Искусство мира и войны

      В том году зима оказалась намного суровей прежних лет, что помнила Йоши. Река близ деревни совсем покрылась льдом, а пальцы на морозе изнутри жгло пламенем. Поочередно она подносила ладони ко рту и дышала на них горячим воздухом, растирала меж собой и дальше несла ведро с водой из колодца. Голову изредка поднимая, примечала вдали черноту, клубами дыма заполнявшую серое небо. Отголоски сражения, что разразилось у горного подножья, зарождали в душе нечто тревожное и боязливое. Не было в том ничего странного или непривычного, однако даже спустя годы непрерывных войн, сердце в груди сжималось от нехорошего предчувствия. Жизнь их проходила почти на границе с полями битв, оттого казалась столь хрупкой.       До жилища было еще далеко с такой тяжелой ношей, однако женщина лишь сжимала крепче деревянную ручку. Проходившие мимо брезгливо косились на нее: кто-то украдкой, кто-то не стеснялся в лицо и бранное слово выкрикнуть на потеху остальным. Да только Йоши не было дела до привычных нападок. Давно смирилась она с бременем, данным ей судьбой, и покорно несла, как то ведро с ледяной водой.       Дом ее стоял на отшибе, подальше от чужих глаз и скверных языков. Первым делом виднелась старая, покатая крыша. Следом выплывала и сама постройка, запорошенная снегом, что сегодняшней ночью буря принесла с горных вершин. Подходя ко двору, услышала женщина жалобный вой. Сердце ее сжалось, а ноги пуще прежнего пустились. Мигом влетела она внутрь, встревоженной птице подобно, закружила над тряпичным гнездом, где плачем заливался ее младенец. Ладони Йоши обхватили дитя, к груди прижали, а тот от воздуха морозного и колючего затрепыхался, громче вскрикивая.       — Тише-тише, — шептала матушка ласковым голосом, — Вернулась я к тебе, не бросила. Что ж ты слезы льешь, маленький мой, рядом я.       Гладила она его, жалела и к сердцу ближе держала, шептать не переставая. Постепенно и дитя, родной голос признав, притихло да в руках ее тонких обмякло. Боязно ему было одному просыпаться. Звал он маму, но долго-долго не откликался никто.       — Гляди, вон, сейчас и искупаем тебя в водице теплой, — Йоши придерживала младенца одной рукой, второй оборачивая его в слои одежды, чтобы согреть.       Печь топила слабо. По полу то и дело гулял хладный ветер, а из накидок теплых не было ни одеял пуховых, ни шкур звериных — все продала женщина в тяжкие времена. Вот только зима становилась суровее, а в закромах на черный день пустота таилась. От подаяния захаживавшего самурая, одарившего Йоши за красоту ее и нежность, почти ничего не осталось: ни мешков с рисом, ни мехов теплых, одни лишь одеяния расписные, в которые мать заворачивала дитя, спасая от зловещего холода. Наивная была она, молодая и оттого души не чаяла в том мужчине, который в любви клялся до гроба и украшениями одаривал по приезде из сражений.       Давно те времена прошли, когда меч его в ножнах у стены покоился, а тяжесть тела, огрубевшего от бойни, нависала над мягкостью женской, согревая то на смятом ложе. Шли месяцы, постель ее холодела, и вместе с этим острели дрянные языки крестьян. Судачили они, слухи по деревне грязные распуская, мол, добившись от юной девицы тепла да услады, бросил ее самурай вольными хлебами кормиться. Поговаривал соседский люд о скверности Йоши, раз не сумела она мужчину в доме застолбить. Видно, неудалая из нее вышла любовница и хозяйка, оттого холостяки прохожие воротили носы, испорченной кликали, а сварливые женщины в спину плевали и детей у подолов юбок держали, чтобы Йоши от обиды и мести за свое одиночество их чад не прокляла.       Не желала слушать их она, но помалкивала ради тишины собственной. Ей одной лишь правда была известна, что грела душу ее до сих пор и веры в обещанного мужа не умаляла. Ведь знавал тот самурай о младенце, видел его в утробе матери да появившимся на свет застал. Наказом имя дал, прежде чем на воинскую службу вновь отправиться. И хранила Йоши то имя священное в памяти, не смея забывать о мужчине, любовь и нежность которого подарили ей желанное дитя. Смотрела она в черты младенческие и видела в них лицо того воина могучего, заботой и состраданием к малышу преисполняясь. Звала его именем данным, и затихала в сердце ее тревога о россказнях деревенских. То было ее благословением, спасавшим от любых напастей.       Обернув плотнее младенца в расписные одеяния, Йоши прибрала припорошенные снежной кромкой волосы и спустила по плечам худым и хрупким распахнутый ворот. Тени пламени, что суетливо трепыхались в печи, украдкой коснулись ее оголенной груди. Заплясали на мягких формах, почти что девичьих и юных, совсем не под стать звавшей себя матерью. Примкнула она к дитяти ближе, и маленькие тонкие уста сиюминутно обрамили набухшие ореолы, с чувством голода и жажды посасывая теплое молоко.       