Облепиховый чай

      Амэнтиус даже в лучшие свои годы не входил в первую сотню лучших бойцов мира. Впрочем, чего уж тут — ему и до места в первой сотне тысяч было далековато, но это всё ему и не нужно было. Сам он искренне считал, что для сражения «в авангарде» существовал Приам, который в равной степени мог знатно намять бока как одному, так и одной сотне противников, не нуждаясь при этом ни в чьей помощи. Сам же Тэу… Ему нравилось нести бремя бытия «дополнительной помощью, которой никто никогда и не подумает воспользоваться, поскольку помощи с него — кот наплакал». Пусть это и звучало немного грубовато, но зато вполне честно и, что главное, сам он был полностью согласен с данным определением.       С учётом всего этого было нетрудно представить потрясение, с которым столкнулся Тэу, когда он стал непосредственным участником самой обыкновенной драки. И нет бы то была пьяная драка в таверне, это больше соответствовало репутации Князя Празднества и Распутства, но в тот момент его дела обстояли гораздо сложнее: он оказался вынужден стоически принимать яростные удары от обезумевших женщин. Пожалуй, если бы на их месте было такое же количество мужчин, то он… Нет, даже в таком случае Тэу не воспользовался бы грубой силой, поскольку той у него просто не было. Вместо этого он предпочёл бы как можно скорее удрать с места, где намечалась конфронтация, но этот, с его точки зрения, совершенно не имеющий недочётов способ избежать драки в этой ситуации был не релевантен: стоит ему переместиться, как о его присутствии на территории храма тут же станет известно Фете. Таким образом, вариант с побегом отпадал сам собой, оттого он и оказался вынужден остаться в окружении враждебно настроенных к нему дам, которые всеми силами выражали ему своё яростное желание собственными ногтями выцарапать ему глаза.       Конечно, Тэу не собирался молча сносить сие позорное избиение. Обладая по определению подвешенным языком, он не раз и не два предпринимал попытки уговорить их остановиться. Они хотя бы понимают, что всей своей гурьбой набросились на совсем ещё юную слабую девушку? Им совсем-совсем не стыдно? А если Владычица прознает об этом? Тогда им не позволят остаться в храме, и свою «деву» они точно больше никогда не увидят! Амэнтиус всячески пытался втолковать им, по своей сути, разумные вещи, однако, увы, предыдущая его фраза, казалось, сумела высвободить жаждущих крови демонов, долгое время дремавших в их сердцах. Что бы он им ни говорил, все его слова благополучно прошли бы мимо их ушей.       — Да что я всем вам сделала?! — поняв бесполезность собственной затеи, прокричал тот, в этот момент случайно приметив фигуру, стоявшую неподалёку от них.       Стоя в тени деревьев, Фай молча смотрел на происходящее. Его взгляд задумчиво бродил от одной девушки к другой, отпечатывая их лица в своей памяти. Тогда, когда их лица оказались им тщательнейшим образом запомнены, он встретился взглядом с самой Тэйей. Неужели Князь ничего им так и не сделает? Разве ему совсем-совсем не больно? Нет, навряд ли. Но тогда почему он продолжает это всё терпеть? В отличие от самого Файя тот волен в любой момент покинуть это место, так почему же не сделает это? Может… Может ли быть такое, что он захотел остаться в храме подольше? Ради… Ради него? Этот вопрос постепенно занял все его мысли, отчего он невольно улыбнулся.       Облик «прекрасной девы», улыбавшейся при виде его избиения, вызвал целый табун мурашек, пробежавший по спине Тэу.       — Сильно больно?       Не прошло и мгновения, как распалившиеся последовательницы Феты исчезли. Амэнтиус ощутил, как его с осторожностью, но в то же время уверенно прижимают к себе. Ладони «девы» невесомо пробежали по его рукам, и Князь тут же ощутил действие исцеляющих заклинаний, благодаря которым его раны вскоре зажили, а боль утихла. Перемены в его окружении оказались столь резкими, что Тэу не смог понять, в какой момент это всё произошло. Его сердце до сих пор продолжало бешено биться, и сердце девушки, что удивительно, билось ему в такт. Это совершенно не увязывалось у него в голове с тем, как она буквально только что стояла и молча наблюдала за действиями последовательниц своей матери.       — …Ты стояла и смотрела на то, как они меня бьют, — тихо пробормотала девчушка.       Фай, уткнувшись носом в чужие волосы, задумчиво посмотрел перед собой. Неужто эти слова были произнесены ему в вину? За то, что он не бросился на помощь взрослому мужчине, на которого напали из-за его же дерзких слов? Что же, он даже не будет начинать с этим спорить, с готовностью отплатив ему по всем своим «долгам». Возможно, даже с лихвой.       — Изначально я собиралась остановить их гораздо раньше, но твои слова… Твои слова, знаешь ли, вогнали меня в ступор, моя «лучшая подруга», — понизив голос, протянула «дева» последние слова.       Амэнтиус явственно ощутил улыбку в её голосе. Эта женщина и правда была для него «роковой». Он совершенно не понимал, чего та желала, но это волновало его не так уж и долго. События этого дня развивались столь стремительно, что недавняя встреча с теми «дружелюбными» девушками показалась ему чем-то безумно далёким, а то, что происходило в голове у «прекрасной девы», касалось, в первую очередь, только саму «деву».       — Неужели ты не хочешь быть моей «лучшей подругой»? — подняв на ту взгляд, задал встречный вопрос Амэнтиус.       Их взгляды встретились, а лица оказались столь близки, как никогда прежде не бывали, но никого из них это, казалось, совсем не волновало. Амэнтиус, для которого само существования смущения в его жизни уже давно утратило всякий смысл, принялся внимательно разглядывать лицо девушки: слегка прикрытые серо-голубые глаза в обрамлении светлых ресниц, лёгкий изгиб губ, за внешней нежностью улыбки которых скрывалось нечто непостижимое, но в то же время невероятно желаемое. Ещё никогда прежде Князю не приходилось так усердно сдерживать свои желания, но те были гораздо сильнее его слабых потугов. К тому же, устремлённый на него взгляд Файя будто бы намеренно подначивал его, в немом недоумении вопрошая: «Чего же ты ждёшь?»       Впрочем, на деле то были лишь его фантазии. В действительности мысли «прекрасной девы» были всецело заняты вопросом, который тот ему задал прежде. Увы, но у Файя не могло быть никого, кого можно было бы назвать «своим другом». Эту несравненную роскошь мог позволить себе человек, способный довериться кому-то, однако он себя к этим людям причислить не мог. Собственно говоря, в том бесконечном одиночестве, в которое он был насильно помещён с самого своего рождения, казалось, и вовсе не было места для чего-то столь… Щедрого?       