Конечно нет, у Роди были свои недостатки, но достоинств было гораздо больше, он их и любил, а недостатки лишь смог принять. Разумихин раз и навсегда решил, что если его любит, то просто будет с ним всегда и не важно в каком формате, в каком ему будет позволено самим Родей. И если Родя его полюбит в ответ в романтическом ключе, то это будет просто… Чудо. Чудо, как воскрешение Лазаря. Но он будет безмерно счастлив, будет чувствовать наполненность силами и желанием жить до конца дней своих. Но сейчас же все было наоборот. Время словно застыло в этом ужасном моменте, заставляя его проживать все снова и снова, в голове его эти слова были словно кем-то поставлены на повтор, в его памяти беспорядочной гурьбой начали всплывать воспоминания, в которых присутствовал Родя, где он улыбался, плакал, смеялся, был зол, серьезен, он его видел почти любым. Он хотел зацепиться за каждую мысль, но они все проходили мимо него, давая лишь безучастно посмотреть на себя со стороны, он хотел снова пережить все моменты, связанные с ним, хотел снова пожить с ним, невероятно сильно хотел сказать ему обо всем, что дорожит им, хотя, тот наверное, должен был понять это исходя из его поступков. Ну ничего. Родя сам по себе не глупый, но если ему нужна помощь, то Дима всегда был готов спокойно что-либо объяснить, подтолкнуть его к решению или осознанию чего-то. В его ушах стоял гул, который заглушал плачь матери и сестры Роди, и он отчетливо услышал его смех, который, к его сожалению, был таким редким явлением, он хотел чаще видеть его радостным, все бы сейчас отдал, чтобы еще раз увидеть его улыбку, узнать, что с ним все хорошо, что он счастлив, но черт возьми, теперь Родя никогда не почувствует счастья и никогда не улыбнется ему. Несмотря на всепоглощающее горе, которое охватило Разумихина, он не мог заплакать, совершенно не мог, хотя ему очень хотелось выплеснуть все свое сожаление и отчаяние. Но он не мог. Он чувствовал только болезненную пустоту, которая его заполнила и застыла, не давая пошевелиться. Он напрягся и приложил силы для того, чтобы приложить обе руки ко лбу, и ощутил, что он очень горячий, взял свои волосы, и поправляющим жестом, когда волосы зачесывают рукой назад, стал сильно тянуть их назад, чуть ли не вырывая. Он стал дышать очень тяжело. Он не понимал. Ничего не понимал! Не хотел верить во все происходящее, но оно происходило, и он не понимал, почему это происходит именно с ним, почему бог распорядился забрать именно его Родю, обрекая его самого на страдания до конца дней своих? Зачем же он не хочет беречь его сердце, которое и так болит? Он понял, что дышит слишком уж тяжело и часто, из-за чего его голова начала кружиться. Он все сильнее начал фокусироваться и концентрироваться на своем дыхании. Он почувствовал, что его разум кто-то забирает, что и его наконец-то забирают из этих суровых реалий. Мир в его глазах начал трястись и от периферии к центру все сильнее заполняться темнотой. Его уши заполнил какой-то непонятный, но громкий шум, в висках стучала кровь, и в последнюю секунду он начал падать и увидел, как дамы бросились к нему и что-то говорили, но он ничего не слышал и не мог разобрать. На секунду перед его глазами начала прорисовываться образ Роди. Он ему улыбнулся, а Разумихину в этот момент стало так больно, что словами не описать. — Родя, прошу… Не оставляй меня! Скажи, кто это был, я его убью! Родя! — Он трясся и запинался от стресса, но прокричал ему эти слова, мечтал с ним заговорить в последний раз, но Родя ему ничего не ответил, а начал разворачиваться так, как обычно разворачивался перед своим уходом. Только этот уход уже будет последним. Навсегда… Разумихин резко вскочил с кровати, издав испуганный громкий вздох, буквально почти закричав. Он был