Затих ребяческий плач. Уши ласкали лишь треск хвороста, огнем окутанный, и завывавший на улице ветер. Ноги Йоши кололо от холода, отчего переминалась ее фигура из стороны в сторону, не позволяя прервать трапезу младенца. В тонких руках казался он совсем уж крохотным, словно мир открылся пред ним недавно, и не видел он еще тех красот весны и лета, застав лишь промерзлую суровость природы. Женские пальцы гладили дитя по головке, утешая слабую душу и скрывая от людской жестокости.       Ни проходило и дня, не помолись Йоши о здравии чада. Кормила его мать и шептала в макушку, едва покрытую редкими темными волосами, обереги от проклятий и сглазов. Просила богов о милости к беспомощной душе, выпрашивала встать их на защиту от ненастий и порчи. Молила и проливала горькие слезы, что стекали по замерзшим щекам ее и груди девичьей, смешиваясь со сладким молоком. Младенец не нарушал покой матери криками, покорно выпивая все до последней капли. Не морщил рот от горечи слез, не издавал жалобного воя от холодных рук. Словно чуял дрожавшее сердце Йоши, окутанное страхами и тревогами за маленькое создание.       Неведомо было ему, отчего же так материнская душа беспокойством была охвачена. Не знал младенец тех причин соленой влаги, которая на края уст капала. Только смотрели его невинные глаза под свод крыши ветхой хижины, откуда свисали высушенные связки трав и кореньев. Матушка варила их в котле, лишь первые заморозки опустились на землю, и приговаривала, что иным днем похлебка гуще станет. Да только день тот иной все никак не наставал.       Чуть насытившись, заугукало и завертелось дитя, будто пойти рвалось на слабеньких ножках, в тканях путаясь, оттого корчилось в недовольстве. А Йоши крепче хватала крохотный комок, по обычаю к сердцу прижимая, и качала. Пеленала туже, не давая хладному воздуху прокрасться, однако младенческий вопль слух резал. На волю просился свет повидать. Жаждала душа открытий новых, в тряпичном заточении лежать не желая.       — Полно тебе, милый, — шептала женщина устало. — Пожалей матушку.       И молила Йоши его, и бранила без злобы. Без толку. Толкалось дитя в руках, смиренно сидеть мучаясь. Тяжелый вздох сорвался с губ девичьих, и затем оставила она младенца на соломенном ложе среди полотен. Подкинула женщина поленьев в костер, чтобы воду на купание нагреть, и принялась тяжелый посуд нести.       Свободу ощутив, залепетала душа то ли от счастья, то ли от удивления. Быстро одеяния сползли, оголяя хрупкое тельце. Витавший холод набросился тотчас. Уколол в ступни босые, сковал грудку маленькую, защипал на щеках чуть впалых, порозовевших. Пуще прежнего залилось дитя плачем, слезливым воплем испугав матушку. Дернулась та всей своей фигурой дрожавшей и обронила ведро с водой под ноги. Схватилась она за голову от грохота сильного, и себя и младенца пугая. Подбежала к постели, вновь укрыла под тряпьем расписным дитя и к груди приманить пыталась. Приученное к теплому молоку, впилось оно губами с охотой и страхом, но не наступило спокойствие на радость матери. Лишь скривился младенец, желаемого не ощутив. Едва пролезшими зубами в грудь вцепился, отчего Йоши согнулась, глаза зажмурив.       Иссякло молоко от дней голодных, а коренья и травы никак не насыщали. Женщина сгорбилась над ложем, укладывая обратно кричавшее дитя, и сгребла вокруг все ткани и одеяния, утопавшие в красках ярких и птицах райских. Среди сваленной соломы ладонью по кинжалу провела, памятью и наказом оставшемуся в хижине от самурая. Словами о защите убедил он Йоши хранить клинок при себе, пока не переступит вновь его нога порог этого дома. И она хранила, пряча в постели. Берегла как зеницу ока рядом с живым свертком, что был ценнее всего на свете.       — Не терзай душу, благословение мое, — сквозь слезы молила матерь. — Сжалься.       Внемлил голосу надрывному младенец, смысла не разбирая, но тревожился по одной причине, что насытиться требовала. Вопль крепчал, а вместе с ним слабела стойкость Йоши. Губы ее тряслись, опущенные плечи ходуном ходили, грудь девичья, маленькая и юная, от боли внутри и снаружи сжималась. Запахнула она ворот повыше и, поцеловав дитя в лоб, вышла с пустым ведром на зимнюю стужу.       Боязно женщине было оставлять его в одиночестве, да с собой по снегу волочить еще страшнее. И так слабым дитя считалось, болезням податливым. Только-только выходила Йоши его от губительного жара, что посреди поры ледяной и суровой, добрался до беспомощной души. Потому с особым волнением и бережливостью кружилась она вокруг младенца, жизнь его охраняя и богов к тому делу моля пристать. Не для себя просила ведь. Ради жизни чужой и неокрепшей еще, что толком мира не повидала за первый год.       