Глубже, чем под кожей

Разгадывание оставленных инициалов не заняло у Уилла много времени. В отличие от прошлого раза, теперь его поиск оказался весьма успешным. Возможно, он даже слышал что-то об этом убийстве, на которое получил билет в первом ряду, в местных Луизианских новостях, хотя оно произошло аж в Балтиморе. Первый же найденный им заголовок большими жирными буквами гласил: «Чесапикский Потрошитель снова нанёс удар!». Уилл занимался судебной криминологией с первых лет поступления в колледж — он знал, кто такой Чесапикский Потрошитель. Чёрт, да любой человек, хотя бы краем глаза следивший за национальными новостями, знал, кто такой Чесапикский Потрошитель. Когда Уилл увидел тот труп на церковной скамье (Уиллу пришлось приложить усилия, чтобы не думать о нём, как о своём личном трупе) на главных страницах в New York Times и в The Post, его прошила такая сильная дрожь, что ему показалось, будто он сейчас выпрыгнет из кожи. Он почувствовал что-то знакомое, но не сложил все кусочки пазла воедино, пока не прочёл сейчас этот заголовок. В конце концов, он никогда не изучал Потрошителя, не считая совершенно абстрактных размышлений. Уилл не мог отрицать, что теперь был взбудоражен ещё сильнее, чем раньше, но в то же время испытывал досадное замешательство. Не то чтобы у него было много зацепок о личности Потрошителя, помимо смазанного, искажённого отражения его лица. А попытайся он копать глубже, Потрошитель это наверняка заметит, что подвергнет его жизнь риску. Вместе с тем, Уилл ведь не мог сидеть сложа руки и месяц за месяцем просто ждать! Несмотря на его твёрдое намерение что-то придумать, следующие тридцать дней не увенчались каким-либо решением. Последние несколько дней Уилл фанатично отмывал свою квартиру, уговаривая себя, что вовсе не стыдился перспективы того, что серийный убийца увидит его разбросанную повсюду нестиранную одежду. «Но это ведь не просто серийный убийца, — напомнил Уиллу его настырный мозг. — Ты будешь принимать в гостях самого Чесапикского Потрошителя». Это имя до сих пор посылало волну предвкушения вдоль позвоночника Уилла, словно он менялся телом не с человеком, а с легендой. За десять минут до полуночи Уилл надел самую мягкую свою фланелевую рубашку без дыр и почти лишённые пятен брюки. Затем придвинул к единственному окну своей квартирки на втором этаже единственное имеющееся в ней старое кресло и откупорил перочинным ножом (он пока не купил штопор) бутылку умеренно-дорогого, по его меркам (но всё равно из нижнего ценового сегмента), Зинфанделя. Затем Уилл снова напомнил себе, что его не должно заботить, что о нём подумает этот кошмарный убийца. Что он не должен стараться произвести хорошее впечатление на кого-то, кто, по мнению многих, погряз в самых тёмных глубинах человеческих пороков. Но будучи честным с самим собой, Уилл понимал, что дела обстояли именно так. Он положил на стоящий рядом столик свою записку (предварительно опустошив мусорное ведро, полное забракованных черновиков, чтобы исключить небольшой шанс, что Потрошитель их увидит). Последняя версия вышла коротенькой. Уилл закончил её писать (и мучительно обдумывать) всего пару часов назад, поэтому его ручка до сих пор лежала возле письма. Его каракули и в подмётки не годились элегантному почерку, который он едва успел прочесть, но, по крайней мере, он постарался написать максимально разборчиво. «Знакомство — слишком громкое слово для кого-то, с кем вы никогда не оказывались в одном помещении; для человека, всё присутствие которого в вашей жизни можно свести к трём коротеньким минутам. И сомневаюсь, что господь имеет какое-то отношение к нашей ситуации… я бы скорее предположил дьявола… хотя вы, безусловно, выдвинули убедительный аргумент, сославшись на ветхозаветное возмездие. Не сомневаюсь, что простые угрозы — ниже вашего достоинства. Вы напомнили, что знаете кто я, чтобы поддержать свой образ бездушного хищника? Я не настолько глуп, чтобы не