покрыт холодным потом, быстро оглянул пространство вокруг себя, посмотрел на себя сверху вниз, пошевелился, спросил у себя вслух: — Сон? Так, это сон? — Он нервно засмеялся, протер глаза и рукой утер холодный пот со лба. — Фу-х. Кошмар. — Он относительно облегченно вздохнул. Сердце его бешено колотилось, но он старался дышать спокойно, чтобы уже наконец-то успокоиться. — Так. — Он начал постепенно возвращаться в жизнь и тут его как будто сковородкой по голове ударили — он вспомнил, что было вчера, что он говорил с Родей, и что этот самый Родя должен был быть с ним сейчас в одной квартире. Он осекся. Замер и изо всех сил напряг слух, чтобы услышать хоть какие то шорохи, но слышал только свое тяжелое учащенное дыхание, которое все никак не хотело успокаиваться, а только становилось все более напряжным, потому что ситуация накалялась с каждой минутой. В его голове стали воспроизводиться вчерашние слова Роди, когда он говорил, что это он убил ту бабку. — Родя! — Громко позвал он в пустоту, очень надеясь, что Родя сейчас просто, наверное, в комнате подобия столовой, отошел, чтобы не будить друга, что он обязательно услышит его ответ, увидит, что он к нему выйдет. Но ответа не последовало. Его взгляд быстро метнулся к входной двери и судорожно искал его обувь, которой он, конечно же, не обнаружил. — Тьфу! Да чтоб его! И не надоело? Вот мне лично ужас как надоело! — Разумихин придвинулся к краю кровати, положил локти на колени и опустив голову вниз, медленно тяжело выходнул. *** Раскольников снова стоял на мосту, пристально глядя в эту глубокую, казалось бесконечную чернь воды. Вот насколько он смог далеко зайти. Никогда он не думал, что дойдет до такого, таких действий, поступкой и мыслей. Все казалось ему чрезвычайно новым и даже несколько диким. Сейчас он оперся руками на перила моста, подперев голову ладонью, был даже спокоен. Подышав воздухом, или избавившись от людей, по крайней мере ему знакомых, которые бы стали ему докучать своими бессмысленными, но конечно не всегда, разговорами, в относительной тишине он теперь более адекватно стал размышлять. Не так как сегодня утром, не так как вообще до этого. Он не ощущал непонятного порыва куда либо идти, не ощущал необъяснимого бешенства, волнения, тревожности. Был даже слишком спокоен. Его глаза по цвету были очень похожи с этой водой. Такие же черные, глубокие, блестящие и совершенно неподвижные. Его голову занимали многие мысли. В основном это были его теория, убийство и Разумихин. Если насчет первого он рассуждал с большим энтузиазмом, потому что осознавать это все оказалось даже легче, словно подобное он уже испытывал, но если бы он так сказал, то это была бы самая наглая ложь, то с последним было посложнее. Он убийца. Думав, что проверяет, сможет он перешагнуть черту или нет, думав, что цель его благая, и результат совершенно точно оправдывает жертвы, он оказался слеп и не понял, что его намерения и поступок оказались совершенно пошлыми, страшными и примитивными. Никакое это не геройство и математика носила хоть и достоверный, логичный и доступный характер, но у всего есть нюансы, которые и забыл учесть Раскольников. Своей теории он придерживался всю жизнь, и хоть наш мозг и сохраняет пластичность долгое время, способный перевернуть всю конструкцию мышления, разумеется, не без труда, но как-то все равно, оказалось, что признать свою неправоту не такая уж и простая задача. Все таки… Видимо он не право имеющий. Но как так? Почему же у него не получилось сохранить самообладание до конца и почему он не смог это выдержать. Видимо он действительно обычный материал, служащий для воспроизведения себе подобных. Быть того не может… И Разумихин этот. Вне его общества оказывается, Раскольников чувствует себя даже