Быстрой поступью неслась Йоши вдоль деревенских жилищ к колодцу, стойко мужавшемуся перед морозом и льдом. Пальцы ее коченели, крепко ручку ведра обхватив, а ветер так и норовил под изношенные подолы залететь и ноги исхудалые потоком обласкать. Колючим. Режущим. До дрожи в костях пробирал, в наслаждение по щекам покрасневшим хлестал. Будто сломать хлипкую ель старался. Накренить ее, изогнуть уродливо, голыми ветвями к самой земле склонить и снегом сверху запорошить.       Терпела женщина нападки жестокой природы, как злые языки и косые взгляды. С молчанием, но непокорностью. Иначе затопчут. Загрызут, как дикие звери. Йоши не могла позволить себе таковой участи, не имела права сломаться ни на радость крестьянам, огрубевшим от бедной жизни, ни пронизывавшей насквозь стуже. Грела ее тело память о доблестном самурае, о мощи его и силе, укрывавшей в ночи и позволявшей женщине стать чуткой и нежной. Грели ее душу мысли о младенце, нуждавшемся в тепле материнском. И Йоши неслась мимо соседских дворов и хижин, невзирая на напасти.       Под ногами тонкими хрустел снежный наст, запоминал каждый твердый шаг и обратный путь до дома. Ветер взмывал до неба, а после со скоростью молнии обрушивался наземь, разнося мелкий сор по улице. За снежным столбом не видать уже было той черноты на сером полотне. Значит, окончился бой. Отчего-то на сердце стало легче. Не имела Йоши обычая радоваться чужим смертям и крови пролитой на полях, что в летнюю пору колосились белым золотом. Грудь ее все также тоской о любимом воине сковывало, гибели его страшась. Однако чистое небо над головой приносило спокойствие и уверенность в мирной жизни хотя бы на краткое время.       Мертвецкая тишина, осевшая на деревню, усыпляла и убаюкивала в объятиях снежной бури. Крестьяне попрятались в крепких стенах и грелись у очагов, с трудом разведенных сырыми поленьями. До самого колодца Йоши не встретила души человеческой, осмелившейся в поднявшуюся метель средь засыпанных улиц блуждать. Лишь мычание скотины в хлеву сопровождало протяжным воем ее путь, напоминая о крохотном дите, что наверняка также жалобно надрывало голосок, зовя матушку.       Метель крепчала. Ветер завывал зловеще, будто насмехаясь над глупой женщиной, решившей в погоду гиблую выбраться из дома. Измывался он над ней, ударяя в спину ледяными порывами, за ворот костяными пальцами хватая. Засыпал обратный путь и сплошной стеной стоял, не давая вдаль всмотреться. Грохотала и шумом обрушивалась зимняя стужа на Йоши, что с трудом у колодца держалась. Тянули ее руки ослабшие за сырую колючую веревку, тяжесть поднимая и воду холодную заплескивая по снежной кромке. Не было у нее сил больше набрать, потому с неполным ведром побрела женщина до хижины.       А снег лицо больно колол, назло впиваясь в кожу румяную. До горячих слез хлестал заплаканные щеки, подобно наезднику, что кнутом длинным по конскому крупу замахивался да подгонял скотину быстрым галопом по степи скакать. И как та загнанная лошадь, пыхтела Йоши, застуженными ногами по снежным шапкам перебирая. Не видела ни черта пред собой: все метель заслонила непроглядным полотном, однако все равно шла в страхе за дитя брошенное. Чуяла женщина его заливистый плач сердцем, громыхал он под ребрами ее, до боли сводя дрожавшую грудь.       Все громче и громче становился тот жалобный вой, терзавший слух Йоши. Он нарастал стремительно, множился и раздавался из разных закутков улицы, отчего нутро материнское, бешеным ритмом заходившись, замерло в один миг. Не дитя ее кликало. Совсем не младенец, в силу малых лет не умевший слов целых проговаривать. Вопль исходил отнюдь не из глубин ее боязливой, тревожной души. Крик доносился из снежной пурги. Заливистый. Пронзительный. До жути реальный. Стоило обеспокоенному взору устремиться в сторону звука, как распахнулись глаза женские в ужасе.       Вдали, среди белого полотна, укрывшего деревню и дорогу, металась черная тень, выше роста человеческого. И не одна она была. Шевелилась судорожно, разрасталась на множество поменьше, тьмой серый горизонт отравляя, и ползла к деревенским домам, откуда тотчас раздавался истошный вопль, который ранее не признала Йоши, обманувшись материнским чутьем.       Руки ее ослабли, и рухнуло ведро в снег, проливая воду. Да только не было женщине больше дела до нее. Чем больше черт приобретали мрачные тени, тем сильнее скручивало ее душу в тисках раскаленных. Не демонические силы то были. Не воля богов, покарать решившая крестьян за грехи низменные. То были воины. Кто пешим ходом, кто конницей приближались они к жилищам, резво преодолевая засыпанные снегом улицы. Сквозь пургу блеск их оружий и зажженные факела говорили о грядущем бедствии. И словно для пущей уверенности вновь раздался дикий вой у крайних хижин. Моливший о пощаде и бесстрастно заглушенный в собственной крови.       