Да, образование какой-либо связи с другим человеком требовало обмена: своими интересами, привычками или секретами. Но Фай не мог, да и не был готов пойти на это. Да, его проблема была не только в невозможности довериться. В какой-то момент ему начало казаться, что если он, тот, у кого ничего, кроме него самого, не было, поделится с кем-то другим частичкой своей маленькой души, то его обязательно обманут: украдут этот «кусочек» и без зазрения совести сбегут. А раз так, то что от него, по итогу, тогда останется? Нет, делиться слишком тяжело и опасно. Куда легче самому забирать. Забирать то, что тебе по своему желанию столь щедро предлагают.       В то мгновение, когда этот человек согласился проводить с ним время, а также назвал себя его «лучшей подругой», он сам подписал себе «приговор», добровольно предложив ему себя и тем самым став «его» человеком. А раз так, то ему теперь от него было не уйти. Никогда.       С мыслью об этом Фай улыбнулся чуть шире и опустил руку на щеку девчушки, после чего слегка потёр её. Собственно говоря, его познания во врачевании нельзя было назвать глубокими: лишь несколько простеньких заклинаний, которые ему удалось вскользь ухватить, но и их оказалось достаточно, чтобы облегчить страдания Князя. Всё же какими бы отчаянными ни были нападавшие девушки, однако силёнок у них было не то, чтобы особо много. Пусть Амэнтиус старательно делал вид, всячески демонстрируя ему как сильно ему больно, однако навряд ли последовательницы Феты нанесли ему сколько-нибудь серьёзные раны. А если и нанесли, то им же, по итогу, и хуже, ведь «прекрасная дева» запомнила каждую из них.       В это же время Амэнтиус ощутил, как сладостное томление в его сердце начало постепенно усиливаться, распространяясь, казалось, по всему его телу. Пальцы девушки были тёплыми, в то время как от мест, которых те касались, расходилась освежающая прохлада. Этот контраст будоражил. Силы, которые Князь прикладывал, чтобы удерживать себя, стали понемногу иссекать, или же он сам умышленно ослабил удерживающие его «скрепы». Если так подумать, то перед ним находилась красивая молодая девушка, и то, что она являлась дочерью Феты хоть и было не сказать, чтобы приятно, но и не критично. Всего один раз. Никто из них не останется в накладе.       — А ты сама… Ты сам точно хочешь быть моим «другом»? — приподняла «дева» брови и слегка наклонила голову к плечу.       Улыбка Тэу стала немного шире, чем прежде. Кажется, его всё-таки облапошили, когда сказали, что «их истинные личности всё ещё неизвестны собеседнику». «Прекрасная дева», по меньшей мере, знала, что перед ней находилась не девушка, а раз так, то все двусмысленные ситуации, в которые они попадали, вероятно, являлись умышленными. Стоило этой мысли промелькнуть в его голове, как все прикладываемые им усилия вмиг показались ему бессмысленными. «Дева», вероятно, желала того же, так кто же он такой, чтобы отказать ей?       — …Ох, это такая огромная честь, когда сам Князь предлагает тебе свою дружбу, — развеивая его последние сомнения, немногим позже заговорила «дева». — Но что делают «лучшие друзья»? Я, если честно, мало в это смыслю. Может, они пьют друг у друга чай в гостях? Рассказывают о том, что произошло в их жизни за время их вынужденной разлуки? Увы, но ты и сам понимаешь, что моя заботливая матушка не позволит тебе заглянуть к нам в храм на чай. К тому же, течение моей жизни по определению слишком размеренно и однообразно, чтобы каждый раз делиться её подробностями. Что же, раз так, то, боюсь, что у нас не получится быть «лучшими друзьями», — покачала та головой.       — И правда. Кажется, у нас возникли непредвиденные сложности. Ни друзьями, ни уж тем более «лучшими» у нас быть не получится… — голос Амэнтиуса начал постепенно становиться всё ниже и ниже, в то время как сам он — неуклонно увеличиваться в размерах. Не прошло и нескольких мгновений, и вот уже не девушка возвышалась над ним, а сам он без видимых усилий удерживал её в своих объятиях.       Фай неотрывно наблюдал за изменениями, происходившими с мужчиной. Тот оказался больше и крепче, чем он сам, что, собственно говоря, не было чем-то удивительным. Сыну Феты просто не в кого быть столько же высоким: оба его родителя не отличались исполинским ростом. К тому же, зелье, которое он принимал, исправно «исправляло» его фигуру, делая ту более женственной, а его самого — миниатюрнее. Впрочем, не сказать, чтобы подобная «расстановка сил» его расстроила. Ему было приятно ощутить на плечах чужие объятия. Тепло, шедшее от другого тела, не столько согревало его самого, сколько распаляло его жадность. Это человек и правда теперь «его».       — Ох, экая оказия. И как же мы с тобой тогда поступим? — невозмутимо произнесла «дева», руками вцепившись в его одежду. Тэу, который являлся тем ещё болтуном, однако знал, когда действия говорят вернее слов, а когда — и вовсе бывают лишними, поэтому сразу начал действовать.       Распахнув глаза, Фай внимательно наблюдал за тем, как лицо мужчины медленно начало приближаться к нему. Его мысли во много крат ускорили свой ход, из-за чего движения Князя, казалось, замедлились ещё больше. Отчего-то Файю стало немного страшно, но чего он мог испугаться? Гнева матери? Было уже слишком поздно бояться этого, ведь сделанного не воротишь. Нет, он боялся совсем не её.       Это была странная, но в то же время понятная ему реакция на близость с другим человеком. Прожив так много лет на свете, он никогда прежде не ощущал ничего хотя бы отдалённо похожего на тот трепет, что поднялся в его душе, стоило ему понять, к чему именно всё в этот момент шло. Нет, не шло, буквально летело, сбивая его самого с ног. Страх немедленно обратился волнением, на место которого пришло нетерпение. Так мало времени, так велики его чувства, его желания. Их просто невозможно было уместить в те недолгие мгновения, которые у них оставались, но он обязан был передать хотя бы часть от того, что он испытывал, Князю. Тогда тому, может, станет ясно, на что он сам себя обрёк.       Амэнтиус самую малость удивился, когда «дева» резко приподнялась на носочки и сама первой поцеловала его. Впрочем, целовалась та неумело, у неё явно не доставало опыта. Зато его с лихвой хватало мужчине, который с готовностью решил выступить в качестве её «наставника».       Как известно, «прекрасная дева Файон» обладала целым множеством различных талантов, включавших в себя, вероятно, и способность к быстрому обучению, поскольку та довольно скоро разобралась что к чему, после чего без зазрения совести вновь перехватила у Амэнтиуса инициативу. Случайный прохожий, окажись тот неподалёку, никогда в жизни не поверил бы, что ему довелось стать вынужденным свидетелем картины именно что «совращения юной девушки». Та, казалось, была не то, чтобы не против, именно она являлась главным инициатором процесса «совращения».       