Облепиховый чай

      Впрочем, этой неудобной для них обоих встрече предшествовал ещё весь предыдущий вечер, а для Файя, к тому же, и некоторая часть ночи. Как верно заметила его новая знакомая, Тэйя, пусть тот и выпил совсем немного вина, но даже тень этого пряного аромата могла вызвать у его матери подозрения. С другими она, возможно, и попробовала бы юлить, осторожно выманивая правду, но со своим сыном та, в основном, использовала более грубые и во многом нечестные методы: чаще всего, допрос, в котором донельзя прямые вопросы перемежались со слезливыми причитаниями. Как и упоминалось прежде, Фай был слаб до материнских слёз, так что у него просто не оставалось бы выбора, кроме как честно рассказать ей о встрече в саду.       Прознав о столь, несомненно, подозрительной личности, как его новая знакомая, Владычица Плодородия тут же приказала бы защитницам храма взять ту под наблюдение. С учётом того, с каким пренебрежением девчушка отнеслась к собственной легенде, являлось лишь вопросом времени, когда она выдала бы себя. Ясное дело, что во время проведения «тайного наблюдения» «прекрасной деве» не позволили бы продолжить их общение. Таким образом, ценой пренебрежительного отношения Файя могла стать потеря единственного человека, который вызывал в нём хоть что-то помимо ставшего ему уже привычным раздражения. Стремясь предотвратить подобное развитие событий, тот, тщательно всё взвесив, принял волевое решение взять гнев Владычицы на себя.       Позволив тёплым летним ветрам обдувать себя, Фай со вздохом устроился средь особо сладко пахнувших цветов, понадеявшись на то, что их аромату удастся перебить запах алкоголя. Без особого интереса оглядевшись по сторонам, он сорвал несколько цветов и принялся коротать время за тем делом, в котором «дева», как считалось, являлась признанной всеми мастерицей, а именно плетением венков. Не успела «дева» сплести и четверть венка, как солнце окончательно скрылось за горизонтом, а на небе воссияла окружённая звёздами луна. Мгновением позже, словно по команде, в саду раздались взволнованные голоса.       Подумать только «прекрасная дева Файон» не вернулась вовремя в храм! Для всех обитательниц храма во главе с матерью «девы» это, без сомнения, стало происшествием, которое не могло не вызвать у них волнение. Владычица, конечно же, немедленно отправила всех своих последовательниц на поиски единственной дочери. Впрочем, те и не нуждались в её приказах, искренне волнуясь из-за пропажи девушки. Все обитательницы храма Владычицы Феты каждая по-своему, но искренне любили «прекрасную деву Файон»: кому-то эта скромная девушка приходилась будто любимой племянницей, а кому-то — близкой подругой, которой можно было доверить любой свой секрет. По этой причине, когда с наступлением ночи «дева» не вернулась из сада в храм, все не на шутку всполошились, тут же отправившись на её поиски. И никого из всех них, казалось, совершенно не волновало то, что после захода солнца и часа не успело пройти, да и дальше границ сада «дева» в обход внимания матери уйти всё равно не смогла бы.       В любом случае Фай особенно-то и не пытался от них скрыться, потому его довольно скоро смогли обнаружить. При виде девы у последовательниц Феты невольно перехватило дыхание: как и всегда, неописуемо прекрасная, она сидела на поляне в окружении сладко пахнувших цветов, с внутренним сожалением, отражавшимся в её глазах, отрывая по одному цветку и изящным движением вплетая его в свой венок. Холодное лунное сияние серебрило её светлые волосы и белоснежную кожу, благодаря чему она в тот момент больше походила на призрачное видение, чем на настоящего, живого человека.       Будучи перед девушками, которым повезло отыскать её первыми, Файон спокойно вплела последний цветок в венок, после чего перевязала его одной из тех лент, что были вплетены в её волосы. С мягкой полуулыбкой на лице она полюбовалась результатом своих трудов, будто «случайно» заметив в процессе этого обитательниц храма. Её глаза слегка округлились, и дева с искренним удивлением воззрилась на усыпанное звёздами ночное небо. Никто не заметил бы в её движениях и следа фальши, поскольку, во-первых, «прекрасная дева» в принципе не была способна врать, и, во-вторых, Фай настолько преуспел в своей роли «девы», что любое его движение сейчас казалось куда более естественным, чем когда тот был самим собой.       — …Ох, — «дева» испуганно вскочила на ноги, прижав к груди венок, — прошу меня извинить, я увлеклась плетением и не заметила, как день сменился ночью. Матушка и все вы, вероятно, знатно перепугались. Мне так жаль, — покачав головой, на выдохе пробормотала она.       «Прекрасная дева Файон» была известна не только благодаря своей выдающейся внешности, но и несомненно приятному голосу, что ласкал слух каждому, кому довелось его услышать. Многие, откровенно льстя ей, предполагали, что и петь та должна не менее чудесно, после чего начинали старательно упрашивать её спеть хотя бы одну-единственную песню. Впрочем, как бы жалобны ни были их мольбы, та каждый раз вежливо отказывала им, смущённым смехом сопровождая свои слова о том, что «именно этим талантом она, увы, от рождения была обделена». Однако обитательницы храма не особо верили её словам, считая, что «прекрасная дева» просто скромничает. Но что есть скромность? Скромность — это ещё одна добродетель, коей славилась их «прекрасная дева».       — Понимаете, я просто хотела сделать небольшой подарок для матушки и за этим делом не заметила, как село солнце, — взволнованно поделилась с девушками Файон, глядя то на одних, то на других.       Последовательницы Феты, которым, вероятно, впервые довелось пообщаться лично с «прекрасной девой», сразу залепетали в ответ, принявшись старательно восхвалять талант девы к плетению. Вынужденно выслушивая их приторно-сладкие речи, Фай нарочито смущённо притупил взгляд, в этот момент отвлечённо подумав о том, что, практически не покидая стен этого храма с самого первого дня своей жизни, иных талантов развить ему и не удалось бы. Да и кто ему позволит заняться чем-то иным, отличным от плетения, вышивания или того же проклятого музицирования? «Прекрасная дева» была тепличным цветком, а цветы, как известно, не держат оружия в руках, а если и подумают взять, то «непослушные стебельки» им тут же отрежет заботливый садовник. Говоря же о самих талантах… Фай был вынужден в течение стольких лет коротать время за одними и теми же занятиями, благодаря чему он мог совершать каждое своё движение практически не задумываясь, но можно ли было считать то талантом? Это, скорее, был годами отработанный навык.       