Глаза Йоши с ужасом в развернувшийся кошмар наяву впивались, не веря ни слуху, ни зрению. Чужаки это были. Никак иначе. Свои не опускались до зверств подобных даже в самые суровые и голодные зимы, а эти, видно, ради забавы или от скуки жизни беззащитные отбирали. Выволакивали из домов семьи да по одному головы рубили, орошая багровыми лужами следы на снегу. Ноги Йоши не слушались. Словно прибило их к земле, корнями в промерзлую почву они глубоко проросли, не давая и шагу ступить. А голова от нахлынувшего жара закипала. Бурлила котлу с травами подобно. Паром к своду крыши поднималась.       Дитя. Слабое и невольное. Вопило оно истошно в груди женщины, к разуму призывая. И Йоши двинулась. Рванула ее фигура в дурмане напрямки через поле к ветхой хижине на самом отшибе деревни. Утопали ступни в снежном покрывале, однако препятствий она не различала, бездумно неслась в беспокойстве за единственную ценную ей душу. А за спиной раздавались жалобные крики. Оглушительные. Яростные. Завывали, о помощи упрашивая, но не трогали они Йоши, не откликались в сердце ее дрожавшем. Жмурилась женщина, уши в окоченевших ладонях прятала. Сама боялась.       И, благо, не видела она первого пламени, что охватило деревню. Поначалу крохотное, оно разгоралось, невзирая на пронзительные порывы ветра. Перескакивало по крышам, разжигая огонь в бесноватых глазах чужаков, наспех врывавшихся в крестьянские дома и выносивших все, что плохо лежало. Суматошно они действовали, на скорую руку, словно боялись пойманными оказаться. Оттого горла резали одним махом и жалости не имели ни к детям, ни к женщинам.       У порога Йоши приметила оседланного коня, что ноздрями горячий воздух выдыхал и рвал копытами землю. Забилось сердце женщины, заколотилось до одури, страшась опоздать. Спотыкаясь в ногах собственных, влетела она внутрь и тут же сковало ее хладом от макушки до самых пят. Ледяной статуей обратилась мать, дитя в руках вражеских завидев.       Среди хлипкой хижины с низкой покатой крышей фигура воина казалась огромной и неповоротливой. Она возвышалась над соломенным ложем, подобно высокой горе. Со снежной шапкой и широкими глыбами камня заместо плеч. Могучий вид вызывал низменный страх перед силой природы. Йоши боялась шевельнуться, словно тогда обрушится скала и погребет под собой младенческую душу.       — Твое отродье?       Из облаченной в доспехи тьмы показался оскал, животный и хищный. Дитя извивалось в чужой хватке, воем жалобным моля о спасении. Комом в горле застрял яростный крик, на слезы пробивая женщину. Не было в ее стати хрупкой ни силы, ни ловкости одолеть заблудшего в дом демона, что под сшитым металлом и кожей человеком пытался казаться. Однако материнское сердце покоя найти не могло и в безумии о ребра билось. Наружу рвалось укрыть младенца в объятиях родных.       Время замерло в одночасье с морозным дыханием, что испустила девичья грудь. Йоши схватила из костра полено, охваченное пламенем, и замахнулась на самурая. Ладони от огня жаркого мигом боль пронзила немыслимая, но никак не сравнить ее было с той бурей, охватившей женщину. В оглушительном вопле набросилась она на воина, всю волю и страх в удар вкладывая и зажмуривая мокрые от влаги глаза.       Какофония отчаянного воя, детского плача и грязной ругани слилась воедино. То было мгновение, столь долгое и одновременно незаметное, что вспыхнуло яростным гневом чудовища. Сверток с младенцем упал тотчас, когда самурай по велению инстинктов схватился за меч и резким взмахом лишил Йоши оружия. Горящее полено вылетело из ослабших рук, едва не задевая дитя жаром огня. Рев разразился сильнее. Так рьяно взывала беспомощная душа к себе материнское сердце, да только фигура ее, хрупкая и замерзшая, навзничь рухнула в бессилии на соломенное ложе. Не успела она сделать и вдоха, как огромная гора металла и дубильной кожи обрушилась сверху, вдавливая юное лицо в колючую сухую траву.       Окутал Йоши запах смерти, что кружилась над полями и городами в разгар безжалостных войн. Сырая кровь врезалась запахом в ноздри, пятнами — в тонкие слои одежды, нещадно рвавшимися под звериными лапами. Не зная чести и совести, чужак резал острием испачканные подолы. Жаждал отведать скрытое под ними, наказать мерзавку, что посмела против него пойти, на тот свет самолично отправить. Как проводил ее некогда живших собратьев, чья кровь остывала на его доспехах. Не трогали очерненную душу, скрывавшуюся под ними, ни жалобный плач дитя брошенного, ни горестные завывания Йоши, метавшейся на ложе подобно брошенной на берег рыбе, только выловленной из бурной реки. Так же кожа ее была холодна и бледна, как горная вода. Извивалась нагое тело под тяжестью самурая, будто русло среди возвышавшихся вокруг могучих скал.       