Ни на мгновение не прерывая поцелуй, Тэу мысленно усмехнулся из-за посетивших его голову мыслей, после чего, подхватив девушку под бёдра, вместе с ней скорым шагом направился в сторону беседки, коих по всему саду было разбросано несчётное количество. Потеряв опору под ногами, девушка тут же прижалась к мужчине всем телом, с силой вцепившись руками в его плечи. Поцелуй, казалось, в то мгновение углубился ещё больше. Файя переполняли ощущения, вместо него решившие, что всякие размышления сейчас бессмысленны. Нужно хватать, сжимать, кусать, впиваться ногтями в чужие плечи, но даже этого было будто бы недостаточно. Ему всё ещё было необходимо нечто большее, чтобы поделиться с тем бурей, что охватила всё его нутро. Мало, ему этого слишком мало…       Дыхание также начало казаться Файю чем-то второстепенным, без чего он вполне мог справиться. По этой причине его лицо сильно раскраснелось, а в голове загудело. Только в это мгновение он понял, что всё это время дышал едва ли не через раз, что в глазах другого наверняка выглядело забавно.       Впрочем, было Амэнтиусу смешно в тот момент или нет понять было сложно, куда более однозначной была его реакция на их поцелуй. Особенно отчётливо Фай её почувствовал, когда Князь со вздохом опустился на каменную скамейку в беседке. Оседлав мужчину, «прекрасная дева» неожиданно замерла, широко распахнув глаза. Тэу, подумав совсем не о том, о чём подумал в тот момент Фай, усмехнулся, положив руку на бедро «девы» и с отчётливо читающимся на лице намерением сжал ткань её платья. «Прекрасная дева», однако, прервала поцелуй и тут же сделала глубокий вдох, после чего уткнулась лбом в его плечо, пытаясь, вероятно, восстановить сбившееся дыхание.       Амэнтиус с улыбкой посмотрел на неё. И ведь как бы она ни пыталась притвориться «умудрённой опытом девицей», на самом деле та являлась девушкой, которая всю свою жизнь провела, словно принцесса из сказок, за высокими стенами своего «родового замка». А он был мерзавцем, который украл первый поцелуй этой «прекрасной принцессы».       — Я… я… — тем временем невнятно пробормотала она.       — Что «ты»? — помогая убрать светлые волосы, что во время поцелуя прилипли к её лицу, невольно смягчившимся голосом поинтересовался Амэнтиус.       Её лицо раскраснелось, а глаза блестели от скопившихся в уголках слёз — вкупе всё это представляло из себя столь завораживающее зрелище, что он просто не находил в себе сил оторвать от неё взгляд. И чего, спрашивается, он всё это время ждал у моря погоды? Боялся гнева её матери? Так и пусть злится, страшнее Пэвэти той ни в жизнь не стать, да и с праведным гневом матерей ему уже приходилось сталкиваться. Эх, столько времени только зря потратил…       — …Я хочу тебя, — далеко не с первой попытки, но всё-таки смогла, казалось, произнести та свою фразу целиком. — «Я хочу обладать тобой. Целиком и полностью. Без остатка. Хочу, чтобы ты всегда был только моим. Всегда. Всегда. Всегда», — в то же время проносились мысли в его голове.       Фай никогда и не подозревал о том, насколько велика в нём жадность. Вероятно, причиной этому являлось то, что никогда прежде он не имел ничего по-настоящему «своего». Как только это «своё» появилось, он тут же вцепился в него руками и ногами, не собираясь делиться этим ни с кем прежде. Ха, ему по наивности «дали палец», и теперь он стремился не просто откусить всю руку, а проглотить целого человека. Правда, в этот раз ему не удастся осуществить своё намерение, но ничего страшного. Фай так долго купался в своём одиночестве, что подождать ещё совсем немного не казалось для него невыполнимой задачей.       — Так что нам мешает? — будто услышав его мысли, поинтересовался Тэу. Его низкий смех прозвучал прямо над ухом Файя, отчего по всему его телу пробежал целый табун нетерпеливых мурашек, которых ему не так легко далось усмирить.       Отпрянув от его плеча, Фай выпрямился и обхватил лицо мужчины руками. Именно в этот момент ему захотелось повнимательнее рассмотреть его лицо, чтобы отпечатать каждую мельчайшую черту в своей памяти. Как бы ему хотелось, чтобы у них было больше времени. Тогда бы он точно постарался бы узнать этого мужчину во всех подробностях: начиная от его любимых блюд и заканчивая каждой родинкой на его теле, — но этому всему, увы, не суждено было в ближайшее время случиться, поскольку…       — …Ну право слово, ты у меня такой глупенький… Но ничего, в нашей паре обязанность думать я возьму на себя, — невнятно пробормотала девушка, тем самым вызвав у Князя, который в силу своего положения всё смог прекрасно расслышать, некоторое недоумение. — Нам мешает моя матушка, которая почувствовала твоё присутствие, мой Князь…       — Файон! — раздался громогласный женский голос прямо из-за спины девушки.       В тот момент перед взором Владычицы Плодородия и Семейного счастья в живую предстал, вероятно, один из самых страшных её кошмаров. Её единственная дочь, наивная невинная дева, буквально сидела верхом на самом отвратительном из мужчин, которых только можно было себе представить. Платье «девы» до неприличия задрано, а покрасневшие губы не оставляли ни единого сомнения в том, чем именно они вплоть до этого момента вдвоём занимались. По искривлённому в гневе лицу Феты сразу стало предельно ясно, что она с большой радостью придушила бы их обоих: не только отвратительного «совратителя», но и очень даже виновную «жертву», — собственными руками, да только свидетелей у этих событий было слишком много — вместе с Владычицей к беседке прибыли ещё несколько её приближённых последовательниц, защитниц храма.       — Что ты… Да как ты… Доченька, милая, объясни своей матушке, что здесь всё-таки происходит. Нет, лучше сначала отойди от… — Фете понадобилось очень много сил, чтобы в тот момент не выругаться. — …От него, после этого мы всё с тобой обсудим. Договорились?       — Не-хо-чу, — запрокинув голову, нараспев протянула «прекрасная дева», вызвав у Феты, привыкшей тому, что в последнее время этот ребёнок беспрекословно слушался её, не просто удивление, а самый настоящий шок.       — …Файон, доченька, послушай свою мать и отойди от него, — выдохнув, нежным голосом повторила та свою просьбу. Впрочем, было заметно, что вся эта «нежность» буквально трещала по швам, пропуская через разрывы присущие Владычице истеричные нотки. Женщина с такой силой сжала руки в кулаки, что её ногти плавно вошли в кожу её ладоней.       — Хватит, я устал. Прекрати меня уже так называть, — выпрямившись, Фай прислонился лбом к груди Князя, чувствуя, как от напряжения окаменело его тело. Бедный-бедный Амэнтиус.       