понимать, когда мне грозит опасность. Трупов для этого более чем хватило. А что касается ответов, которые я пытаюсь найти — надеюсь, вы сегодня предоставите мне хотя бы несколько, когда я увижу ваш послеобраз. Мне бы очень не помешало хорошо выспаться, и прошло немало времени с тех пор, как я видел последнюю вашу работу». Уилл не стал добавлять какое-то прощание или подписываться. Это казалось бессмысленным, учитывая, что письмо даже не покинет стен его квартиры. Хотя он не мог не признать, что подпись Потрошителя придала его посланию внушительности. До полуночи не могло оставаться много времени. Уиллу было интересно: сейчас, сосредоточившись, почувствует ли он этот обмен телами? Или по-прежнему успеет лишь моргнуть? В настоящий момент он не чувствовал ничего необычного, кроме предвкушающей щекотки, из-за которой слишком отчётливо слышал стук собственного сердца, но, возможно, в этом были виноваты лишь его нервы. Пригубив сладкое вино — угощение, которым он не часто себя баловал, — Уилл откинулся на спинку кресла, пока его глаза пытались привыкнуть к потемневшим улицам за окном. Без малейшего предупреждения его зубы сомкнулись вокруг тёплого, сочного кусочка мяса. У него не было времени прервать укус и, когда его вкусовые сосочки запели от нежного, великолепного вкуса, он пришёл к выводу, что и не хотел бы останавливаться. На несколько драгоценных секунд он утонул в откровенном удовольствии. Он никогда в жизни не ел ничего подобного. То, как это угощение доминировало над его ртом и носом, было почти агрессивным. Уилл раньше и не знал, что может так тонко различать какие-то вкусовые нюансы. Пребывая в прострации из-за одного-единственного съеденного кусочка свинины, Уилл лишь через пару секунд заметил у себя под свободной рукой (другой рукой он держал серебряную вилку, зубцы которой так и не выпустил изо рта) листок бумаги. Эта записка была адресована похоже на предыдущую. «Детектив Уильям Грэм, Прошу прощения за мою грубость при нашей последней переписке, но я лишь позже сообразил, что не уточнил, какое обращение вы предпочитаете: Уилл или Уильям. Оплошность с моей стороны, которую вы, надеюсь, простите. Прошлый месяц был довольно интересным. Я обнаружил себя заингригованным ещё больше, чем в самом начале. У вас острый ум, не так ли? Заточенный с обеих сторон. Сколько времени у вас уходит, чтобы отделить себя от шквала информации, обрушивающейся на вас каждый раз, когда вы смотрите кому-то в глаза? Это, наверное, утомительно. Моё пробудившееся любопытство побудило меня копнуть чуточку глубже. Оказывается, вы — та ещё загадка для нескольких весьма узкоспециализированных психиатров, хотя вы никогда не позволяли им вас поизучать. Не могу вас за это винить, хотя мне жаль, что в итоге об этом нет информации. Те крохи, которые мне удалось собрать, потрясают: у вас слишком много зеркальных нейронов. Психиатры утверждают, что у вас расстройство эмпатии. Какое невероятно прекрасное мучение. Надеюсь, вам понравится сегодняшнее пиршество. Вам довольно давно не доводилось вкусно поесть, не так ли? Искренне ваш, ЧП» У Уилла явно оставалось немного времени. Он прижал указательный палец к элегантно выведенному «Уилл» — не «Уильям» — и отправил в рот новую порцию этой восхитительной свинины. Всего через несколько секунд наслаждения очередным взрывом вкуса, его перебросило обратно в родное тело. На какое-то мгновение Уилл снова почувствовал свой позвоночник совершенно расслабленным. Он по-королевски развалился в своём потрёпанном кресле, вальяжно скрестив ноги и небрежно держа на ладони ручку, а между пальцев — бокал с вином. Под его запиской обнаружился новый текст, по-прежнему написанный этим элегантным каллиграфическим почерком, хотя на этот раз не так идеально ровным. «Намекаете, что спите хорошо, только когда вас преследуют мысли о трупах? Разве это не одержимость, Уильям? Было бы весьма забавно, если бы оказалось, что нас с вами убаюкивают одни и те же мысли. К