Все обитательницы храма Владычицы Феты в унисон с облегчением выдохнули, когда «прекрасная дева», виновато опустив взгляд, ступила на порог главного зала. Её руки, слегка подрагивая от волнения, сжимали венок, который та затем протянула своей матери. Приняв её подарок, Фета, в свою очередь, улыбнулась и самую малость пожурила дочь, мол, «не стоит ей допоздна разгуливать в одиночестве». После этого, ни на мгновение не забывая о присутствии посторонних, она положила руку на плечо «девы», слегка приобняв её за изящные, прикрытые полупрозрачной тканью плечи, и с заботой, что читалась в каждом её мельчайшем движении, сопроводила ту до спальни.       Всё это время Фай стоически продолжал играть роль раскаявшейся дочери, отчётливо чувствуя плечом тяжесть её руки, к которой позже присоединилось ощущение острой боли: длинные ногти женщины с силой впились в его плечо.       Не нужно было быть пяти пядей во лбу, чтобы понять, что Владычица не была в восторге от его самовольства, так что теперь его ожидал не особо приятный разговор. Впрочем, так, вероятно, было даже лучше. В порыве «праведного» гнева она не обратит внимание на запах вина, если тот на нём всё-таки остался.       — …Даже последней уличной девке хорошо известно, что девушкам не престало разгуливать допоздна, — стало первым, что Фета произнесла, стоило дверям спальни за их спинами закрыться.       — Не спорю, — бросил ей в ответ Фай, сбросив её руки с себя и уверенным шагом направившись к туалетному столику.       Помнится, бывали времена, когда, стоило ей заявить ему, что «девушкам не престало», Фай, будучи сильно моложе, не мог сдержать яростного порыва и, огрызаясь, отвечал ей, мол, «девушкам, может, и да, но вот я никакая не девушка». Как только в комнате раздавались его слова, лицо женщины в тот же миг густо краснело, после чего она, сделав глубокий вздох, начинала подолгу кричать на него, словно пытаясь переубедить его в этом. Впрочем, поднимать на него голос было бесполезно, поскольку он не боялся отвечать ей тем же.       Это, по итогу, чаще всего приводило к тому, что та, не сумев одержать над ним честную победу в споре, использовала свой годами отточенный «запретный приём». Фета начинала плакать. Решения Владычицы Феты не всегда поддавались всеобщему пониманию, но на стезе манипулирования, особенно в отношении своего сына, все слабости которого были ей прекрасно известны, ей не было равных. Так, она не продолжала истерить, размахивая руками и бросая предметы на пол, не набрасывалась на него с кулаками, вовсе нет. Она садилась на самый край его постели и, сжавшись, начинала очень тихо, практически беззвучно, плакать. Её плечи еле заметно содрогались в такт каждому судорожному всхлипу, который та словно пыталась скрыть, но тот всё равно пробивался наружу. В этот момент женщина выглядела такой слабой, такой ранимой, что Фай просто не мог сказать ей и слова в ответ.       — «Что я делаю? Она всего лишь глубоко несчастная женщина, у которой никого, кроме меня, нет», — каждый раз, глядя на эту насквозь лживую, но столь трагичную картину думал Фай и, переступая через самого себя, первым шёл с ней на компромисс.       Подобные этой сцены повторялись с ним не десятки, а сотни раз, по истечении которых, «прекрасная дева» просто устала. Файю надоело видеть её слёзы, поэтому он принял решение молча соглашаться с ней в большей части вопросов. Она настаивает на том, что её сын «прекрасная дева»? Пусть настаивает, никто не может ей это запретить. Ей нравится играть в «счастливую семью»? Пусть играет, ему от этого, на самом деле, уже давно ни тепло, ни холодно. Юношеская горячность давно отпустила его, оставив лишь горький привкус разочарования. Впрочем, всё ещё оставалась одна-единственная тема, в которой он оставался непоколебим, — это его отец.       Как только Фай повзрослел и начал мало-мальски понимать природу и суть отношений, которые связывали его родителей, если таковые действительно можно было назвать «отношениями», он начал выступать категорически против того, чтобы в угоду своей матери становиться формальным поводом для их встреч. Точнее, встречи его матери с отцом, ведь пока первая страстно желала хотя бы краем глаза увидеть его, второй старался всячески избегать ту. Все её многочисленные попытки сблизиться с Владыкой, используя в качестве предлога их общего ребёнка, были обречены на провал, Фете уже никогда не удастся быть вместе с Пертом, и Фай в отличие от той прекрасно осознавал это.       К тому же, для чего ему соглашаться быть «третьим лишним» во время этой чудесной «семейной» встречи, когда они с отцом и без того редко, но встречались и обсуждали события прошедших с момента их последней встречи дней. Эти встречи, конечно же, происходили в тайне от Владычицы Плодородия, которая об этом всём даже и не подозревала.       — Раз говоришь, что знаешь, то почему тогда так поздно вернулась? — не переставала наседать на него женщина.       Лишь на одно короткое мгновение его лицо скривилось, однако уже в следующий миг на нём отразилась лишь усталость, накопившаяся у него за весь прошедший день. Не тратя силы на бессмысленные препирания, Фай молча устроился за туалетным столиком и принялся осторожно расплетать свои волосы. Его взгляд нехотя остановился на высоком стеклянном стакане, который был специально подготовлен для него его «заботливой матушкой».       — «Так бы прямо и сказала, что пришла проследить за тем, чтобы я выпил это проклятое зелье. Она сама-то не устала изо дня в день притворяться «заботливой матерью»? Будь она честнее не только со мной, но и с собой, этих бессмысленных разговоров можно было бы избежать», — подумал, но так и не произнёс тот этого вслух. — Будучи на территории храма, я, как и все остальные здешние обитательницы, был в абсолютной безопасности, поскольку храм находится под вашей защитой, матушка.       Оттягивать принятие зелья было бесполезно: его всё равно заставят его выпить, так ещё и нравоучения матери придётся терпеть дольше необходимого. Впрочем, присутствие друг друга не радовало никого из них: ни мать, ни ребёнка. Чтобы не мучить их обоих, Фай, так и оставив волосы частично заплетёнными, потянулся к стакану, в котором плескалась вязкая тёмно-бурая жидкость. С кривоватой улыбкой на лице договорив свою фразу, он за раз выпил полный стакан, после чего с шумом опустил его обратно на стол. На его глазах тут же выступили слёзы, а к горлу подступил ком. Да, послевкусие этого зелья и рядом не стояло со сладостью вина, которое ему довелось выпить прежде. Какая это всё-таки гадость. Необходимо срочно прополоскать рот, пока его не вырвало.       — Файон, пей медленнее, к тому же глотки должны быть меньше и, соответственно, тише. И что это за привычка такая — бить стаканом о столешницу? Разве ты не понимаешь, что каждое твоё движение должно быть самим воплощением изящности и элегантности? Лишь научившись, будучи наедине с собой, беспрекословно соблюдать эти правила, ты никогда не ошибёшься в присутствии посторонних, — не преминула лишний раз заняться его обучением Фета.       