Улыбка «прекрасной девы» стала ещё самую малость шире. Фай понимал, что тот отчётливо расслышал каждое произнесённое им слово и теперь, вероятнее всего, судорожно пытался их обдумать. Промелькнуло ли в его мыслях предположение, что он просто ослышался? Наверняка, но разум тут же опровергнул бы его, ведь они находились так близко друг к другу. Нет, он всё расслышал правильно, осталось только понять, как с услышанным поступить. Но думать было особенно-то и не о чём, правда была сказана Файем буквально тому в лицо.       Это был величайший жест доверия, который должен был связать их до скончания веков. И ему было всё равно, что об этом думали остальные, включая, вероятно, даже самого Амэнтиуса.       — Меня и правда зовут «Фай», — еле слышно, но как никогда отчётливо произнёс тот, приблизившись к уху Амэнтиуса. Его тихий вкрадчивый голос оплетал Князя прочнее всякой верёвки. Тэу ощущал это, но ещё не мог в полной мере осознать это. — Я единственный сын Владычицы Плодородия и Семейного счастья и Владыки Порядка. Ты даже представить себе не можешь, насколько приятно мне с тобой познакомиться, Князь Амэнтиус, — представился тот, после чего, усмехнувшись, оставил на его шее короткий поцелуй.       Увиденное ею «бесстыдство», инициатором которого внезапно оказалась её «невинная доченька», настолько поразило Фету, что та на мгновение замерла, обратившись собственной же статуей. Но стоило этому короткому мгновению подойти к своему концу, как началось то, чего с самого начала так опасался Фай. Фета всё-таки являлась не только его матерью, но и могущественной Владычицей, так что ей не составило особого труда уже в следующий миг очутиться в беседке и, буквально вырвав своего ребёнка из объятий мужчины, вместе с ним вернуться в изначальную точку. Фай, потеряв опору под ногами, с шумом опустился на землю. Тут же собравшись подняться на ноги, он дёрнул на себя руку, попытавшись высвободиться из захвата женщины, но немедленно получил звонкую пощёчину от матери. Широко распахнув глаза, Фай остановил на той взгляд, ощущая, как горит его щека, а рука, казалось, трещит от силы её захвата. Однако, сама Владычица не одарила его ни единым взглядом.       В саду раздался звонкий женский голос, который, казалось, был способен сотрясти небеса:       — Ублюдок! — глядя на Князя, закричала та. — Да как ты только посмел совратить мою единственную дочь?! — Фай поражённо уставился на ту. Его совратили? Ха, вот, значит, какую тактику она предпочла избрать. — Мою единственную кровиночку, мою «прекрасную деву» и этот мерзкий отброс… Если ты решил, что тебе за это ничего не будет, то ты очень сильно ошибаешься. Я ведь тебя своими собственными руками удавлю!       Начав, Фета, казалось, ни на мгновение не прекращала угрожать Амэнтиусу, в то же время, однако, не приступая непосредственно к «вершению правосудия». Вероятно, ей мешало приступить к этому праведному делу то, что у неё всё ещё были заняты руки, ведь она продолжала крепко держать Файя за предплечье. Со стороны могло показаться, будто та опасалась того, что он посмеет вырваться и исчезнуть на пару с этим «ублюдком». Отпустить Князя хоть и было неприятно, но удержать «дочь» в саду стало для неё первостепенной задачей.       И среди всех этих злобных проклятий находился Амэнтиус, руки которого, что только что обнимали «девушку», медленно опустились на колени. Его, собственно говоря, совершенно не волновало то, девушку он только что целовал или юношу. Скорее, сам факт произошедшего его поразил до глубины души. С опозданием до него дошло: у Феты, получается, всё это время была не дочь, а сын? Файон вовсе не «Файон», а, и правда, «Фай»?! В голове у него всё смешалось, однако его инстинкт самосохранения продолжал исправно работать на благо своего хозяина, и только благодаря ему тому удалось вовремя исчезнуть, не попав под удар стражниц Владычицы, решивших наконец нанести свой удар.       Фай, наблюдавший за ним, убедился, что тот наконец-то соизволил спасти свою задницу, после чего облегчённо выдохнул. В этот момент в его сердце, однако, что-то неприятно кольнуло, но вскоре ему удалось себя успокоить. Это разлука продлится не так уж и долго. Он постарается приложить к этому все свои усилия. ***       Если так подумать, то каждая его ссора с матерью и правда развивалась примерно по одному и тому же сценарию: стоит ему хотя бы слово сказать супротив её криков и упрёков, как Фета немедленно переходит к тихим всхлипываниям, из грозной Владычицы становясь заслуживавшей лишь искреннего сочувствия женщиной. Поразительно, но даже в этот, казалось бы, из ряда вон выходящий случай она предпочла не изменять себе. Помимо той, одной единственной пощёчины она более не посмела поднять на него руку. И даже этот гневный жест, как могло показаться, вместо удовлетворения вызвал у женщины лишь какое-то необъяснимое сожаление. Конечно же, оно никоем образом не было связано с тем, что она ударила своего ребёнка, вовсе нет. Скорее, не последнюю роль в этом сыграла его схожесть с отцом. Единожды не сдержавшись и выплеснув свои чувства наружу, Фета, придя в себя, ужаснулась тому, что совершила: подумать только, своими действиями она посмела испортить черты, принадлежавшие её единственно любимому человеку.       Охватившее её сожаление сделало всхлипы женщины чуть более естественными, чем обычно, но именно в этот раз вся её актёрская игра так и не смогла достичь своего единственного зрителя. Вместо того, чтобы вновь переступить через себя и броситься к ней, бормоча вперемешку слова извинений и утешения, Фай криво усмехнулся и, развернувшись, размеренным шагом направился к туалетному столику. Каждый удар каблуков его туфель сопровождался тихим всхлипом матери, но тот будто бы не слышал её плач. В этот раз куда больше её очередного представления его заинтересовало то, что он увидел в отражении зеркала.       Прежде Фай никогда особенно не разглядывал своё отражение, потому как не принимал его в качестве действительно «своего» отражения. Безусловно, очаровательная молодая девушка, которая, нежно улыбнувшись, смотрела прямо ему в глаза, как тот считал раньше, не имела совершенно ничего общего с ним самим, однако события сегодняшнего вечера неожиданно объединили их в единое целое. Фай чувствовал, что блестевшие от удовлетворения светлые глаза, как и покрасневшие от поцелуев слегка приоткрытые губы, принадлежали никому иному, как ему самому. Его отражение словно являлось немым свидетелем этого дня, безусловным подтверждением того, что произошедшее в саду не было ни плодом его разыгравшейся фантазии, ни уж тем более сном. Именно по этой причине он впервые за всю свою жизнь смотрел на своё отражение с искренней улыбкой.       