сожалению, сегодня я не обеспечил вас снотворным, разве что, конечно, вы оцените по достоинству пошедшую на пиршество свинью. Интересно, крепкий ли у вас желудок, детектив? У меня — определённо крепкий. Ваш, ЧП» Уилл пожалел, что не знал, как эти слова должны были звучать в исполнении автора. Сейчас они обладали мягкими интонациями, предоставленными его собственным воображением. И почему-то это «Ваш» показалось Уиллу гораздо более интимным, чем «Искренне ваш», заставив его щёки сильнее вспыхнуть от непонятного тепла, вызванного нахальной лестью первого письма. У него появилось впечатление, что, хотя Потрошителя по-прежнему интересовала их ситуация, ещё больше его заинтересовал сам Уилл. Похоже, он обладал хорошими связями, раз сумел раздобыть информацию, о которой упомянул — Уилл не был широко известной личностью, даже в рамках собственной профессии. А значит, или у Потрошителя было достаточно денег, чтобы заплатить за доступ к медицинским файлам Уилла, или он был достаточно близок к психиатрическим кругам, чтобы получить их самостоятельно. Или и то, и другое сразу. Разве это не было бы персональным кошмаром Уилла: богатый, заинтересовавшийся им психиатр? Это звучало почти так же скверно, как серийный убийца. Однако внимание Уилла привлекло кое-что, сказанное Потрошителем в самом первом письме. Он побывал у Уилла в голове. И, похоже, почувствовал реакцию зеркальных нейронов, которые ловили микровыражения окружающих и подавляли жалкую личность самого Уилла. «Это, наверное, утомительно», — написал он. Никто никогда не слушал Уилла, когда он пытался объяснить, какие колоссальные усилия у него уходили лишь на то, чтобы сохранять относительно здравый рассудок в обществе других людей. А Потрошитель это понял, проведя в теле Уилла всего минуту. Он не заметил этого в свой первый «визит» только потому, что тогда Уилл был один. И несмотря на это, Потрошитель назвал разум Уилла прекрасным. Ну, косвенно. Хотя, наверное, определение «прекрасный» могло обладать немного иным смыслом для человека, который убивал людей и выставлял их трупы достаточно часто, чтобы заработать себе личное прозвище. Уилл снова провёл пальцем по каллиграфическому почерку. Он знал, что всё это происходило по-настоящему. Не может быть, чтобы он галлюцинировал, и этот почерк, который он точно не сумел бы воспроизвести, окончательно уверил его в данной мысли. Каждый месяц, на одну минуту, его тело занимал другой человек. Это было самым захватывающим событием в жизни Уилла за долгие годы. Он постарался не напрягаться, сохранить расслабленную позу, в которой его оставил Потрошитель. По-прежнему чувствуя на языке сладкий и бархатистый вкус вина, он сделал ещё глоток и поневоле пожалел, что здесь не было того шикарного блюда, которое он успел попробовать. Уилл провёл пальцем по завитушкам в словах «пошедшую на пиршество свинью». И уже хотел лениво обвести последнее «ю», но замер на середине движения. Потрошитель знал, что его «снотворным» были трупы, виденные им сцены. И намекнул, что приготовленное им угощение могло сойти за одну из них. Уилл съел другую разновидность свинины. Длинную свинью. Даже если Уилл при этом не находился в собственном теле, он попробовал на вкус человеческую плоть. И это было самое вкусное блюдо из всех, что он когда-либо ел. У Уиллу подступила жёлчь к горлу, но его рот заполнился слюной. У него непроизвольно потекли слюнки от воспоминания о том восхитительно нежном кусочке, несмотря на то, что его мозг содрогнулся от отвращения. Подбежав к кухонной раковине, Уилл скорчился в сухих рвотных спазмах, но исторг лишь слюну, по-прежнему предвкушающе скопившуюся у него на языке. Чудесное воспоминание о той позолоченной тарелке не смогло вытеснить даже послевкусие вина. Несмотря на знание, что это было, Уиллу всё равно ужасно хотелось съесть ещё кусочек. И чем больше он пытался думать о чём-то другом, тем сильнее его преследовало это желание. Это была плоть мужчины