Подняв взгляд со стакана на зеркало, Фай молча посмотрел на мать через отражение. Было предельно понятно, чему она в этот момент пыталась его обучить. Её слова могли бы даже показаться вполне логичными и верными, но только в том случае, будь у неё дочь, но ведь это было не так. У неё был один-единственный сын. И этому сыну не дозволялось быть самим собой даже тогда, когда рядом с ним никого не было. Да, по мнению Владычицы, Фай обязан был играть роль «прекрасной девы Файон» каждое мгновение своей жизни до тех пор, пока эта роль не станет его неотъемлемой частью, не станет им самим, вытеснив неугодного ей мальчишку. Всё это время Фета продолжала надеяться и верить, что этот момент когда-нибудь настанет, но этот скверный ребёнок и по сей день неустанно противился её желанию. Даже его нынешнее позднее возвращение было воспринято Владычицей как его очередной молчаливый протест, по этой причине она и начала весь этот разговор.       Впрочем, сам Фай с самого начала не особо горел желанием вступать с ней в открытое противостояние. Ему необходимо было отвлечь мать, чего он благополучно смог достичь. Ухудшать их и без того не самые лучшие отношения у него в планы не входило, поэтому он лишь слегка приподнял брови, после чего с невинным видом признал свою «вину»:       — Вы совершенно правы, матушка, это моя ошибка. Обещаю, что впредь буду вести себя куда осмотрительнее. Это касается и моих прогулок по саду, и остальных моих… Вредных привычек, — произнеся эти слова, «прекрасная дева» продолжила спокойно расплетать волосы.       Фета, будучи готовой к их очередному спору, немного растерялась, получив от своего ребёнка ответ, который, по идее, должен был прийти ей по душе. С одной стороны, Владычица, безусловно, ощутила удовольствие от того, насколько покладисто в этот день повело себя её единственное дитя. С другой же стороны, женщина была прекрасно знакома с характером этого несносного ребёнка, поэтому она не могла не обратить внимание на маленького червячка сомнения, что тут же начал грызть её. Увы, его поведение являлось скорее очередной уступкой, а не тем принятием, которого от него всё это время продолжали ждать. Прошло так много лет, но Фай… Фай всё ещё не принял то, что его настоящее имя «Файон», и это очень огорчало его мать.       — Матушка, спокойной вам ночи и сладких снов, — улыбнувшись, перед прощанием пожелал матери Фай.       При виде этого плавного изгиба губ сердце женщины болезненно-приятно кольнуло. Это была её маленькая тайная отдушина, о которой Фай, впрочем, хорошо знал и при крайней необходимости пользовался ею. Суть этой «тайны» была проста: когда Фай так, самую малость приподняв уголки губ в одновременно вежливой и необъяснимо нежной улыбке, смотрел на неё, он становился необычайно похож на своего отца. Видя это лицо Фета не могла продолжать злиться, словно по мановению руки сменяя свой гнев на милость. Эта улыбка немедленно наполняла её сердце мечтаниями о том, что в тот момент именно Перт, а не её ребёнок улыбался ей. Произойди же такое в действительности…       Да, Фай тоже умел играть «нечестно», но его методы, увы, не были такими действенными, как у его матери.       — Сладких снов, — пробормотала Фета в ответ и, развернувшись, покинула комнату. Вместе с ней исчез и опустевший стакан. Впрочем, их с юношей расставание было временным, ведь завтра, открыв глаза, «прекрасная дева» первым делом увидит свою мать и неизменный стакан с зельем на своей прикроватной тумбе.       Фай ещё несколько мучительно тянувшихся мгновений напряжённо смотрел на собственное отражение, после чего медленно с облегчением выдохнул, обессиленно откинувшись на спинку стула. Всё-таки обошлось. С какой стороны ни посмотри, на этот раз ему несказанно повезло, поскольку его «нечестный метод» так отлично сработал. Вероятно, сказалось и то, что его мать уже давненько не встречалась с его отцом, поэтому-то и стала особенно падка на эти маленькие «уловки». В следующий раз это может и не сработать, так что ему следовало в будущем быть осторожнее и, поддаваясь моменту, не брать в рот что попало.       С мыслями об этом Фай продолжил готовиться ко сну. ***       В храме Владычицы Плодородия и Семейного счастья обрело приют поистине несчётное количество женщин самого разного возраста и происхождения. Впрочем, вести их подсчёт было делом бесполезным, да и, вероятно, по своей сути изначально неверным, поскольку женщины как практически беспрепятственно прибывали в храм, так и без трудностей могли покинуть его. Это было место, в котором те могли обрести внутренний покой, а не тюрьма, в которой все подлежали строгому учёту. Однако и так, говоря навскидку, можно было сказать, что количество обитательниц храм исчислялось сотнями, если даже не тысячами человек.       По этой причине Фай не думал, что их следующая встреча с Тэйей произойдёт так скоро, буквально на следующий день. А началось всё с того, что отыскавшие его накануне последовательницы Феты набрались храбрости и попросили «прекрасную деву» научить их плести «столь же великолепные венки». Мало того, что у Файя изначально было не особо много поводов для того, чтобы отказать им, они ещё и окружили его со всех сторон, с одинаково умаляющим выражением на лицах принявшись упрашивать его. Известно, что «прекрасная дева Файон» была невероятно доброй и с радостью приходила на помощь обитательницам храма, пусть даже сама «Файон», собственно говоря, и не хотела этого. Так, ступая в окружении одержавших победу последовательниц Феты по направлению к цветочной поляне, Фай неожиданно и повстречал свою вчерашнюю знакомую.       Впрочем, неприятное удивления из-за их преждевременной встречи являлось лишь слабым фоновым чувством, которое вскоре оказалось оттеснено другим, большим и очень тёплым. Подумать только, оказалось так приятно услышать своё имя из посторонних уст. Прежде в его окружении были лишь двое людей, которые называли его по имени: его отец и дядя Сохель, — но встречи с ними были столь редки, что ему начало казаться, что неровен час и он перестанет отзываться на собственное же имя. Услышав же его из уст своей новообретённой знакомой, Фай ощутил необъяснимое тепло, волной прокатившееся по всему его телу. Благодаря этому его изначально подпорченное настроение заметно улучшилось.       — …Да-да, перед тобой стоит никто иная, как «прекрасная дева Файон», единственная дочь Владычицы Плодородия и Семейного счастья и Величайшего, Владыки Порядка! — выступив вперёд, представила его одна из последовательниц Феты.       Стоило этим громким словам прозвучать, озадаченное выражение на лице Тэйи стало ещё более отчётливым, из-за чего та начала выглядеть даже немного забавно. Её обращение вкупе с этим очаровательным выражением лица окончательно успокоили Файя. Совладав с собственными чувствами, он принял на себя обязанность по разрешению этой, не сказать, что приятной, ситуации.       — Что вы, не стоит, — опустив ладонь на плечо девушки, «прекрасная дева», смущённо потупив взгляд, попыталась остановить ту. — Разве мы все тут не одна большая семья? А раз так, то для чего нам все эти громкие титулы? Мы все с вами «дочери Владычицы Феты», которым повезло обрести покой, будучи в её великолепных садах. Ты для меня, что сестра, — произнесла та, подняв на неё полный искренней заботы и нежности взгляд, после чего посмотрела в сторону растерянной девчушки, — и она для меня тоже, как сестра. Так давайте же не будем и дальше вести все эти бессмысленные споры, а лучше вместе продолжим наш путь? Разве мы не хотели сегодня заняться плетением венков? — «дева», казалось, коснулась взглядом каждую из девушек, во много крат усилив воздействие своих слов.       — Да-да, всё именно так, дева! — прижав руки к груди, поддакнула одна из девушек.       — Дева Файон накануне сплела такой восхитительный венок для Владычицы Феты! Надеюсь, когда-нибудь и я смогу научиться также плести! — сделав к ней шаг, защебетала другая, с восхищением во взгляде посмотрев на деву.       — Глупышка, чтобы достичь таких высот, необходим талант, которым одарена одна лишь наша прекрасная дева, — одновременно уколола предыдущую последовательницу Владычицу и похвалила Файон третья девушка.       Смущённая улыбка Файя не дрогнула, однако в глубине его глаз всё же промелькнула тень усталости. Слушать все эти лестные речи было приятно лишь по первой, но чем дольше он жил в храме, тем больше понимал, что все эти слова были лишены какой-либо искренности. Это всё лишь раболепие, которое было вызвано даже не им самим, а фигурами его именитых родителей. Сама по себе «прекрасная дева Файон» в их глазах, наверняка, была всего лишь пустышкой, которая только и могла, что плести свои венки.       — Ты ведь пойдёшь вместе с нами? — ответив на слова всех этих девушек одной лишь смущённой улыбкой, «прекрасная дева» обратила своё внимание на позабытую всеми Тэйю.       На мгновение задумавшись, Фай протянул руку растерявшейся девчушке, подкрепив этим действием своё приглашение. Амэнтиус, в свою очередь, всё ещё не вполне осознавая, как близко он накануне подошёл к краю и как сильно ему, по итогу, повезло, не раздумывая, вложил свою ладошку в её ладонь. Со стороны могло показаться, что та была готова отправиться за «девой» куда угодно, словно наивная овечка за пастушкой. Беззвучно усмехнувшись, Фай, который видел чувства, обуревающие девчушку, сжал её ладонь покрепче и уверенным шагом повёл ту по мощённой дорожке за собой.       Ни «прекрасную деву», ни появившуюся из неоткуда девчушку, казалось, совершенно не волновали завистливые взгляды, которые тут же устремились в спину последней. Подумать только, ни одной из них ни разу не довелось прикоснуться к «прекрасной деве», не говоря уже о том, чтобы взять ту за руку! А эта малолетняя нахалка, казалось, даже не понимает, какую честь та ей оказала!       Поляна, которую девушки приметили для сегодняшнего небольшого собрания, находилась неподалёку от того места, где они столкнулись с «малолетней нахалкой». Стоило им достичь конечную точку их непродолжительной прогулки, как девушки практически сразу плотным кольцом окружили «прекрасную деву». Могло показаться, будто каждая из них посчитала жизненно необходимым задать хоть какой-нибудь вопрос, и совсем неважно, насколько глупым тот мог показаться со стороны. Посмотрите, правильно ли я делаю? Нет, может, будет лучше, если «прекрасная дева» сначала покажет, как она плетёт, а остальные просто сравнят свою технику с её? «Дева», а подходит ли этот цветок к венку или стоит подобрать цветок с другого цвета лепестками? «Дева», а достаточно ли длинный стебель у цветка или он наоборот слишком длинный? «Дева», а не могли бы вы помочь закрепить венок, а то, сколько бы я ни пыталась, у меня ничего не выходит…       От всего этого нескончаемого звонкого щебетания у Файя вскоре разболелась голова. И почему все они обращаются к нему с таким видом, будто плетение венка — это какая-то сложная наука, а он великий учёный, который снискал всемирную славу на этом поприще? Эти девушки умели прекрасно плести венки и без его наказов, и лишь удачно подвернувшаяся возможность попасть на глаза «прекрасной деве» побудила их стать законченными неумёхами, у которых и руки кривые, и глаза цвета вот совсем-совсем не различают.       Собственно говоря, единственный человек, у которого плетение венка действительно вызывало настоящие трудности, молча сидел в сторонке от них и лениво пожёвывал стебель какого-то цветка, без особого интереса кое-как скручивая стебли пёстрых цветов друг меж другом. Казалось, Тэйю даже не особенно-то и волновало, что у неё совершенно ничего не получается. Она как с самого начала принялась просто портить растения, так и продолжила со совершенно спокойной совестью их портить. Не нужно было быть пяти пядей во лбу, чтобы понять, что вся эта суета с венками её особенно-то и не интересовала. Если бы «прекрасная дева» не увела её за собой, та бы, наверняка, нашла себе занятие куда интереснее, чем бессмысленное изничтожение всех этих цветов. Но что случилось, то случилось.       Её безрадостный вид отчего-то вызвал у Файя невольную улыбку. Та и правда выглядела до неприличия забавно. К тому же, то, что она была в этом деле полнейшим неучем, стало для Файя прекрасным поводом для того, чтобы наконец-то вырваться из плена всех этих «щебечущих созданий».       — …Давай-ка я тебе немного помогу. Я начну плести, а ты внимательно наблюдай. Затем я передам его тебе, и мы проверим, насколько хорошо ты следила за моими движениями. Договорились? — опустившись на траву напротив той, произнесла «прекрасная дева».       Тэу перевёл взгляд на девушку, которая сорвав несколько цветков, принялась методично переплетать их стебли. Он не смог не отметить, что её движения были быстрыми и точными, словно она занималась этим не один десяток лет. Мужчина задумался. А ведь, вопреки юному внешнему виду, «прекрасная дева Файон», которая ни разу не проходила через «церемонию передачи титула», была старше многих из сменившихся Владык и Князей. Проживший такой длительный промежуток человек, так ещё и в компании всех этих извивающихся змей, не мог сохранить в себе наивность и невинность, которую та буквально излучала всем своим телом. Как показала их предыдущая встреча, то была маска, возможно, даже одна из многих. Но для чего ей играть чью-то роль, будучи на своей же территории? Этого Князь Празднества и Распутства понять всё никак не мог. Возможно, ему мешали это сделать несколько десятков пар глаз, которые старательно пытались прожечь в его худосочной спинке крупную дыру.       — …Если ты и дальше продолжишь так старательно выделять меня на их фоне, то завтра утром я… Скорее всего, обнаружу, что моё единственное платье изрезано на мелкие лоскутки, — усмехнувшись, отметила девчушка.       Было понятно, что, вопреки её словам, сама она страха особенно-то и не испытывала. Скорее, сетовала на несправедливость судьбы, между делом пытаясь выпросить у «главной виновницы» возмещение понесённых ею убытков.       — О чём ты говоришь? Изрезанное платье? — не прекращая плести, подняла та взгляд и слегка покачала головой. — В этом ты определённо не права. Платье — это драгоценный дар, который передаётся от имени Владычицы Феты каждой новой обитательнице её храма. Это символ новой, свободной от всех прошлых невзгод жизни. Это самая большая драгоценность для каждой из них. Любой, кто уважает Владычицу Фету, не посмеет испортить платье: ни своё, ни чужое, — с серьёзным видом объяснила та, после чего, широко улыбнувшись, еле слышно добавила. — Так что, твоё платье никто не тронет. Ставлю этот венок на то, что тебя будет ожидать… Битое стекло в туфлях, — Тэйя от удивления округлила глаза. Не только сами слова, но и улыбка, с которой Файон их произнесла, вызвали у Амэнтиуса смешанные чувства. — Не вижу на твоём лице радости. Будь ты немного постарше, то они испортили бы твою косметику. Знаешь, мякоть ли сок некоторых растений могут вызывать высыпание или даже ожоги. Представь только, на ночь наносишь средство, чтобы кожа стала мягче, а ночью просыпаешься от того, что эта самая кожа с твоего лица кусками начинает слазить, — слабо покачала она головой.       — И чем же я так перед тобой провинилась, раз ты уготовила мне такую безрадостную участь? — прямо спросила у неё девчушка.       Амэнтиус был глубоко поражён. Отчего-то ему казалось, что сад Феты был местом, в котором все девушки и правда друг другу являлись «сёстрами». На самом же деле, если судить по словам Файон, это островок спокойствия совершенно ничем не отличался от его борделя. По крайней мере, способы для устранения соперниц в обоих местах были одними и теми же.       — Ты? Провинилась? — в ответ удивлённо переспросил Фай. — Кажется, мои действия были истолкованы тобою неверно. Моё желание пообщаться с тобой как никогда искренне, но в то же время я понимаю, к чему оно может привести. По этой причине я и сообщила тебе о возможной опасности. Кроме того, разве в народе не говорят, мол, «предупреждён, значит, вооружён»? — одарила она Тэйю невинной улыбкой.       — …Я и не подозревала, что «прекрасная дева Файон» окажется настолько жестокой, — покачала головой Тэйя. Как он и подозревал, все эти смущённые улыбки были лишь маской.       — Фай. Кажется, я прежде просила тебя называть меня «Фай», — стоило ему услышать из уст девчушки свой официальный титул, как держать улыбку на лице стало в разы тяжелее. Его охватило ощущение схожее с тем, когда у тебя отбирают что-то важное. Для него этим «чем-то важным» являлось звучание его имени.       — Разве ты не использовала это имя для того, чтобы скрывать свою настоящую личность? Я подумала, что раз мы теперь официально представлены друг другу, то можно называть тебя «прекрасной девой Файон», — слегка пожала та плечами.       Амэнтиусу с самого начала казалось, что девушка представилась не своим именем. Когда же последовательницы Феты чуть не разорвали его, стоило ему ненадлежащим образом обратиться к «деве», он только убедился в своей догадке. Вот только почему ему кажется, что всё не так просто, как он предполагал?       — Нет, нельзя. Я не разрешаю тебе называть меня «прекрасной девой», — с улыбкой ответила сама «прекрасная дева», после чего приблизилась ещё ближе к девчушке.       Они были настолько близки, что, казалось, ещё совсем чуть-чуть и они соударятся лбами. Пальцы «прекрасной девы» невесомо пробежали по уже сплетённой части венка так, что со стороны могло показаться, будто та терпеливо объясняла что-то незадачливой последовательнице своей матери, которой всё никак не удавалось сплести венок. Однако на самом деле всё обстояло совсем не так. Никто из тех, кто находился неподалёку от них, не мог ощутить напряжения, которое в тот момент повисло между ними. И Фай не собирался на этом останавливаться.       — Со вчерашнего дня ровным счётом ничего не изменилось, — еле слышно прошептала «дева». Её тёплое дыхание опалило щеку Амэнтиуса, из-за чего тот невольно задержал свой выдох. По итогу, тот прозвучал немного рвано, нет, даже судорожно. Вынужденное воздержание последних дней давало ему о себе знать. — Думаю, ты согласишься со мной, если я скажу, что я всё ещё не знаю, кто ты такая и зачем пришла в сад. В свою очередь, приоткрою завесу тайны и скажу тебе, что хоть про «прекрасную деву» тебе теперь и известно, но даже так ты всё ещё не знаешь, кто я.       Амэнтиус слегка приподнял брови. Оказывается, у «прекрасной девы Файон» была тайна, о которой никто и не догадывался, но девушка оказалась не прочь ею с ним поделиться. Но догадывается ли она, кого именно она избрала? Князь Празднества и Распутства, безусловно, был польщён подобной честью, но не велика ли ответственность? Не явится ли к нему, по итогу, горящая праведным гневом Фета, вставшая на защиту чести и достоинства своей дочери? Подобная перспектива не радовала его, но в то же время загадочная полуулыбка девушки словно намеренно подначивала его продолжить эту странную игру. Или, может, не «словно»? С виду прекрасный и невинный, этот «тепличный цветок» обладал сладким ароматом и острыми шипами, которые тот приноровился умело скрывать.       — «Прекрасная дева», помимо всех прочих своих достоинств, ещё и невероятно наблюдательна? — тихо поинтересовался тот. Его руки накрыли ладони девушки и слегка сжали их.       — Скажем так, я не обделена ни умом, ни сообразительностью, — глядя глаза в глаза, ответил Фай. — Но взамен этого меня лишили многого другого, чем бы я очень хотела обладать, — Амэнтиус буквально кожей ощутил, как та протянула последнюю фразу.       Эти слова, эта близость — всё это возбуждало в нём не только желание, но и любопытство. Изначально он приравнивал своё пребывание в садах Феты к тюрьме, где тот оказался отрезан от всех своих повседневных радостей жизни. И тут неожиданно средь трясин ему предстала прекрасная русалка, которая своим пением явно пыталась заманить его в самое сердце болота. Но для чего ей это всё было нужно? Пожелай она, уже предыдущим вечером весть об его появлении достигла бы Фету, но девушка решила промолчать. Шантаж? Но она так и не выдвинула свои требования, если таковыми, конечно, не считать просьбу называть её «Фай». Как бы то ни было, вся эта ситуация взбудоражила Амэнтиуса, и он с радостью был готов подыграть дочери Феты.       — И чего же тебя лишили? Чем ты хотела бы обладать? — на грани слышимости спросил тот.       — К примеру, своей собственной жизнью, — безупречная улыбка девушки на мгновение дрогнула, что сидевший напротив неё Амэнтиус не мог не заметить. — На этом наше небольшое занятие подходит к концу. Увидимся позже.       Князь не сразу понял, к чему относились слова девушки. Впрочем, уже спустя мгновение их окружил самый настоящий хор щебечущих девиц, терпение которых, вероятно, иссякло. Подумать только, эта мерзавка посмела уговорить «прекрасную деву» помогать только ей! Вот это поразительная наглость! Неподдельное возмущение отразилось в их глазах, выглядя при этом столь праведно, что Амэнтиус почувствовал себя даже немного неудобно. Однако это чувство рассеялось в тот момент, когда одна из последовательниц Феты «случайно» с силой ударила ему в грудь локтем, после чего, обернувшись, презрительно фыркнула:       — Не надоедай «деве» своим присутствием, — с отчётливо читающейся ревностью в голосе прошипела та, после чего повернулась лицом к самой «деве» и заговорила с ней нежным голоском, буквально соловьём запела.       До самого окончания этого небольшого собрания Тэу так и не позволили приблизиться к «деве» ближе, чем на несколько десятков шагов, а на следующее утро Князь и правда обнаружил в своих туфлях битое стекло. ***       — Буду честна. Тогда я подумала, что всеми этими рассказами про стекло и ожоги ты просто решила меня напугать, но ведь эти, извиняюсь, ведь мы всё-таки в храме твоей матери, идиотки и правда, по ощущениям, каким-то образом умудрились целый витраж мне в туфли поместить. И где только столько стекла отыскали? Я бы посоветовала всё-таки проверить храм на наличие выбитых окон.       Округлое лицо девчушки скривилось от переполнявшего её недовольства. Да и кто бы в такой ситуации остался доволен после пережитого? Князю, между прочим, Празднества (!) и Распутства пришлось тщательно вычищать свои многострадальные туфли. Причём делал он это всё вручную, поскольку использование таких, казалось бы, простых бытовых заклинаний очищения обязательно привлекло бы к нему внимание Владычицы Плодородия. Так как ему только появления Феты для полного счастья не хватало, он оказался вынужден провести первую половину дня в борьбе с особо мелкими осколками, сумевшими пробраться во все щели его обуви.       — Ты им действительно не понравилась, — коротким кивком подтвердил Фай.       Его рука плавно опустилась на верхний уголок страницы, подцепила его, после чего в изящном движении перелистнула очередную страницу очередного же бессмысленного романа. Отсутствие интереса к происходящему в книге отчётливо читалось на лице «прекрасной девы», но и выслушивание подробностей разборок с обитательницами храма не вызывало в нём хоть какого-то волнения. Фай прожил в храме своей матери всю свою довольно-таки продолжительную жизнь. Пусть он сам никогда не становился непосредственным участником всех этих драм, однако отчего-то именно его фигура чаще всего упоминалась в качестве основной причины произошедшего. Конечно, гораздо легче с праведным видом защищать достоинство «прекрасной девы», чем честно признаться в собственной ненависти к «сестре» по храму. Как же Фай от всего этого устал.       После нескольких дней вынужденной разлуки им наконец-то повезло остаться наедине. Представить страшно, как много у «прекрасной девы» ушло сил на то, чтобы оторваться от преследовавших её обитательниц храма. Это всегда представляло для него определённую трудность, однако в последние дни те словно с цепи сорвались. Они и правда начали действовать согласно принципу «куда дева, туда и мы». Причём они не преследовали её незримой тенью, вовсе нет. Скорее они напоминали огромную стаю голубей, что, не замолкая и на мгновение, постоянно говорили с «прекрасной девой». В какой-то момент у Файя от их нескончаемой болтовни разболелась голова, под предлогом чего он и скрылся в своей комнате. Оттуда через балкон он выбрался в сад.       В общем свобода далась ему слишком большой ценой. По этой причине Фай в эту их встречу выглядел несколько устало. Подняв и удобно подобрав под себя ноги, «прекрасная дева» даже страницы оставленной кем-то в беседке книги перелистывала с некоторым замедлением, будто давая лишний шанс налюбоваться её изящными движениями. По крайней мере, в глазах Амэнтиуса это выглядело именно так. Не сказать, чтобы половина дня, проведённого за уборкой стекла, того стоила, однако он определённо почувствовал некоторое удовлетворение.       — Мне напомнить, благодаря кому я им не нравлюсь? — подавшись вперёд, усмехнулась девчушка.       — Это всего лишь повод, настоящая причина совсем иная, — в это время раздумывая над этим же вопросом, честно ответил Фай, достигнув последней страницы романа, на которой схематично были изображены два крепко обнимавшихся человека, вероятно, главные герои.       Самым неожиданным местом в храме Владычицы Плодородия и Семейного счастья являлась местная библиотека, причём больше удивляло не её наличие, а наполнявшие её книги. Абсолютно все книжные полки в просторном зале были заполнены романами разной степени паршивости. Они различались сюжетами, временем действия, основными мотивами, но всегда оканчивались одним и тем же: главная героиня оставалась вместе с главным героем. Счастливый конец являлся верным спутником каждой истории, в ином случае той просто не позволили бы попасть в библиотеку Владычицы. Фета не признавала романы с трагическим концом. Фай предполагал, что это было связано с тем, что его мать любила ассоциировать главных героев с собой и Пертом. Для них же она видела, ясное дело, лишь счастливый конец.       — Какая же? — подперев голову рукой, тем временем поинтересовалась девчушка.       Взгляд Амэнтиуса бесцельно бродил от предмета к предмету, но каждый раз неизменно возвращался к «прекрасной деве». Как же тогда при нём выразились? «Самый прекрасный цветок, взращенный лично Владычицей Плодородия»? Да, это данное кем-то определение как никогда точно описывало девушку, расслабленно сидевшую напротив него. От рождения она была одарена лучшими чертами своих родителей, каждого из которых можно было считать кем угодно, но точно не уродом. С возрастом же Файон стала, пожалуй, первой красавицей не только всех «верховьев», но также и княжеских, и людских земель.       Глаз мужчины при виде неё не мог не нарадоваться, но даже так нечто всё же продолжало неустанно его гложить. Пожалуй, это в большей степени касалось личностей её родителей. Средь смертных они обладали безупречной репутацией, и только приближенные к ним люди знали, что скрывалось за их великодушными жестами и благосклонными улыбками. Амэнтиус и сам не был образцом благочестия, за его плечами раскинулись целые равнины грехов, которых тот, между прочим, никогда не старался скрыть. Этим же не могла похвастаться сия чудесная пара, породившая на свет «прекрасную деву». Яблоко от яблони? От осинки не родятся апельсинки? Князь не знал, насколько эти слова подходят к Файон, которая сама же призналась ему в том, что тот не знает, кем она является. Так в чём же тайна «прекрасной девы Файон»?       — Интересно?       Взгляд девы плавно перешёл со страниц книги на открыто разглядывавшую её Тэйю. Понимала ли та, что её внимательный взгляд не мог принадлежать ребёнку этого возраста? К тому же, уделяя при этом особое внимание очертаниям его бёдер и талии. Прокравшийся в храм нарушитель, вероятно, был лишь отдалённо знаком с понятием «стыд», за удовлетворением собственных желаний совсем позабыв о своей маскировке. О последнем, собственно, Фай не преминул напомнить:       — Я уже как-то рассказывала тебе, что в сады моей матери женщины приходят не от хорошей жизни. Каждая из всех тех щебечущих птиц прибыла в храм, в первую очередь, не потому, что она является «верной последовательницей» моей матери, а потому, что сама судьба привела их сюда, давая им надежду на исцеление их искалеченных жизненными невзгодами душ. Это, если можно так сказать, их последнее пристанище... По крайней мере, храм таковым задумывался изначально, — подумав, добавил Фай. Конечный результат не всегда совпадал с изначальной задумкой — это же можно было в полной мере отнести и к храму Феты, но всё же он был довольно близок к тому идеальному месту, которое некогда вообразила себе его мать. — Хочешь, верь, хочешь, нет, но раненые души способны ощущать подобных себе. По поведению, движениям или даже взгляду понимать, насколько оказалась жестока жизнь к другому человеку. Боль объединяет их, благодаря чему они действительно становятся близки друг к другу, а любой здравомыслящий человек не захочет, чтобы близкому ему человеку было плохо по его вине, — произнёс Фай, слегка при этом улыбнувшись. — По этой причине истории с битым стеклом в туфлях, на самом деле, довольно редки. Ты же совершенно иной случай. Обитательницы храма на уровне эмоций ощущают, что ты отличаешься от них. Тебе не довелось пережить того ужаса, который были вынуждены пережить они, но в то же время бессовестно пытаешься подражать им. Причём делаешь это так неумело, что это вызывает у них самую настоящую ярость. Ты подражатель, смеющийся над их болью. В ответ они хотят доставить боль тебе, используя такие грубые методы, как битое стекло в туфлях.       — Значит, мне всё-таки следовало уделить больше внимания своей истории, — не пытаясь увиливать, прямо сказала Тэйя. Фай кивнул.       — Не знаю, обрадует тебя эта новость или нет, но битое стекло — это самое серьёзное, на что они способны в твоём случае пойти. В конце концов, это место не подходит для тех, кто устраивает подобное против «своих сестёр». В храме существуют правила, которые гарантируют благополучие всех его обитательниц, поэтому, если станет известно о случаях издевательств, матушка окажется вынуждена изгнать их из храма без права на возвращение. Конечно, это произойдёт только в том случае, если ты назовёшь имена нарушительниц и предоставишь неоспоримые доказательства, поскольку никто, кроме тебя самой, вести расследование здесь не будет. Так что, возможно, после этого эпизода твои недоброжелательницы на некоторое время залягут на дно, — высказал своё предположение Фай, заодно попытавшись приободрить девчушку. Впрочем, казалось, что её больше заботили оголённые плечи платья «девы», чем вся эта ситуация.       — Но даже так мне придётся каждое утро первым делом проверять свои туфли и, только удостоверившись в их безопасности, надевать их. А если не повезёт, то придётся снова половину дня вычищать их, — принялась сокрушаться Тэйя.       Фай некоторое время молча смотрел на девчушку, после чего перевёл взгляд на книгу. И всё же его фигура сыграла во всей этой ситуации определённую роль, став «весомым поводом» и даже «оправданием» для их действий. Пусть его прямой вины в этом не было, однако он всё же решил немного помочь той. Думая об этом, «прекрасная дева» взмахом руки достала из воздуха лист бумаги, на котором перьевой ручкой принялась что-то старательно выводить.       Амэнтиус, который никогда прежде даже и не пытался дать честный бой своему любопытству, приподнялся со своего места. Первым делом тот, однако, мысленно отметил не то, что именно в тот момент писала «прекрасная дева», а то, что её почерк был не менее изящен, чем она сама. Казалось, она старательно выводила буквально каждую буковку, но в то же время её движения были столь естественны, будто это не составляло для неё особого труда. А выводила она этим изящным почерком, к слову, самое простое заклинание очищения, причём в двух экземплярах.       — Чтобы не тратить на борьбу с осколками половину дня, — окончив писать, протянул девчушке две половики листа Фай. — Это для левой и правой туфель. Сложишь и поместишь в туфлю, та сразу очистится. Заклинание, однако, одноразовое, сразу предупреждаю.       — Какая «прекрасная дева» всё-таки заботливая, — коротко хохотнул Амэнтиус, с готовностью взяв листы с заклинаниями. Многие его заботы в тот же миг отпали, что не могло его не обрадовать.       — И правда, заботливая, — задумчиво повторил за той Фай. ***       И всё же, дабы лишний раз не лезть на рожон, Фай постарался как можно меньше уделять внимание Тэйе на глазах у остальных последовательниц его матери. Самое интересное, что это никое образом не повлияло на то, что время, которое они проводили наедине, стало становиться всё больше и больше. Казалось, всё то время, что Фай не проводил в компании матери или обитательниц храма, было отдано этой занимательной девчушке.       Новоявленная обитательница храма Владычицы Плодородия, представившаяся ему «Тэйей», действительно была крайне интересной личностью. Своим присутствием она, будто бы даже неизбежно, привлекла к себе его внимание, и уставший от однообразия высоких стен храма Фай не мог противиться проснувшемуся в нём интересу. К тому же, она намеренно или нет, но активно подпитывала его. Так, оказалось, что девчушке до того, как попасть в храм Феты, довелось побывать во многих и многих местах, о которых, та, словно невзначай, поведала ему во время их долгих разговоров.       Возможно, Тэйя действительно не замечала, что именно говорит во время их долгих бесед, поскольку и правда была необычайно болтливой. Фай же, в свою очередь, являлся отличным слушателем. Нет, он был не просто «отличным», он был необычайно «внимательным» слушателем, который ловил и раскладывал на составляющие буквально каждую случайно брошенную фразу девчушки. Благодаря этому своему умению, ему удалось собрать достаточно необходимых доказательств, которые пусть и были косвенными, но в верных руках и с должным напором весьма убедительными, чтобы уверенно заявить, что он знает, кем является эта занимательная девчушка. Или же не совсем «девчушка».       