Напиться бы ею вдоволь после сражения, разверзнувшегося у подножия горы. Утолить жажду в горячей крови и студеной водой омыться. Словно течением бурным охватило девичье тело, не усмиряя ее нрав перед напастью. Рвалась Йоши на отчаянный зов дитя, путавшегося в ногах у ложа. Да только самурай, терпения не имевши и сострадания лишенный, не позволял вырваться на волю. Как резво махал он мечом в бою, разрубая бойцов этих земель, так на корню обрубал и попытки женщины из цепких лап удрать.       Сильнее навалился самурай на Йоши, грудь обнаженную вдавливая в смятые ткани. Впивался он пальцами в мягкие бедра, до расцветавших синяков сжимая кожу. От касаний его женщину будто пламенем обжигало, но не тем, что привычен ей был на соломенном ложе. Не было в руках тех вражеских ни любви, ни трепета, с которым возжелал Йоши некогда захаживавший самурай. Лишь боль. Холодная. Колкая. Крепче морозного ветра, языки пламени по деревенским крышам разносившего. Он вгрызался острыми клыками в нежные изгибы, пронизывал до костей ледяным хладом, а распахнутый в наглом ехидстве рот не скупился на угрозы и мерзости.       — Лишь дернись, и твой выродок пойдет на корм псам, — змеиное шипение резало слух, а яд, сочившийся из звериной пасти, окутал юное существо цепкой хваткой, заставив дыхание затихнуть.       Йоши замерла, обмякнув под отвесной скалой металла и твердой кожи. Ладони ее, бегавшие по расписным тканям, прекратили трепыхание и зарылись тонкими пальцами в прижатую телами солому. Не видела женщина пред собой дальше собственного носа и рада тому была, ведь мокрые глаза застилали взор и не давали увидеть руку, нависшую у растрепанных волос. Та бесцеремонно сжимала и путала черные пряди, обматывая вокруг кулака, облаченного в пластины. Заставляла обернуться и в глаза чудовищу смотреть, пока тело девичье с агонией единым целым сплеталось.       И в час жестокий мучений просила Йоши богов лишь об одном: чтобы дитя ее также не растерзали на потеху чужой гордыни и жадности. Чтобы не знала душа его тех горестей и боли не переносила, клеймом которую прижигали чужие руки к изгибам мягким. Взывала женщина к милости богов, как брошенный младенец к матери. Сквозь дрожавшую линию губ шептала, прося о жалости к ее хрупкому благословению. Невзирая на стывшее в груди сердце, готова она была отдать его без промедления, как надежду, волю и всю свою жизнь, возложенную на весы и смятое ложе.       Тряской зашедшиеся пальцы уткнулись в рукоять клинка, скрытого давным-давно под покровами сухой травы. Мигом изменилась Йоши, о дыхании напрочь позабыв. Не могла она. Себе не позволяла вздохнуть грудью полной, что сдавливал в тиски детский плач. Застыла ее фигура маленькая и слабая, обманной покорностью одаривая самурая. Одно только имя в памяти ее всплывало, благодарность к которому женщина имела бескрайнюю. Негласным спасением стало оно для матери и беспокойной крохотной души.       Не было то божье имя. Не оно пришло на выручку. Не оно позволило Йоши вырваться из бессилия на краткий миг и наотмашь вздернуть крепко сжатой ладонью. С глазами, что полнились страхом и слезами, устремленными на хищника.       Взвыл воин, в приступе ярости заходясь. Вот только не сумел он мастерства боевого на деле вновь показать. Руки, зашитые в прочные доспехи, вокруг толстой шеи обвились и порывались клинок вытащить. Подобен он был скале, сотрясавшей грохотом падавших валунов соседние долины. Из пасти взахлеб лились суматошная ругань и густая темная кровь, орошавшая большими каплями казавшуюся еще слишком юной девичью грудь. Наливались глаза звериные посмертным гневом, проклиная Йоши за непокорный нрав и ослушание. Тянулись к ней скрюченные пальцы, забрать с собой на тот свет пытаясь, однако повисли они, сломленным ветвям подобно. И рухнул замертво чужак, упившись по горло собственной жадностью и животным нутром.       Лишь после того, как затихли хрипы чудовища, позволила себе женщина ослабнуть и высвободить наружу жалобный, оттого и громкий, вопль. Затряслась ее нагота в судорогах от холода и боли, пронизывавших ее без стыда и жалости. А кровь самурая все больше застилала девичью фигуру, пятнами оскверняя всю нежность и юность. Хоть облей их колодезной водой, хоть в храме священном омовение соверши, никогда уже не вымыть из тела ту въевшуюся в память грязь. Оттого одной только мысли теперь о родной душе Йоши боялась. Не было в ней столько смелости и храбрости, чтобы мужчине в глаза смотреть, не отводя своих от стыда. Потому взывала к богам, ослепнуть желая. Чтобы не видеть больше той черноты и наглости не иметь поймать на себе вновь взгляд любимый и ласковый.       