с церковной скамьи — или Потрошитель выпотрошил кого-то нового за тот месяц, в течение которого они не общались? «Да какая разница? Мясо есть мясо», — запротестовал тоненький голосок у Уилла в голове. Потрошитель до сих пор его не покинул? Уиллу никогда не было легко уснуть. Сегодня он понимал, что ему это вообще не удастся: зная себя, он не сомневался, что всю ночь будет переживать о своей пугающей нравственности и о тяжёлом, восхитительном вкусе порока, который до сих пор чувствовал на языке. * * * Уилла слегка пугало, как быстро он свыкся с мыслью о своём приобщении (пусть и не добровольном, но, безусловно, очень приятном) к каннибализму. После нескольких самых первых ночей беспокойного сна, он снова начал спать спокойно. Каннибализм никак нельзя было назвать непродуманным или легкомысленным поведением. Это была весьма специфическая патология, которая, на взгляд Уилла, одновременно и не вязалась, и идеально подходила ко всему, что он успел выяснить о Потрошителе. Элегантность, с которой Потрошитель совершал данное действие, контрастировала с самой его сутью. Обычно убийство с последующим поеданием жертвы связывали с неполноценными социальными связями и неудовлетворёнными сексуальными потребностями. Логика в духе «Если я их съем, они никогда меня полностью не покинут». Но Уилл с первого взгляда мог определить, что Потрошитель не считал убиваемых индивидуумов хоть сколько-нибудь ценными. Будучи садистом, он наслаждался воплями своих жертв, пока превращал их в произведения искусства, но не испытывал ни малейшего романтического желания воссоединиться с этими людьми… Они значили для него не больше, чем свиньи. Ему просто хотелось есть. Такой подход был странно элегантным в своей простоте. Особенно учитывая тот факт, что сцены преступлений Потрошителя были, наверное, одними из самых сложных из всех, которые Уилл когда-либо видел. По мере того, как дни сменялись неделями, от воспоминаний о том сочном кусочке мяса у Уилла совершенно перестал подступать к горлу испуганный привкус жёлчи, но по-прежнему непроизвольно выделялась слюна. Но он ведь не ел человеческого мяса по-настоящему, а всего лишь попробовал его, находясь в теле каннибала. Разумеется, последнему оно казалось очень вкусным — поэтому он и обладал данной патологией. Уилл по-прежнему никуда не продвинулся в установлении личности Потрошителя, хоть и пытался себя убедить, что продолжал эти поиски. Гораздо больше он выяснил из собранных статей и таблоидных новостей: благодаря ним у него сложились представления, где Потрошитель жил, кто подпадал под профиль его жертв и как давно он «выставлял» свои убийства. Во время минутных наблюдений вживую все эти вещи не были для Уилла очевидными. Информации, которую он получил во время их обменов телами, не хватало, чтобы выследить Потрошителя, но она помогла Уиллу лучше понять ход его мыслей… чем, по правде говоря, приглушила его желание поймать Потрошителя при поддержке правоохранительных органов. Хотя их знакомство длилось считанные минуты, между ними возникла странная близость, которую Уиллу (пока что) не хотелось разорвать. Уилл пытался думать о его жертвах, убедить себя, что потерянные жизни ценнее, чем невероятно интересный человек, превращающий их в произведения искусства… но это было трудно, поскольку Уилл знал, что Потрошитель продолжит потрошить, будь то с его вмешательством или без него. Уилл уверял себя, что вовсе не строил алтарь, что это была хорошо продуманная и совершенно необходимая доска улик. Но тратил на неё гораздо больше времени, денег и сил, чем было здоровым или целесообразным. Он повесил на доску все убийства Чесапикского Потрошителя, по которым сумел найти несомненные доказательства, и ещё дюжину убийств, которые могли принадлежать Потрошителю, но были замаскированы под «работу» кого-то другого. Уилл не сомневался, что послужной список Потрошителя вовсе не заканчивался официально приписанными ему преступлениями; учитывая, что