enternal sunshine of the spotless mind

everybody's gotta learn sometime

by beck

хисын любил широкую реку, разделяющую небольшой городок на две части. противоположный берег по своей сути был длинным изолированным островом, на который можно попасть либо по мосту, либо вплавь летом, а зимой по льду, если бы не незамерзающая судоходная часть. но от центрального парка примыкающего к набережной всё же можно дойти до середины реки и оказаться чуть ближе к берегу. хоть ненамного. эмоцианальная связь с набережной и частью реки, разлившейся по её периметру, сложилась ещё давно, когда только начинал общаться с чонвоном. когда только учился жить заново, толком и не пожив. а чонвон стал его способом отвлечься от собственного гниющего ума. будь его воля он бы вплавь перебрался через реку к чонвону летом, а зимой дошёл пешком и снова вплавь. ян жил в доме с бабушкой на изолированной части, что уже сейчас покинута жителями, хотя раньше пестрила событиями и эмоциями. хисын находил тамошнюю атмосферу крайне подходящей самому чонвону. яркая. летом от острова заходило зарево от фонарей, окон и случайных костров; были слышны редкие приглушенные крики, словно фестиваль, что начинался с первым днём лета и погибал с последним. смотреть на всё это с противоположного берега — ступеней набережной, уходящих прямо в воду — всегда завораживало. а желание оказаться там, в окружении этих пыльных дорог, освещенных пламенем искуственного света, с появлением чонвона усилилось в сто крат. знакомство вышло смазанным и не запомнилось, ввиду многих хисыновых причин и большого количества людей на вечеринке, затуманенной алкоголем и сигаретным дымом. красные волосы и ямочки остались единственными чертами, осевшими в памяти. по ним же опознал в случайном посетителе библиотеке самого яна. чонвон тоже узнал в библиотекаре в смешных округлых очках того самого парня с вечеринки, что сидел в кресле почти всё время, за исключением редких вылазок на кухню за сигаретами. с того дня они не разлучались. сказать, что это была тёплая дружба, переросшая в здоровые отношения — не сказать толком ничего. как будто они преднадлежали друг другу с того момента, как был прописан сценарий вселенной. к сожалению всех, кто знал обоих парней, и их самых — это было далеко от правды. чонвон в силу юношеского упорства думал, что ещё не все способы проверки на соулмейтов были опробованы. иначе нельзя объяснить зарево в груди при одном упоминании ли и отсутствие так необходимой для полного спокойствия метки. причину её отсутствия чонвон узнал не то, что бы не сразу, но относительно поздно. хисын чонвона не обманывал — боялся реакции на такую правду, поэтому замалчивал. на деле же чонвон тихо принял её, крепко обнимая ли за плечи и обещая, что всё будет хорошо. всё и было хорошо, правда. да, они не соулмейты: хисын ни разу не видел своего, но уже давно в курсе его отсутствия, чонвон же никогда его не встречал, а если уже и встретит, это не будет иметь никакого смысла для него. пока хисын рядом — другие и не существует вовсе. и всё же зимнюю реку хисын любил больше летней. не только за возможность оказаться чуть ближе к противоположному, но и за толстый слой льда не позволяющий провалиться на дно. ходить по замерзшей реке среди сугробов занёсших перевёрнутые куски льда, торчащие вверх как нож, воткнутый в торт, или лопата в цветущей клумбе. время от времени попадались «чистые» участки: иногда в крупных, но не глубоких трещинах, или с белыми скоплениями пузырьков, или с отчётливыми кусками словно вплавленным внутрь льда, а иногда и совершенно прозрачные, что если бы не плотность, можно было бы разглядеть дно. такие больше внушали доверия. на таких хисын любил лежать, уставившись в небо. оно мутно голубое, как через фильтр или заляпанные стекла очков. скорее первое. хисын свои недавно протирал. сквозь слои шерстяной одежды и утеплённой куртки холод всё равно сквозил к коже. рука с сигаретой между основаниями указательного и среднего подрагивала, а пальцы скрючились, несмотря на безветренную погоду и относительное тепло. хисын снова приходит на лед проветрить мысли и хоть немного отдохнуть. стоит зажмуриться, мелькают картинки, улицы, руки, глаза, мосты и он. и он никогда не был проблемой, даже если утверждал обратное. проблемой были обстоятельства — никак не этот светлый человек. перед глазами кружит мелкий пепел вперемешку с капельками света мерещившегося от непрерывного вглядывания в небесную гладь. хисын никогда не видел и не знал своего соулмейта, но точно знал — его больше нет. чонвон думал о том же. случилось так, что в вагоне метро, когда возвращался с командировки обратно, он случайно задел кого-то. тогда всё и произошло. его звали пак чонсон. метка не могла ошибаться. это он. хисын узнал первым, не мог не. чонвон не мог скрыть от человека с которым провел треть жизни нечто настолько важное, настолько ошеломляюшее. ноги не слушались. к своему разочарованию, он не мог даже шелохнуться навстречу ли тогда, в аэропорте. ему страшно за себя, больше — за него и его чувства. если чонвон чувствует себя предателем, то какого же самому хисыу. ли утягивает его в свои объятия, крепко сжимая и тихо пытаясь перекрыть своими словами бормотания чонвона. ян держит обещания. есть или нет соулмейта — от хисына он не откажется. но внезапно восстановившаяся связь между ним и чонсоном никуда не денется, от неё, знаете ли, отказаться в принципе невозможно. дело даже не в самом обещании, данном столько лет назад. он любит хисына и дорожит им больше всех в этой жизни. даже если они не соулмейты и точек соприкосновения не так много, как должно было быть — он его всё. чонсона, словно подобранного в дождь котёнка, не позволит покинуть совесть и банальное беспокойство за кого-то родного. слева падает тень, вслед за ней и тело приземляется с хисыном. лежать вдвоём так не особо безопасно. и они могли бы провалится, но все хорошо если это чонвон. — мы поговорили с джеем. обещал приехать на пару дней. — чонвон мизинцем гладит хисынову промерзшую ладонь, что не чувствует слабых касаний. ноги сводит судорогой, — правда не знаю, где остановится на это время. в мотель не пущу, к себе тоже, а нам — тем более. чонвонов дом на островной части, что уже одичала без жителей, сбежавших как и сам чонвон из опасного из-за частых наводнений места. но его дом всегда будет там. даже если это просто одноэтажная постройка с заросшим участком. — хён… — вновь поднявший ветер колышет голос. слова дрожат как и вся его душа — хён, мне так страшно. хисын не мог похвастаться хладнокровием, хотя руки даже летом были ледяные. он замирает вслушиваясь в чонвона, резонирует с ним, и становится жутко. чонвон говорит тихо, но сами слова ревут навзрыд. — хён, мне так жаль. пожалуйста не прощайся со мной. ты же знаешь, я не вывезу. можешь уйти, но только не прощайся навсегда… хисин не ощущает прикосновений, но отчетливо их чувствует, когда сжимает пальцы чонвона, а перед глазами все ещё туманное от слёз солнце. — я очень — тебя люблю. хисын приподнимается на локте и сразу же падает обратно на чонвона, сильнее стискивая ладонь и переплетая пальцы. в начале марта лед ещё не тронут теплом солнца. чонвон же тронут весь.