Представшая перед ним ситуация выходила донельзя забавной. Фай из первых уст знал, что дядюшка Сохель довольно близко общался с Амэнтиусом, Князем Празднества и Распутства. Дядюшка сам далеко не раз жаловался ему на то, насколько неусидчив Тэу, который стабильно несколько раз за сезон звал его, чтобы вместе поучаствовать в какой-нибудь заварушке, или же предлагал ему какой-нибудь простой или не очень спор. Предчувствие подсказывало Файю, что именно последнее и послужило основной причиной того, почему, пожалуй, самый знаменитый обольститель внезапно очутился в храме Феты, так ещё и в таком виде. Вероятно, то была расплата за очередной проигрыш. Но по какой причине был избран именно что храм его матери?       Одним поздним вечером в который раз сопоставляя все имеющиеся у него факты и подозрения, Фай внезапно припомнил их последний с дядюшкой Сохелем разговор. Тогда в порыве чувств он, кажется, пожаловался мужчине на то, насколько ему одиноко в храме. Так могло ли быть такое, что тот решил его таким образом поддержать? Столь хитроумным способом буквально заманил в храм «друга» для Файя? Эта смелая догадка вызвала у «прекрасной девы» самый настоящий приступ смеха. Да уж, дядюшка Сохель действительно умел удивлять его своими методами заботы. Впрочем, всё это было совершено тем абсолютно искренне, что не могло не подкупить. Да и Амэнтиус… Он и правда стал для Файя глотком свежего воздуха в закрытой комнате без окон и дверей, в которой тот от рождения был заперт. ***       — И что вы собираетесь со мной сделать? — Амэнтиус скрестил руки на груди, по очереди посмотрев на каждую из девушек, коих числом было не меньше десяти.       Всё началось с того, что в храме к нему неожиданно подбежала молоденькая и весьма хорошенькая собой девушка, которая выглядела немногим старше его нынешнего облика. Догнав его, она отдышалась, после чего, понизив голос до с трудом различимого шёпота, сообщила ему, что в дальней беседке сада его прямо в этот момент ожидала «прекрасная дева Файон».       Посмотрев на это невинное личико, Амэнтиус сразу понял, что дело было «нечисто». В пользу этого выступало хотя бы то, что Фай никогда прежде не просила кого-то постороннего позвать его. Если так подумать, то их встречи всегда происходили будто бы «случайно»: они просто одновременно оказывались в одном и том же удалённом от других людей месте, в котором и досиживались до позднего вечера, пока Фай, вскочив с места, не прощалась с ним и поспешно не убегала в храм. Тэу с внутренним сожалением провожал её удаляющуюся фигуру взглядом.       Она также была ему интересна.       «Прекрасная дева Файон» была двулична в самом прямом смысле этого слова. Амэнтиус заметил, насколько разительно её поведение в окружении других обитательниц храма и тогда, когда они находились только вдвоём, различалось. В первом случае Фай действительно походила на прекрасную принцессу из детских сказок: невероятно очаровательная лицом и покладистая характером. Одной своей мягкой полуулыбкой она вызывала у всех и каждого желание оберегать и изо всех своих сил защищать её, при необходимости возложив на алтарь её благополучия собственную жизнь, но в то же время сама с готовностью вставала грудью на защиту невиновных. Каждое её движение было полно лёгкости и изящности, но постепенно у Амэнтиуса начало складываться ощущение, будто все они на деле оказывались чётко выверены. Она словно первым делом представляла их, только после этого приступая непосредственно к движению. Из-за этого она стойко ассоциировалась у него с актрисой, в одиночестве стоявшей на сцене театра, пока на неё были обращены взгляды сотен её верных поклонников. Князь и не подозревал, насколько в эти мгновения тот был близок к истине.       В те моменты, когда они оставались наедине, девушка была совсем другой. Тэу чувствовал, как чётко она очерчивает линию между собой и храмом своей матери, никогда не причисляя себя напрямую к его обитательницам. Тем более, у девушки явно существовали определённые трудности в общении с самой Фетой, поскольку её голос неуловимо менялся, когда она упоминала Владычицу во время их разговоров. Возможно, причиной послужило то, что характер у «прекрасной девы» был ничуть не мягче, чем у её матери.       Да, Фай вовсе не была никакой такой «нежной принцессой из сказок». Тэу скорее отнёс её к тем самым «роковым женщинам», встреча с которыми чаще всего круто переворачивала жизнь мужчин, вставших у них на пути. Князю иногда казалось, будто он сам перевернулся с ног на голову, потому что иначе он не мог объяснить даже самому себе, по какой причине они всё ещё не проснулись в объятиях друг друга, ограничивая все свои многочисленные встречи лишь долгими беседами. Впрочем, он соврал, если бы сказал, что таким образом проводить с ней время было ему в тягость. Она и правда заинтересовала его.       — Кажется, мы уже как-то говорили тебе о том, что нехорошо это — так нагло навязывать своё общество «прекрасной деве Файон», — вздёрнув нос, произнесла одна из девушек, которая отчего-то показалась Амэнтиусу смутно знакомой. Вероятно, им уже доводилось как-то встречаться в храме.       — Я никому не «навязывала своё общество», — в ответ фыркнула девчушка.       Князь Празднества и Распутства с трудом удержал себя от того, чтобы закатить глаза. Подумать только, его действительно втянули в какие-то женские разборки. Только этого ему для полного счастья не хватало.       — «Дева» для каждой из нас является недостижимым идеалом, лучиком света, к которому мы тянемся, но никогда не сможем приблизиться. То, что ты позволяешь себе так открыто… — продолжила праведно негодовать всё та же девушка. Скорее всего, она была избрана стать «голосом» этой группы девиц.       — Я всё никак не могу понять, вы что ли ревнуете её ко мне? — прямо высказал своё предположение Амэнтиус.       Ему доводилось слышать, что существует такая вещь, как «дружеская» ревность, но чтобы та достигала таких невообразимых высот… Казалось, будто поклонение девушек «деве» было даже сильнее, чем её матери, что не могло не удивлять.       — Да кто ты такая, чтобы «ревновать» к тебе?! — не сдержавшись, пронзительно взвизгнула другая девушка. Её лицо стало буквально бордовым, и не было понятно было ли то по причине охватившего её смущения или же гнева. И то, и другое в тот момент имело право на существование.       — Спрашиваете, кто я такая? — недоумённо похлопала девчушка своими длинными ресницами. — Я самая близкая подруга «девы», — искренне произнесла та, тем самым вызвав на лицах у остальных негодование. Глядя на их вытаращенные глаза, Амэнтиусу стало смешно.       В тот момент он и не подозревал, что его «небольшая шутка» послужит сигналом к тому, что девушки с кулаками набросятся на него.