он успел убить как минимум троих людей за три месяца. Правда, Уилл точно не знал, застал ли он Потрошителя посреди последней «партии» убийств, или Потрошитель попросту выставлял далеко не каждый труп, который использовал для пополнения запасов в своей морозилке. Уилл подозревал, что верным было последнее. Рядом с подтверждёнными сценами в характерном стиле Потрошителя, Уилл повесил вдохновившие их первоисточники: полотна барокко, статуи Ренессанса, портреты и исторические личности... Он специально приплатил в библиотеке на соседней улице, чтобы распечатать всё в цвете. Последней кнопкой из своего дешёвого канцелярского набора он приколол собственное письмо. «Хорошие манеры явно заботят вас гораздо меньше, чем вы изображаете — раз уж вы сразу запланировали накормить меня человеческой плотью. Но я не могу не признать, что вы жарите отличные стейки, поэтому пока что готов закрыть глаза на данную оплошность. Не то чтобы это каким-то образом усугубляло тот факт, что вы — серийный убийца. А раз уж эти люди всё равно мертвы, можно хотя бы использовать их тела для чего-то полезного. Шокировало ли вас ощутить приступ эмпатии? Полагаю, у вас с ней весьма туго. Сумели ли бы вы так же быстро разгадать ту сцену без помощи моего тела? Или у вас есть какая-то собственная версия точного и быстрого наплыва ассоциаций? Готов поспорить, что это так, и готов поспорить, что она совершенно безболезненная. Должен признаться, я вам завидую. Как я уже говорил, пока что вам не грозит правосудие с моей стороны — только не тогда, когда все козыри по-прежнему у вас на руках. Но это немного нечестно, вы не находите? Я даже не знаю, как адресовать все эти письма, и не собираюсь вам подыгрывать и использовать ваше прозвище. Вы ведь скажете мне, если я насчёт чего-то ошибся, правда? Мне бы чертовски не хотелось, чтобы мои труды оказались напрасными». В этих письмах Уилл всегда казался более уверенным, чем он себя чувствовал, но ему было на удивление приятно черпать от Потрошителя тёмную самоуверенность, которую тот обильно источал. Когда Уилл встал перед своей доской, стрелка часов переползла на полночь. Его разбирало предвкушение: до сих пор ни одна сцена Потрошителя не оставила его неудовлетворённым. Ужаснувшимся, полным отвращения и опасений — да, но неудовлетворённым — ни разу. В первый раз за все их обмены телами, Уилл очутился не в здании. Сначала ему показалось, что он находится где-то у чёрта на куличках. Здесь не было ни шума машин, ни протоптанных тропинок под ногами. Уилл стоял в одиночестве в глухом Северо-Аппалачском лесу, в окружении густо-растущих сосен. А перед ним лежал свежий труп. Не просто свежий, а потрясающе свежий. Рука Уилла находилась в человеческой грудной клетке, совсем как в ту первую ночь, только на этот раз чужое сердце сделало свой последний удар и остановилось прямо под его пальцами. Пока Уилл наблюдал за смертью этого человека, тот не дёргался и не сопротивлялся, похоже, будучи в отключке то ли от шока, то ли от мощной дозы успокоительного. Просто поразительно, к чему можно было быстро привыкнуть. Уилл не отшатнулся, когда понял, что только что почувствовал, как кто-то умер. Не то чтобы он мог что-то по этому поводу сделать, поэтому он не стал убирать руку, осторожно ощупывая рану вокруг и разглядывая остальную сцену. Этот мужчина был сплетён с деревом и вьющимися лозами — последние прошивали его кожу насквозь, удерживая его в вертикальном положении без единого узла или крючка. У него на теле было столько ран, что Уилл удивился, как это он умер только теперь. Ему в волосы были вплетены маленькие изящные цветы. Они же виднелись в уголках его рта, прикрывая следы разрезов, и заполняли его пустые глазницы. А ещё они оплетали по-прежнему находящуюся в его грудной клетке руку Уилла, словно Уилл пытался потянуть их за корни. В другой руке Уилла (той, которая не проверяла упругость рассечённой кожи) обнаружилось очередное письмо. Уилл впился в