Что же, просыпаясь утром, Фай и подозревать не мог, чем, по итогу, окончится этот день. И… Пусть появление матери несколько подпортило его впечатление от своего первого в жизни поцелуя, однако, даже так это был самый счастливый день в его жизни.       — Ты, глупая девчонка… — сжав зубы, прошипела Фета, заметив, что на этот раз её уловки оказались безуспешны: Фай совершенно не обращал на неё внимание. Вместо этого он сел за туалетный столик и с глупой «влюблённой» улыбкой на лице принялся старательно расчёсывать свои волосы, и на миг не подумав о том, чтобы раскаяться из-за произошедшего.       — Матушка, давайте хотя бы, будучи за закрытыми дверьми, не будем продолжать разыгрывать это глупое представление, ведь мы оба знаем правду. Даже если я и «глупый», то вовсе не «девчонка», а тогда уж «мальчишка», — коротко хохотнув, поправил тот её.       Фета, крепко сжав ткань своего платья ладонями, подняла взгляд и пристально посмотрела на него. В её глазах всё ещё продолжали стоять кристально чистые слёзы несправедливо обиженной своим чадом матери, но теперь чувства в них были необычайно острыми и холодными — такими же, какой на самом деле и являлась Владычица Семейного счастья. Она и правда была великолепной актрисой, которая годами оттачивала своё мастерство как на Файе, так и на его отце. Если второй мало поддавался её игре, то её единственный ребёнок в течение долгих лет являлся ещё и её самым верным зрителем, который пусть и понимал, что та не была с ним искренней, но всё равно исправно продолжал поддаваться ей.       После стольких лет, вероятно, было особенно неприятно осознать, что от неё действительно могут отвернуться. А всё благодаря тому, что у Файя наконец-то появилось что-то «своё», точнее, кто-то, пусть этот «кто-то» сам этого ещё до конца не осознавал. Впрочем, ничего страшного. Им повезло от рождения являться обладателями бесконечно длинной жизни, так что у Амэнтиуса было в запасе ещё много времени, чтобы в полной мере осознать, как ему повезло. Возможно, даже «смириться» с этим.       — Ты не просто глупый, ты идиот, — ворвался в поток его мыслей холодный голос Феты. Фай слегка приподнял от удивления брови. Было по-настоящему необычно услышать нечто подобное от своей матери, которая буквально каждое мгновение настойчиво твердила ему о том, что он никто иная, как «прекрасная дева Файон». — Амэнтиус вовсе не сказочный принц на белом коне. Он не прискакал к тебе из далёких стран, чтобы торжественно попросить у тебя руку и сердце, взамен искренне пообещав всю свою жизнь оставаться одному лишь тебе верным. Он был и всегда будет обыкновенным ублюдком, который падок на симпатичные мордашки. Дай угадать, он ведь в тот момент впервые узнал твою тайну? А раз так, то он даже не подозревал, с кем всё это время развлекался. Да это его и не особенно-то и интересовало, ведь ему просто приглянулось очаровательное личико «прекрасной девы Файон». Думаешь, ты ему сколько-нибудь интересен как человек? О нет, это точно не про него. Единственное, на что он способен, так это удовлетворение своих собственных желаний. Помяни моё слово, не появись я, он бы переспал с тобой и скрылся, только бы его и видели. Пока ты бы вздыхал по нему, он нашёл бы себе другую «дурочку» и счастливо развлекался бы с ней, даже и не вспоминая о тебе. Фай, ни ты первый, ни ты последний наивный дурачок, который попадается в его сети. Радуйся, что я пришла вовремя и непоправимое не произошло.       — …Возможно, я и правда, как матушка говорит, идиот, — слегка пожал плечами Фай, сделав вид, что его мало тронули её слова, хотя на деле всё обстояло несколько иначе. — Но даже так, я упёртый и невероятно упрямый идиот, который так или иначе, но обязательно достигнет своей цели. Потому что вы, матушка, своим примером вырастили из меня очень жадного человека, — посмотрев на ту через отражение зеркала, произнёс тот.       Отложив расчёску в сторону, Фай отвлечённо подумал о том, что как только он покинет храм, то первым делом наконец-то отрежет эти опостылевшие ему длинные волосы. Да, он покинет храм, ведь теперь у него на примете было место, в которое он мог заявиться. Конечно, не прямо сейчас, но в будущем. Как только ему подвернётся удачный случай. Мысли о будущем грели его сердце, стирая неприятное послевкусие, оставшееся после слов матери. Может, это и была правда, но в его силах было изменить эту «правду». Кнутом или же пряником, а лучше — ими двумя одновременно, потому что в случае Князя Празднества и Распутства что-то одно действовало бы не так успешно.       — Я запрещаю тебе покидать пределы своей комнаты, — словно уловив направление его мыслей, твёрдо сказала Фета, поднявшись со своего места. — Предупреждаю сразу: на окна и двери я наложу защитные заклинания, а также поставлю своих верных последовательниц из числа воительниц. Побудешь немного в одиночестве и хорошенько обдумаешь своё поведение. Чуть позже мы поговорим с тобой обо всём этом снова. Надеюсь, что к следующему нашему разговору ты поймёшь, насколько глупыми были твои действия.       — Матушка, — улыбнувшись немного шире, тот, сложив руки на колени, обернулся к ней, — подумать только, вы наказываете меня, словно преступника какого-то. Буквально сажаете в одиночную камеру, благо, условия тут получше, — раздался его тихий непродолжительный смех, который, впрочем, довольно резко оборвался. Вперев в свою мать взгляд, Фай, как никогда прежде серьёзно, спросил у той, — Вы действительно считаете, что одиночество подорвёт мою решительность? К сожалению, тут вы ошибаетесь. Ваши действия возымеют обратный эффект, только ещё больше укрепив мою уверенность в собственном решение. А знаете почему? Потому что одиночество является его «ядром», отправной точкой, побудившей меня к этому шагу. Ну да ладно, вам ведь это неинтересно, — покачал Фай головой, после чего вновь одарил ту мягкой, но совершенно бесчувственной полуулыбкой. — Как вы решили, то пусть так оно и будет. Ступайте. Наверняка ваш сегодняшний вечер полон дел. К примеру, вам необходимо срочно вернуться в свой кабинет и написать пару десятков гневных писем моему отцу? Поведать ему историю так, как это будет выгодно вам. А потом повторить всё то же самое, но в более сухой манере для уважаемого Владыки Справедливости. Без участия дяди Мата в этом деле уж никак не обойтись.       — Ах ты… — прошипела Фета, с силой сжав руку в кулак.       Владычица подошла к нему и почти было замахнулась, но, встретившись с его невозмутимым взглядом, в последнее мгновение остановилась. Резко развернувшись, она скорым шагом покинула его спальню, напоследок с силой захлопнув за собой дверь. Фай, не сдержавшись, рассмеялся ей вслед. Он ведь оказался абсолютно прав, с точностью предсказав план её дальнейших действий, оттого ей оказалось просто нечего ему ответить.       