спокойнее. Хотя нет. Когда он с Разумихиным он поймал себя на мысли, что действительно чувствует себя в спокойствии и безопасности, что с ним его никто не обидит, Разумихин точно любому башку открутит за него. Эта мысль вызвала у него легкую улыбку. Но что-то только в последнее время Родион начал замечать, что Разумихин вызывает у него еще какие-то странные чувства помимо злости, жалости и смеха. Какой-то внутренний трепет в середине грудной клетки, который расползался по всему телу каким то теплом, от которого было одновременно и приятно, но в то же время оно как-то очень сильно давило на него изнутри, немного царапало, обжигало его душу и ему очень не нравилось эта внутренняя сладко-режущая дрожь. В какой-то степени его это даже раздражало, ведь это очередной фактор, который затуманивает ему рассудок, не позволяя нормально мыслить и адекватно себя чувствовать, ему это надоело, ведь который день он уже страдает от плохого самочувствия, и еще ему не хватало! Почему-то именно в последнее время он стал замечать, какой же Разумихин все-таки живой человек, какие же блестящие, спокойные у него глаза, в отличие от Родиных, где была только всепоглощающая тьма и холод. И Родя поймал себя на мысли, что даже в какой-то степени восхищается этими его качествами, ему очень нравится в нем эта жажда жить, не сдаваться, не сломаться, умение преодолевать преграды, и при этом гореть своей целью, ох, как же загорались глаза Разумихина, когда он в очередной раз говорил Роде про его самое заветное желание — открыть собственное издательство! Сейчас вспоминая об этом, Родя, кажется, даже почувствовал пламя сердца его друга. Его по-настоящему можно было считать живым. Это так здорово. Родион не заметил, как немного улыбнулся, все еще не сводя взгляда с этой мутной воды. Разумихин такой расторопный, покладистый, никогда не останется в стороне, не станет ждать чуда, не будет ныть, он пойдет и сам сделает чудо! Да он сам, наверное, чудо… Он такой простой, открытый, ничего из себя не выделывает, просто показывает миру себя таким, какой он есть, без задней мысли. Одновременно он и мягкий, добрый, заботливый, но за себя постоять он сможет всегда, и если требуется кого-то поставить на свое место, то с этой задачей он тоже справится, имеет внутренний стержень. Странный он, интересный. — Все-таки, наверное, я не зря его выбрал. Полегчало, значит правильно сделал все. Чего это так утром запаниковал, не знаю. Хотя, догадываюсь, но все равно нелепо. Да и смысл жалеть, если дело уже было сделано? Так что, в принципе, я думаю, что Дима надежен. Да. — Подумал он про себя, глубоко вздохнув. Только вот он совершенно не подумал о том, что почувствует Разумихин, когда в очередной раз не обнаружит Родю на том месте, где он должен быть. И тут он понял, что, наверное часто стал его разочаровывать своими спонтанными, а для Разумихина еще и совсем не объяснимыми выходками, и тут Родион почувствовал легкую тревогу. Черт. Разумихин этого не заслужил. Считай, что ему все это время помогают, а он плюет помогающему в лицо. Хотя, чего ж греха таить, он же недавно прямо об этом сказал самому Разумихину. Тут Родиону стало стыдно за то, что откровенно плевал на чувства друга, хоть это было и не осознанно. Нет. Почти всегда это было осознанно, не считая время болезни. Что он ему нес в бреду, интересно все-таки, может он его послал куда подальше? Нехорошо, конечно, выйдет, но тогда он действительно ничего не соображал. Кажется, пора перестать себя оправдывать. Хотя бы перед собой. Он поднял взгляд и закрыл лицо руками, смотря через щели собственных пальцев куда-то вдаль расфокусированным взглядом, уже не думая ни о чем. Он устал думать. Он от всего устал уже. Хотелось прямо здесь куда-нибудь прилечь или присесть...