него таким же жадным взглядом, как и в остальную часть творения Потрошителя. «Уилл, Мне досадно понимание, что мы тратим столько нашего драгоценного совместного времени, обмениваясь торопливыми записками вместо того, чтобы изучать уникальные подаренные нам ощущения. Визуальные образы стоят гораздо больше тысячи слов, и мне не терпится показать тебе столько всего. Поэтому, надеюсь, ты извинишь меня за столь коротенький текст. Обещаю, следующее моё письмо будет гораздо длиннее. И тебе не придётся ждать его целый месяц. Твой, ЧП» Уилл успел лишь в последний раз взглянуть на оставленный ему букет, прежде чем его снова перебросило в родное тело. Одно из потенциальных убийств Потрошителя, которое он повесил на доску, было сорвано, и теперь на его месте красовался стикер: «Близко, но я скорее любитель Боттичелли». У Уилла быстрее заколотилось сердце, меняя свой прежний спокойный и размеренный ритм. Сегодняшняя сцена была самым ярчайшим виденным Уиллом примером жестокости, превращённой в искусство. Это было прекрасно. Ночная темнота смазывала все цвета трупа до полутеней, чётких контуров. Уилла разбирали два противоречивых желания: увидеть это творение в ярких красках дня — и запомнить его в первоначальном, нетронутом виде. Интересно, появится ли оно в ближайшее время в новостях?.. Уилл почувствовал укол разочарования, когда вспомнил, каким коротеньким было письмо Потрошителя. Но, похоже, Потрошитель пообещал написать ему снова, не дожидаясь их обмена телами. Это определённо было возможным — в конце концов, он ведь знал адрес Уилла. Этой ночью Уилл не пытался отогнать пляшущие образы. Обвивающие его запястье мягкие цветы и влажно бьющееся в его ладони сердце пели ему сладкую колыбельную. Он спал, как после снотворного. * * * Через два дня в его почтовом ящике появилось неподписанное письмо. Конверт из высококачественной бумаги скрепляла восковая печать с оттиском анатомического сердца (вместо цветка или фамильного герба). Это выглядело ожидаемо претенциозно, но вместе с тем, странным образом трогательно. Уиллу определённо не стоило усматривать хоть что-то трогательное в письмах грёбаного серийного убийцы-каннибала, но по всем законам физики Уилл также не должен был меняться с ним раз в месяц телами, так что… в капельке неуместных эмоций не было ничего катастрофического. Печать отлепилась, не повредив бумагу, и Уилл порадовался, что письмо останется безупречным. Он определённо собирался повесить его на свой не-алтарь, точно так же, как послания Потрошителя, написанные его собственной рукой во время их обменов. Словно в качестве извинения за коротенькую записку, которой Потрошитель сопроводил свой букет, это письмо оказалось длиннющим; настоящей стеной текста, которую Уилл мог изучать и впитывать так долго, как пожелал бы. «Уилл, Мне необычайно приятно знать, что тебе понравились результаты моих трудов. Снабжать чем-то других людей — одно из величайших доступных нам удовольствий. Мне бы лишь хотелось, чтобы ты успел закончить свою трапезу — или, ещё лучше, попробовал её собственными губами. Возможно, в другой раз. Что касается имён и хороших манер… разве на самом деле так уж велики отличия между прозвищами, которыми меня наградили лишённые вкуса журналисты, и именем, которое я получил при рождении? Разве что в глазах закона… и мне не стоит забывать, что ты — его представитель, несмотря на твой тёмный восторг от моих приношений. Однако я не возражаю против компромисса. Если ты покажешь мне ещё одну из своих замечательных сцен, я охотно подскажу, как ко мне обращаться по имени. Наша ситуация не перестаёт меня удивлять. Ты спросил, ощутил ли я твою эмпатию, но я не уверен, что знаком с данным чувством. Считать ли эмпатию глубоким пониманием чужих эмоций? Если да, многие мои знакомые назвали бы меня весьма эмпатичным. Но я не думаю, что ты испытываешь именно это — ты чувствуешь чужие эмоции и мысли, словно свои собственные. Каждый день на тебя обрушиваются