В кои-то веки получив отличный повод для того, чтобы написать Перту, а то и завязать с тем целую переписку, она не могла не воспользоваться свалившимся к ней не иначе как с неба шансом. Обращение к Мату, в свою очередь, являлось своеобразным «превентивным ударом», направленным против Амэнтиуса, с целью предупредить распространения сведений об истинной личности «прекрасной девы Файон». Так, в этот день появился четвёртый человек, который, как она думала, помимо неё, Величайшего и самого Файя, знал секрет юноши. Фета не могла это так просто оставить. ***       Это и правда в кокой-то степени можно было считать «одиночной камерой»: двери и окна были намертво заперты мощными заклинаниями, не позволявшими никому постороннему входить внутрь. Происхождение Файя делало его свободным от необходимости в еде и воде, поэтому их юноше не доставляли, тем самым предупреждая его контакт с внешним миром и дополнительно усиливая давление, оказываемое на него тишиной. Единственным человеком, которого Фай видел в эти дни, была его мать, но и та не обмолвилась с ним и словом, в каждое своё появление лишь молча ставя перед сыном стакан с зельем. Впрочем, тот тоже не особо стремился к беседе с ней, терпеливо дожидаясь наступление конца месяца. Тогда у него должна была произойти встреча с человеком, которому, вопреки всем усилиям его матери, не составило особого труда незаметно обойти все её заклинания.       Однажды вечером Фай просто ощутил, что помимо него самого в его «уютной камере» появился кто-то ещё. Спокойно подняв взгляд, он практически сразу столкнулся взглядом со своим отцом.       Перт, кажется, всегда был очень занят, отчего во время их встреч чаще всего выглядел уставшим, однако вне зависимости от своей занятости, тот в конце каждого месяца обязательно навещал своего единственного сына. Во время их встреч он, вроде бы, даже с искренним интересом расспрашивал его об его делах и не менее внимательно выслушивал его ответы.       Файю же, безусловно, было приятно даже такое редкое, но всё же внимание со стороны своего отца, однако он никогда не тешил себя особыми надеждами на его счёт. Может, Перт и испытывал к своему сыну какие-то отеческие чувства, но те были невероятно слабы, позволяя тому ограничиваться на одних только ежемесячных встречах. Что же побудило Файя так считать? А то, что за столько лет его «любимый отец» так ни разу обстоятельно и не поговорил с матерью своего единственного ребёнка о том, что эта самая «мать» творит по отношению к их общему сыну. Его действительно мало волновала судьба Файя, но юноша не печалился по этому поводу. Он и сам ждал эту встречу вовсе не потому, что соскучился по отцу.       В тот день Величайший выглядел как-то по-особенному устало, что не было заметно по его лицу, но отчётливо читалось по глазам:       — Надеюсь, хотя бы ты дашь мне внятное объяснение на тему того, что произошло между тобой и Князем Амэнтиусом? — беззвучно опустившись в мягкое кресло, Перт сел напротив сына, внимательно посмотрев на того.       Его отец всегда и со всеми был одинаково вежлив. Его лица, казалось, никогда не покидала мягкая полуулыбка, делавшая его облик как-то по-особенному располагающим. Но порой его истинные чувства проникали за ту прочную маску, что с годами намертво приклеилась к его лицу. Глаза, что лучились заботой и участием, холодели, приобретая «острый», словно сталь, оттенок. Вкупе со всё той же мягкой полуулыбкой это выглядело неправильно, неестественно, и оттого особенно страшно. Именно этот вид и предстал Файю, когда он в этот день увидел отца. Он был зол, и его злость пугала юношу гораздо больше, чем крики матери.       — …Я уверен, что последние несколько дней матушка отправила и вам, отец, и Владыке Справедливости не меньше сотни писем каждому. Ручаюсь, к вам она даже наверняка попыталась ворваться в кабинет, — резко оборвал Фай свой натужный смех, ведь ответом ему стала всё та же вежливая полуулыбка. Перту совершенно не было смешно.       — Что произошло между тобой и Князем Амэнтиусом? И действительно ли необходимы действия с моей стороны? Мне, как требует твоя мать, и правда необходимо вмешаться? — повторил тот свой вопрос. Улыбка медленно сошла с лица Файя. Опустив взгляд на собственные колени, он переплёл пальцы рук и с силой прижал друг к другу ладони.       — Поверьте, отец, между нами с Князем не произошло ничего, что заслуживало бы вашего драгоценного внимания. Моя матушка же… Вы и сами не меньше моего знакомы с её характером. Она просто решила воспользоваться этим небольшим недоразумением в качестве повода для встречи с вами, — не поднимая взгляда, заговорил тот. — Матушка… Она ведь склонна к преувеличениям, особенно, когда это ей на руку. Так и в этом случае, силясь привлечь ваше внимание, она приукрасила историю, исковеркав её до неузнаваемости. Ни вы, отец, ни уж тем более Владыка Справедливости не должны идти у неё на поводу и не предпринимать никаких действий в сторону Князя. Я… Я искренне прошу вас об этом, — Перт внимательно выслушал его, после чего задумчиво кивнул.       — Как тебе хорошо известно, близится пора весеннего собрания. С учётом всей той шумихи, которую Фета подняла за последнее время, разговор об этом рано или поздно начнётся. Если не сам по себе, так по её собственной инициативе. Именно в этот момент ты должен будешь высказать своё отношение по поводу этой ситуации. Боюсь, что в ином случае наше с Матом бездействие будет вызывать определённые вопросы, — рассказал Перт ему дальнейший план их действий. Фай кивнул, показав, что понял его.       — …Только есть одна небольшая трудность. Матушка, если можно так выразиться, посадила меня под «домашний арест». Вероятнее всего, она решит высказаться «от моего имени», дабы я сам ничего, что противоречило бы её версии развития событий, вовремя собрания не сказал, — осторожно высказался Фай.       На лице Перта отразилась задумчивость. Отведя взгляд в сторону, он в течение некоторого время молча продолжал смотреть в окно, вероятно, раздумывая над тем, как им обойти это препятствие. В один момент его брови резко сошлись, а взгляд стал ещё более хмурым, чем прежде. Фай сразу понял, что тому удалось отыскать решение возникшей проблемы, да вот только оно совершенно не обрадовало самого мужчину. Помолчав ещё немного, вероятно, проведя это время за взвешиванием всех «за» и «против», тот наконец заговорил:       — …Накануне собрания я отправлю ей прошение, в котором выражу свою обеспокоенность ситуацией, а также выскажу свою надежду о нашей с тобой встрече в дни собрания. Она не посмеет упустить такую возможность, — тяжело вздохнув, поделился тот своей идеей.       