Долго бы сокрушалась Йоши над жестокой судьбой, не улови ее слух зов младенца. Будто опомнившись от кошмара наяву, пробудилась она и расправила исхудалые плечи, грудью до отказа вдыхая сырой, прохладный воздух. Мелкими иглами колол он изнутри, ребра дрожью сводя. Запах крови в носу свербел. Небрежно смахнула женщина с лица соленую влагу и размазала ее по щекам вместе с краснотой. Выползла из-под громадной скалы, что обрушилась на нее, и подобно реке проложила новый путь, окутывая бережными водами дитя. Приласкала к груди, приголубила раскрасневшегося от криков младенца. Крепко-крепко к сердцу прижимая и шепотом мягким успокаивая тревожную душу.       — Здесь, я. Рядом, мой маленький.       Измазанное в земле и соре гладкое личико скривилось, не признав поначалу родной голос. В страхе закряхтело и стало извиваться, отчего едва не выскользнуло из ослабших материнских рук. Чудом успела Йоши к окровавленной груди прижать его, из стороны в сторону покачивая и напевая незатейливую мелодию. Погодя немного, затихать плач детский стал. Умаялся он надрываться да вопить. А женщина, желанный покой не решаясь прервать, слезы лила беззвучно от усталости и жалости к самой себе. Не к кому было ей в объятия упасть и так же, как юной душе, вдоволь наплакаться. Болью излиться и горестями. Ни в чьих руках укрытия для Йоши не находилось, кроме своих, исхудалых и тонких, да и те хранили младенца.       Как только умолкло дитя, женщина обернула его плотнее в свои изрезанные одеяния и разбросала по хижине солому. Страшилась она расправы от чужаков за убитого соратника, потому разворошила кострище на сухой траве и бросилась на холод. Босыми ступнями в снег врезаясь, подбежала Йоши к лошади, во дворе оседланной. Пыхтела та, копытами о землю била, к себе не подпускала чужих рук. И стоило женщине отвязать ее от хлипкой ограды, встал скакун на дыбы, громкий визг издавая, и пустился прочь, напоследок хлестнув поводьями по обожженным девичьим пальцам.       Лошадь ускакала навстречу ворвавшимся в деревню самураям, навлекая беду на мать с младенцем. Не возникало и мысли о беспечности воинов: приметят бесхозного коня и без промедлений рванут к хижине, из которой тем временем уж раздавался жженный запах.       На белом, словно молочном, небе плясали языки пламени, очерняя клубами дыма протянутую над головой светлую пелену. Сжигали враги все до остатка: крыши домов трещали и проваливались под тяжестью обугленных бревен, мычавшая в хлевах скотина задыхалась от гари, если чужаки не успевали перерезать им глотки. С собой забирали они лишь ценности, продовольствие и молодых жеребцов. За ними простирались кровавые реки, чьи устья зарождались из растерзанного нутра убитых крестьян, устилавших снежные дороги. В знак позднего и никому ненужного сожаления, бесновавшийся ветер укрывал обезглавленные тела снежным покрывалом, пряча от глаз совсем еще неокрепшие детские фигуры.       Иного пути не оставалось для Йоши, что пустилась подальше от злачного места. Боялась погони, то и дело оглядываясь за спину в страхе приметить мрачные тени чужаков. Не разбирая пути, перебирала окоченевшими ногами по хрустящему насту. Наготу ее секли злачные порывы ветра, глаза кололо от мелких крупиц льда. Ноги сводило от боли и судорог, снова и снова возвращая женщину на соломенное ложе под тяжесть металлических доспех. Отчего стать ее сотрясалась, под гнусной усмешкой мороза сгибаясь. Вот-вот, и надломился бы хрупкий силуэт в зимней глуши. Однако Йоши лишь крепче к груди дитя прижимала, ненароком согреваясь о крохотный комок из разорванных тканей. Несли ее ноги, невзирая на жаливший холод и бессилие. Подальше. Подальше от смерти и ужаса войн нескончаемых. Не ради себя. За невинную душу беспокойством была окутана.       Невысокая фигура женщины, лишенная всяких одеяний и защиты, брела по пустоши, бескрайнею казавшейся. Снежный наст сковывал движения, шаги замедлял, желая навсегда погрести Йоши в своих промерзлых объятиях. Разошедшаяся не на шутку метель скрывала от мокрых глаз очертания дороги, путая усталый разум. А женщина все шла и шла, не раздумывая над тем, что могло притаиться за невидимым горизонтом.       Не слышала она ни завывания лютой стужи, не чувствовала босых ног, не видела дальше собственных рук. Один младенческий плач, вопивший о холоде и голоде, терзал ее душу. Не сжимай ладони ее окоченевшие безутешный сверток, сломилась бы тотчас. Рухнула бы на снежное покрывало и уснула вечным сном. Не вынесла бы Йоши страданий тех спасения себя ради, потому пробиралась сквозь бурю ради имени родного, что данным было еще до рождения самураем доблестным. Скулила раненным зверем женщина, сквозь тропы пробираясь. Сухие кусты и деревья низкие, словно по наказу судьбы жестокой, хлестали заплутавшую беглянку. Кожу нежную рассекая до полос искусно тонких.       