бесконечные волны информации, но у тебя нет стен, позволяющих защититься от массива чужих эмоций. Мне, похоже, удалось в достаточной степени сохранить мои барьеры, чтобы подавить этот наплыв. Как это любопытно… Похоже, я получаю контроль не только над твоим телом, но и над твоим разумом. Какая часть тебя остаётся, когда я в тебя вхожу? Как глубоко ты погружаешься в мою собственную порочность? Или твои моральные принципы находятся только в той части тебя, которая связана с твоей личностью? После нашей месячной разлуки я не могу удержаться от желания глубоко в тебя зарыться и не уходить — хотя бы чтобы утолить своё любопытство. До нашего следующего вторжения. Хотя сомневаюсь, что я удержусь от написания тебе очередного письма. Твой, ЧП» У Уилла вспыхнуло лицо от этих — наверняка намеренных — двусмысленностей. Ему не стоило жаждать этой интимности, этого пугающего внимания от, пожалуй, наихудшего кандидата из всех возможных… но ему было одиноко. Что он мог с этим поделать? Всё равно у него не было никакого контроля над происходящим. Боги, ему хотелось услышать голос Потрошителя… Уилл пообещал себе в следующем месяце заговорить в его теле. Услышать тембр, которым должны были произноситься слова в этих письмах… пусть даже с интонациями самого Уилла. * * * Запрос Потрошителя был сложным, но не невозможным, и Уилла подстегнула именно эта почти невыполнимость. Каждый месяц у них появлялось немало сцен преступлений, просто мало куда отправляли Уилла. Он был младше большинства других детективов; асоциален настолько, что это уже вызывало беспокойство; и не слушал ничьих теорий, кроме своих собственных. И неважно, что при этом он успешно раскрывал все порученные ему расследования, или что все отметаемые им теории были неверными. Вопреки надеждам Уилла, ему требовались светские навыки, чтобы успешно делать свою работу. Не для того, чтобы её сохранить — с этим прекрасно справлялись показатели его успешных дел, — но руководство не любило поручать расследования странному одиночке, неважно работающему в команде, когда оно могло просто загрузить его бумажной работой. Если Уилл хотел узнать имя Потрошителя и оказаться в нужный момент на месте преступления, ему нужно было побыть паинькой. Смотреть людям в глаза, интересоваться, как прошли их выходные, и помнить имена их супругов. Это было абсолютно бессмысленно: Уилл знал, что может раскрыть эти дела, а другие знали, что он гораздо эффективнее работал на местах преступлений, но у Уилла не было многолетней репутации, которая компенсировала бы его малообщительность. Однако рискнув открыться для мыслей своих коллег, Уилл мог (по крайней мере, он на это надеялся) расположить к себе нужных людей. Было бы не так уж трудно определить, что хотели услышать его сослуживцы и начальство — неприятная часть начиналась позже, при попытках восстановить свой самоконтроль. «Распахивание» разума, открытость и восприимчивость делали Уилла растерянным и запутавшимся, способным прийти в себя только при помощи какого-то мощного подавляющего шока. Но разве у Уилла теперь не было сознания, в которое он мог отступить? Потрошитель безусловно был сильной личностью. Его самоуверенность и кровавые произведения легко могли заблокировать «низшие разумы», и Уилл охотно погулял бы у него в голове. Он уже смотрел на мир глазами Потрошителя, пробовал на вкус результаты его замыслов — и это было так безболезненно... «Переход» был таким гладким, что по возвращению в собственное тело Уилл почти полностью был самим собой. Возможно, Уилл мог позаимствовать разум Потрошителя и теперь. Когда бессмысленные и непрерывные потоки в духе «Я забыл о нашей семнадцатой годовщине…», «Сегодня выступление моего сына. Надеюсь, наш урод-начальник не заставит меня работать допоздна…» и «Чёрт, эти узкие джинсы так смачно обтягивают её зад!» начнут угрожать его захлестнуть, Уилл мог воспользоваться своим внутренним Потрошителем, чтобы тот вытащил его обратно на берег.