Игрушка Демона

Ему казалось, что он упал в какой-то таинственный портал, попав из сверкающего неоном двадцать первого века в дремучее средневековье. Факелы на стенах, униформа и выбор явно устаревшего оружия, каменная твердыня, которая могла дать фору многим памятникам истории и архитектуры. Да и тронный зал, в конце концов — ну какой мог быть трон в их-то время? Это было бы смешно и абсурдно, если бы не было так естественно и лаконично. Будто за тяжёлыми воротами крепости остался неоновый двадцать первый век, и они отрезали его от всего мира, погрузив в тёмные века, в изолированный отрезок персидской истории. Малкольм, сначала почти шарахаясь каждой тени, привык — и к часто воющему сквозняку в восточной башне, и к тяжести меча в руке, и к преклонению перед троном Ра'с аль Гула. А если присмотреться, то можно было заметить и эхо современности – еда готовилась не на костре, центральное водоснабжение всё же было, а ассасины личной гвардии господина носили гарнитуры для возможности быстро найти друг друга. Не говоря об ангаре с самолётами и вертолётами, изящно скрытом в скале. Ему казалось, что он привык, и он даже мысленно хвалил себя за гибкую психику, пока не понял, что это не привыкание, а изменение. Он менялся — стены Нанда Парбат меняли его, ежедневный приём наркотиков в чае, еде и даже воде заставляли его иначе смотреть на вещи. Поначалу он не замечал этого воистину филигранного воздействия на свой разум, но он всегда был наблюдателен и умён — несложно было сделать правильный вывод, просто присмотревшись к другим рекрутам. Только что прибывшие больше походили на зомби, они кивали, как китайские болванчики, в ответ на каждый приказ, и в глазах их не было ни проблеска мысли. Те, кто уже прошёл переломный момент перехода, выглядели немного осмысленнее, но их выдавали зрачки и плавность движений после приёма пищи. Постепенно Малкольм начал замечать это и за собой, особенно – перед медитациями, когда разум должен быть чист и пластичен. Потом были тренировки, которые каждый день, каждый час проверяли его на излом — изнеженный бизнесмен, добропорядочный гражданин своей страны, Малкольм выкладывался на полную: у него была цель. Он, амбициозный, видел перед собой пример сверхчеловеческого могущества и знал, что подобной силы будет достаточно не только чтобы отомстить за смерть Ребекки, но и чтобы обезопасить будущее своего сына. Его Томми, его чудесный мальчик — он заслужил мирную жизнь, не испачканную в грязи прогнившего Глейдс. Малкольм чувствовал, что у него хватит сил пройти все испытания Ра'с аль Гула, обрести силу и раз и навсегда избавиться от метастазирующей раковой опухоли на теле Старлинга. Ради всеобщего блага. Неделя утекала за неделей, ход времени смазался наркотиками, тренировками на износ, изучением фарси — здесь говорили на этом языке. Казалось, всё в Нанда Парбат дышало древностью, незыблемыми традициями и бесконечной властью повелителя Лиги. Порой Малкольму приходилось напоминать себе, кто он и почему оказался здесь, но когда он не откликался на метко данное ему Ниссой имя, наказание следовало немедленно — и он забыл прежнее имя. Он — Аль Са-Хир, воин Лиги. Когда он смог внятно изъясняться на фарси и понимать, что от него требуют, с ним перестали разговаривать на английском. Он потерял счёт времени, потому что дни его были похожи друг на друга, словно песчинки в пустыне, простирающейся на запад от крепости, такие же однотипные, такие же бесчисленные. Другие забывали не только имя, но и себя самих, погружаясь в пучину служения Демону и становясь его верными марионетками, оловянными солдатиками, живым и дышащим оружием без проблеска собственной уникальности. Но он – помнил. Он помнил сына – и этого было достаточно, чтобы не сломаться окончательно под тренировками, больше похожими на пытки и медитациями, которые напоминали зомбирование. Последняя его мысль перед сном и первая после звучания рассветного гонга, была о сыне. Аль Са-Хир отдавал себе отчёт в том, что Лига перемалывает его личность в жерновах собственных непреложных устоев, он понимал, что это неизбежно, но не мог допустить полного забвения, потеряв и цель, и смысл. Его смыслом оставался Томми, его целью было могущество Ра'с аль Гула. И если о первом он старался думать каждую свободную минуту, то о повелителе он вспоминал, когда выдавалась редкая возможность его увидеть. Ра'с аль Гул словно излучал силу, которая пригибала к земле порывом штормового ветра, он был тем пламенем, которого невозможно коснуться, чтобы не сгореть, а отвести взгляд — выше любых сил. Казалось бы – просто мужчина средних лет, ненамного старше него самого, но было в нём что-то такое, что буквально пригибало к полу: не столько физическая сила, сколько сила воли, духа, пламенного и опасного. Именно повелитель явился для Аль Са-Хира тем эталоном мощи, к которому он стремился — типичные мерлиновские амбиции не позволяли ему довольствоваться полумерами. И он, в очередной раз проводив Ра'с аль Гула взглядом, в очередной раз поднимался с пола, вытирал ладонью разбитые в кровь губы и снова брался за меч. За лук. За учебник фарси. За метательные ножи и звёзды. За бо и саи. За хопеш и ятаган. Молча, упрямо, до содранных в мясо пальцев, до сбитых в кровь рук и ног. Аль Са-Хиру казалось, что Ра'с аль Гулу плевать, что происходит в крыле рекрутов и рядовых бойцов, что он их не просто по именам — в лицо не помнит. Хотя интуиция подсказывала ему, что управление Лигой имеет много общего с бизнесом, в котором он сам разбирался отлично, и помнить о мелких винтиках большой системы порой бывает важно: в конце концов, их заменяемость не отменяет их важности в общем процессе. Но Ра’с аль Гул казался слишком недосягаемым, отстранённым, его величие отгораживало его от всех остальных непробиваемым щитом. Наверное, ему действительно безразличны рекруты и рядовые бойцы. Аль Са-Хиру так казалось до тех пор, пока господин не потребовал его к себе прямо во время ежевечерней медитации.