Выбравшись из лабиринта колючих ветвей, не выдержала Йоши. Колени ее согнулись от слабости, и упало тело на промерзлый покров. Сил подняться женщина не находила, со всем отчаянием и рвением безуспешно пытаясь встать на ноги. Едва лишь приподнималась ее юная, испачканная в чужой крови, грудь, как с болезненным стоном падала обратно. В мелкие раны и порезы, что сплошь усыпали дрожавший у обочины силуэт, то и дело впивалась острая корка льда. О выпиравшие лопатки бился размашистыми волнами ветер, не усмиряя гнева своего, словно готовый живьем содрать нежную кожу.       Вопило дитя нещадно посреди метели, безутешно взывая пустоту о помощи. Закутанное в порванное тряпье, лежало они близ матери неспокойно. Слезами и криками жалостливыми заходясь, беду навлекая на их беспомощные души. Нельзя было замеченными стать, иначе догонят и расправятся за воина убитого. Остатки сил собирая в ладони, прижала к сердцу мать плачущего младенца и свернулась вокруг него клубком, худо-бедно укрыв от пронизывавших до самых костей снежных порывов.       Не теряя надежды старалась Йоши успокоить дитя, тихо напевая знакомую мелодию. Не расслышать ее было в заливистом вое, но рук женщина не опускала. Долго-долго мычала сквозь дрожавшие бледные губы неспешный мотив, прерывалась на то, чтобы с губ слизать падавшую на них соленую влагу, и вновь заводила едва различимый в метели напев.       За приходящим сном, укрывавшим Йоши наравне со снежным полотном, не различал ее слух, помимо младенческого вопля, топот копыт и скрежет старой древесины. То казалось ей миражом, отголоском страха о поимке и неминуемой расправе.       — Я с тобой, мой маленький, — едва слышным шепотом произносила мать, уткнувшись в запорошенную снегом детскую головку.       Целовала она его, будто прощаясь, но не навеки, а лишь за миг. Вот прикроет глаза, отдохнет и вновь споет малышу колыбельную. Лишь подождать немного стоило. Лишь сделать вдох глубокий насквозь промерзшей грудью и завести приятную мелодию. Жаль, терпением не обладало еще юное существо. Неведомы ему были тяжести женщины, оттого навзрыд кричало дитя, собственным плачем захлебываясь. Тепла и ласки материнском требуя.       Тем временем уж и фырчанье лошадей разносилось по округе. Звон металла и редкие перемолвки о дрянной погоде и тяжелых доспехах. Однако зазвенело вновь дитя воем пронзительным, и в одночасье стихли разговоры. Застыли на месте кони, всадниками за поводья потянутые. Перестала скрипеть и древесина.       — Господин!       Средь тишины раздался бойкий голос. Следом вытянулась и ладонь, на обочину заснеженную указав, откуда раздавался странный плач. Мужчина, восседавший на лошади впереди всего войска, махнул рукой двоим солдатам, а сам с прищуром уставился на сугробы. Пара самураев, наготове оружия держа, осторожной поступью приблизилась к загадочному источнику звука. В нерешительности метали они взгляды друг на друга, неизвестности пугаясь. Наконец, с резкого голоса господина шагнули воины ближе и ткнули на пробу заснеженный покров.       Страх блеснул в глазах обоих, завидев на острие меча прядь человеческих волос. Вновь переглянулись украдкой и затем, присевши вблизи, стали разгребать белый настил, откуда не переставая вопило крохотное создание. Ладонь одного из самураев нащупала моток тканей и, потянув за него, в ужасе отпрянула. Юноша, толком еще не видавший жестоких побоищ да зверств военных, залепетал подобно младенцу имена богов. Там, внутри тряпок, нечто шевелилось и кряхтело, на свободу вырваться желая. В испуге зайдясь, направил самурай туда клинок свой, да только ругань отборную от соратника услышал.       Второй, что спокойнее казался и рассудительнее, лишь одну ладонь держал на рукояти, свободной же расчищая снег. Однако и его будто ледяной водой окатило, завидь он в плотном коконе из одеяний крохотное дитя. Живое и розоватое, кричало оно, разрываясь и не умолкая. Тут же подхватил его воин, но не смог с земли поднять. Цепкими пальцами в сверток впивались торчавшие из сугроба руки. Тонкие, исхудалые, на ребяческие походившие. Дернув сильнее, воин выволок и часть окровавленного туловища, что наготой своей и хрупкостью зарождала в душе храброй щемившее чувство страха.       Знавал он рассказы о мертвецах живых, что из земли проклятой восставали, да только небылицами вечно кликал их. И сейчас богов просил не придавать второй жизни хладному телу. Больно уж боязно ему было вырывать из крепкой хватки шевелившегося младенца. И так старался, и с иной стороны. Все без толку. Намертво вцепилась в ткани женщина, не издававшая ни звука, ни шевеления. Губы ее инеем покрылись, веки прикрытые не дрожали. Тогда юноша, на помощь подоспевший, ухватился за плечи девичьи и на себя потянул, высвободив плачущего младенца.       — Дитя живое еще, господин, — крикнул воин, скрывая покрасневшее лицо малыша в тканях. — Однако хилое, видно, будет.       Он быстрым шагом примчался к всаднику, облаченному в украшенные цветными нитями доспехи. Развернув сверток, представил крохотную душу в естестве своем, беззащитном и слабом. Мужчина, восседавший на коне, лишь кивнул, и в то же мгновение завопил младенец пуще прежнего от жара грубых рук, что принялись растирать его маленькое тельце, желанным теплом одаривая.       Войско намеревалось двинуться в путь, но юноша, чей боязливый взор никак не мог отвестись от лежавшей у обочины женщины, просил господина милости задержаться. Страшно ему было мертвецов в обличии подобном видеть, оттого не соглашался он со зреньем собственным. Вернулся, на корточки близ садясь, и выволок из снега застывшую статую. Ладони жаркие, от пыла сражения еще не остывшие, сжали бедра очерненные до белых пятен. Затем с силой потерли хрупкие плечи и спустились на грудь маленькую, почти что девичью.       — Довольно возни, — проговорил господин, крепче за поводья взявшись. — Померла девка давно, раз снегом ее запорошило.       На свой страх и риск не сдвинулся юный самурай с места, ослушиваясь приказа. Усерднее стал он растирать обнаженное тело, не скупясь на тепло. Затем в объятиях к окровавленной груди прижался, в крохи звучаний вслушиваясь. Время тянулось, а среди завывавшего ветра и перешептываний малого войска терялся юноша в догадках. Не было в нем уверенности, но веры не терял, щеку вдавливая меж грудной впадины. И будто смиловались над ним силы высшие, почуял он слабый трепет сердца. Оно чуть билось, словно вместе с телом льдом покрывшись. Из последних сил жизнь берегло, не дав забыться в вечности.       — Господин, — воскликнул юноша, из рук застывшее тело не выпуская. — Живая она. Живая!       Мгновений лишний не теряя, схватил он Йоши и поднял с промерзлой земли. Темные спутанные пряди обрамили его шею. От всадника послышалось цоканье, а взор пустился с незнакомки на самураев позади, что без зазрения совести во все глаза наблюдали за ожившей.       — Срама девичьего никогда не видели? Прикройте ее! — скомандовал мужчина и повел лошадь дальше по дороге.       Вслед за ним пустились остальная конница и пехотинцы, чьи разговоры лишь об одном без умолку трещали. Юноша водрузил женщину на старую телегу, где сидел соратник с умолкшим младенцем. Рев его затих, то ли от усталости, то ли от меха, вокруг обернутого. Последовав примеру старшего, самурай укутал Йоши в теплых накидках, оставшихся от павших на поле боя солдат. Замерзшей крови над ними запах витал и металла лезвий, в битве закаленных. Забивался в легкие и свербел в носу, жадным вдохом пробуждая женщину от крепкого сна. Глаз Йоши не раскрывала, слов тихих не произносила, совсем уж немощной казалась. Лишь дрожавшие ладони девичьи вверх тянулись, словно в поисках ценного кулаками в воздухе сжимаясь.       Смекнув, в чем неспокойствие материнское было, накрыл воин руками собственными хлипкие пальцы, теплом согревая, и голосом низким говорил:       — Здесь дитя твое, рядом.       Услышала Йоши заветную речь, обмякли ладони ее в хватке самурая. Не надобно ей было большего знать для того, чтобы наконец затихла душа истерзанная. Уснула женщина вновь, окутанная скрипом деревянной телеги, топотом загнанных лошадей и редким шепотом меж воинами.

***

      «Январь, 1573       Пережитое сражение стоило множество жизней собратьев, чьи тела оставили у плато Микатагахара, что у северной границы здешней провинции Микава. Редко я знавал битвы, из которых мы выходили побежденными. Союзные мощи моего господина Оды поплатились головами за гордость Токугавы Иэясу, что возглавлял общие войска против их заклятого врага Такеды Шингена. Ловок тот оказался и смекалистей, потому сумел заманить на плато.       Видел я гибель товарищей снова и снова, а на душе не было беспокойства помимо собственного дома. Прознай тот самолюбивый господин мои мысли, то снес бы голову с плеч одним махом равно слуге вражескому. Однако не до благородства и чести ему оказалось в час кровавой бойни. Чудом в обличии простого лучника сбежал Токугава с поля. Вслед за ним укрылась в замке и жалкая горсть выживших солдат. Мы же, союзные войска господина Оды, лишенные мужей и мечей, вернулись в родные края Овари с горестными вестями о поражении.       В господских покоях слышал я, как перешептывались приближенные к правителю о границах Микавы, где уцелевшие воины горделивого Токугавы малыми отрядами прочесывали ближайшие деревни. Дочиста разграбил и сжег враг поселения близ Микатагахары. Ни домов не осталось, ни единой живой души, что рассказать о случившемся могла. Чернотой та земля покрылась от пепла и сажи.       Опьяненный первыми победами, сейчас же не мог я притронуться к мечу аккурат как пару дней. Чувство в груди моей трепетало о том, что долго еще не наступит кончина военного бремени.       Верь я в богов, молил бы их о дурном самообмане».