У Файя от удивления округлились глаза. Он тут же приподнялся со своего места, затараторив и оттого прозвучав куда менее почтительно, чем прежде:       — Отец, вы ведь понимаете, к чему это может привести? Матушка обязательно воспользуется случаем и заявится на встречу вместе со мной…       Фай мог честно признать, что их с отцом отношения были далеко не идеальными: их нельзя было назвать по-настоящему близкими друг другу людьми, да и многие решения отца и по сей день не были тому понятны, однако даже так ему действительно было искренне жаль Величайшего. Это же насколько страшный грех нужно было совершить, чтобы не иначе, как в качестве наказания небес, в тебя всем сердцем влюбилась такая женщина, как Фета?       Встреча отца и сына, вероятнее всего, обернётся в «сольное выступление» Владычицы Плодородия, которая, ахая и охая, начнёт причитать о том, как «ребёнку нужен отец», пусть Файя уже много лет как нельзя было таковым считать. Окончится всё обязательно очередными слезами и криками, как оно по своему обыкновению и происходило. Сам Фай волей-неволей, но уже давно привык к этому, а вот его отец сталкивался с «выступлениями» Феты заметно реже, отчего те оставляли на том куда больший след. Было невооружённым глазом видно, что те буквально высасывали из него жизненные силы, из-за чего по окончанию выслушивания монолога Феты Перт выглядел ещё более уставшим, чем обычно.       — Это вынужденный шаг, но иного выхода из ситуации мне найти не удалось, — покачал тот головой, после чего вновь посмотрел на Файя. — Есть ли у тебя ещё какие просьбы ко мне? — юноша тут же невольно сжал руку в кулак. Именно этот вопрос он с нетерпением ожидал в течение всего того времени, что провёл, будучи запертым в спальне. Обычно он ограничивался вежливым покачиванием головы, не собираясь лишний раз пользоваться щедростью отца, но в этот раз всё было иначе. В этот раз у него было что у того просить.       — Да, отец, у меня есть к вам одна просьба, — из-за неуверенности заговорив немного тише, обратился к нему Фай. Перт, который явно не ожидал этого, чуть прищурился, выразив тем самым, что внимательно его слушает. — Мне известно, что вам доступное несчётное число самых разнообразных заклинаний. Я понимаю, что моя просьба может посчитаться странной, но не могли бы вы поделиться одной крошечной частью своих безграничных знаний со мной?..       Поистине, невинный облик юноши, тихим голосом доносивший до того свою просьбу, совершенно не сочетался с его дальнейшими словами, но сама просьба неожиданно показалась Перту довольно интересной. Его извечная вежливая полуулыбка стала немного шире, приобретя невиданную юношей прежде искренность. Кивком он выразил своё согласие помочь Файю, не прося у того никаких дополнительных уточнений. Не нужно было быть пяти пядей во лбу, чтобы понять на кого именно будет направлено это своеобразное «заклинание верности». ***       Пусть Фай никогда не выражал по этому поводу особого желания, однако с самых юных лет мать ежегодно брала его вместе с собой на весеннее собрание. Будучи ещё совсем ребёнком, тогда ещё не «прекрасная дева», а «очаровательная девчушка» на этих собраниях ничем особенным не занималась. Чаще всего от неё требовалось просто сопровождать свою мать, старательно изображая собственную же статую в те моменты, когда та затевала самые настоящие скандалы у входа в кабинет Величайшего, в который ту, ясное дело, пускать отказывались. Впрочем, в этот раз дела обстояли несколько иначе — прежде немая статуя собиралась заговорить. Как и они с отцом изначально и предполагали, Фета не побоялась воспользоваться предоставленной ей возможностью и, временно освободив Файя от наказания, всё-таки взяла того с собой, благодаря чему он смог присутствовать на собрании.       Ещё задолго до того, как он с матерью вошёл в зал, Фай знал, что именно он станет «главным героем» сегодняшнего собрания. В течение нескольких месяцев его мать восклицала о том, что «случилось непоправимое» буквально на каждом углу, из-за чего у поверхностно посвящённого в эту историю человека могло сложиться ложное представление о том, что над «прекрасной девой», которую и «девой»-то теперь можно было назвать с большой натяжкой, не просто надругались, вовсе нет. «Прекрасная дева» со дня на день не иначе, как понести уже должна была, явив из своего чрева миру чудище с восемью головами, ведь от связи с Князьями только такое родиться и могло. И ведь это была лишь самая «мягкая» из сплетен, которые неотрывно сопровождали эту историю. Встречались и более «грязные» версии, описывающие непосредственно процесс «непоправимого». Содержание подобных сплетен, впрочем, даже в некотором смысле заинтересовало Файя. Подумать только, значит, и так можно? Необходимо было при случае это проверить…       — …По этой причине я и требую предать Амэнтиуса, Князя Празднества и, простите меня небеса, Распутства, суду! — с силой хлопнув по подлокотнику собственного кресла, громогласно произнесла Фета, немигающим взглядом воззрившись на Перта.       Фай с нескрываемым сочувствием во взгляде посмотрел на покрывшийся мелкими трещинами подлокотник, после чего перевёл взгляд на мать. И всё-таки та поистине поразительная женщина, раз смогла не меньше часа перебирать всё одно по одному, при этом ни разу не сбившись и не потеряв голоса. Сам он наверняка бы охрип после столь длительного говорения, но для неё это, казалось, не составляло большого труда. То, что на неё одновременно было обращено так много внимательных взглядов вовсе не смущало её, а наоборот словно придавало больше сил, и она с ещё большим жаром принималась втаптывать репутацию своей дочери в грязь. Понимала ли она, что делает? Конечно, и это её совершенно не смущало, ведь она сама во всей этой истории оставалась на правах «праведно негодующей матери, единственный ребёнок которой пострадал от рук ублюдка».       — Мне ясна ваша позиция, Владычица Фета… — спокойно произнёс Перт, но на середине своей фразы оказался перебит всё той же Фетой.       — А раз она вам ясна, Величайший, то не могли бы вы встать на защиту своей единственной, попрошу заметить, дочери и всё-таки соизволить наконец направить людей Владыки Справедливости в Сад Алых Азалий! Ублюдки, подобные Амэнтиусу, не заслуживают права и дальше продолжать спокойно ходить по земле! — вновь ударила по многострадальному подлокотнику женщина, не спуская с Перта взгляд.       Посмотрев на своего отца, Фай больше почувствовал, чем глазами увидел его желание тяжко вздохнуть и, покачав головой, прикрыть глаза ладонью, отгородившись от пылающего взгляда Феты. «Прекрасная дева» мысленно посочувствовала отцу, ведь сама она была вынуждена находиться в первых рядах и наряду с выступавшей Фетой, а то и чаще её самой оказываться под прицелом изучающих взглядов толпы. Интересно, они действительно пытались определить, носит ли он под сердцем ребёнка от Амэнтиуса? Если это так, то у Файя для них была плохая новость.       — …Но я всё-таки хотел бы выслушать мнение самой Файон по поводу данной ситуации, — после с трудом заметной заминки всё с той же интонацией закончил произносить свою фразу Перт.       Как только прозвучали последние слова Величайшего, Фета с силой сжала ладонями подлокотник, отчего тот жалобно затрещал, после чего чуть приподнялась со своего места и подалась вперёд. Воскликнув, она махом руки указала в сторону хранившей в течение всего собрание молчание дочери:       — Файон — моё несчастное наивное дитя, которое, по неопытности поверив в сладкие речи того ублюдка, пострадало от его отвратительных посягательств. Насколько нужно быть бесчувственным, чтобы просить не только вспомнить события того дня, но и обдумать их?! Разве вы не понимаете, настолько сильно ей до сих пор тяжело при одном только упоминании того дня?! И что вы имеете в виду под «её мнением»?! В этой ситуации может быть только одно мнение! — слегка притопнула та в конце, ставя твёрдую точку в конце своей «полной искреннего негодования» речи.       Фай не сдержался и слегка приподнял брови. В кои-то веки его мать оказалась права, ему действительно было сейчас тяжело, но не вспоминать события того дня, а выслушивать её крики. Подумать только, с каждым последующим словом её слова становились всё менее двусмысленными, а ложь — более наглой. Неудивительно, что о них с Амэнтиусом поползли подобного рода слухи. Тут и правда нет-нет, а и задумаешься.       — Владычица Фета, — не дрогнув под силой её напора, всё так же спокойно обратился к ней Перт. — Я могу понять ваши чувства, но в данной ситуации вы являетесь лишь… Если можно так сказать, свидетельницей произошедшего, — осторожно подобрал тот слова. — Показания свидетелей, безусловно, важны при рассмотрении дела, с этим никто спорить не будет. Также, как и с тем, что это дело в первую очередь касается не вас, а Файон. По этой причине я считаю необходимым дать ей слово.       — А я считаю, — продолжила наседать Фета, — что не стоит лишний раз заставлять Файон мучиться, вспоминая о произошедшем.       В тот момент её слова наконец-то показались странными не только самому Файю, но и всем остальным присутствовавшим на собрании Владыкам. «Заставлять Файон мучиться?» Разве не сама Фета являлась той, кто в течение столь длительного промежутка времени и с таким чувством «смаковал» в их присутствии обстоятельства произошедшего, так ещё далеко не один раз? Всё это время она отчего-то совершенно не думала о чувствах своей единственной дочери, однако теперь, когда самой Файон наконец-то решили дать слово, женщина неожиданно вспомнила, что той может быть неприятно вспоминать о событиях того дня. Это не могло не вызвать подозрений у остальных присутствовавших, что, впрочем, не особо волновало саму Фету. От чужих подозрений ей было ни горячо, ни холодно, но стоит Файю открыть рот, как она немедленно потеряет контроль над ситуацией, чему позволить случиться та ни в коем случае не могла.       — Я не считаю нужным вмешивать в эту историю Владыку Справедливости, — подняв голос, прямо высказался Фай.       Что-то подсказывало ему, что для Феты не составило бы особого труда продолжать свой странный спор с Величайшим вплоть до глубокого вечера, пока собрание не подошло бы к своему концу. В таком случае жертвы, на которые был вынужден пойти Перт, оказались бы бессмысленны, а составленный ими план отправился бы прямо коту под хвост. Фай не мог позволить этому случиться, ведь тогда Амэнтиуса действительно могли бы осудить, отправив прямиком на «церемонию передачи титула». Что осталось бы после прохождения через неё от человека, который ему принадлежал? Фай никогда не вдавался и особенно не пытался разузнать всех подробностей и обстоятельств этой церемонии, однако сама возможность того, что кто-то посторонний, пусть даже его собственный отец, прикоснётся к чему-то столь личному, как душа Амэнтиуса, вызывала у него необъяснимое раздражение. Нет, он ни за что не позволит этому случиться.       — Заявляю, что обстоятельства дела, озвученные Владычицей Фетой, несколько преувеличены, — мягко сообщил тот всем, что та порядком добавила «от себя» в эту историю.       Фета, резко развернувшись, потянулась было к нему, попытавшись схватить сына за руку, но Фай заблаговременно успел отойти от неё в сторону, из-за чего ей оставалось лишь бессильно размахивать руками.       — Этот ребёнок совершенно не понимает, о чём говорит! — прошипела Фета. — Разве ты сама не желаешь того, чтобы справедливость наконец восторжествовала? Виновный должен быть наказан!       — Но ведь в этой истории нет «виновного», — покачал тот головой, после чего обратился напрямую к Перту. — Матушка и правда является всего лишь свидетелем, который знает далеко не все обстоятельства этого дела. К тому же, то, что она, как та утверждает, видела, не имеет ничего общего с действительным положением дел.       — Тогда что на самом деле произошло с тобой в тот день? — задал ключевой вопрос Перт.       — То, что я и сказала! — ворвалась в их разговор Фета.       Атмосфера накалялась буквально на глазах. Хранившие молчание Владыки, присутствовавшие в зале, невольно затаили дыхание, с интересом наблюдая за развитием событий. Под всеобщими взглядами Владычица полностью поднялась со своего кресла и, обойдя его, двинулась в сторону дочери с явно читающимся намерением не дать сказать той и слова свыше того, что она уже успела сказать.       Сразу поняв, что та собиралась буквально заткнуть ему рот, Фай отошёл от той ещё на несколько шагов, чуть не врезавшись в стену за своей спиной. Однако в последний момент та внезапно исчезла или, если быть точнее, это сам Фай исчез, появившись прямо за спинкой кресла своего отца, будто ища у того защиты. Перт, в свою очередь, бросил себе за плечо короткий взгляд, затем, на мгновение прикрыв глаза, явно в тот момент попытавшись усмирить свои чувства, поднялся со своего места и с высоты собственного положения посмотрел на Фету. Та молча воззрилась на того в ответ, сжимая и разжимая ладони в кулаки. К сожалению, она не могла повторить за Файем и очутиться прямо перед Пертом, поэтому ей оставалось только смотреть на тех снизу вверх.       — Владычица Фета, попрошу вас сохранять порядок, — всё также спокойно произнёс тот, однако теперь это было спокойствие совершенно иного рода. Пронзающий холод на мгновение занял место привычных всем и каждому вежливости и мягкости, отчего все Владыки почувствовали себя неуютно. Неужто поведение Владычицы так сильно разозлило его? — В ином случае я буду вынужден попросить вас покинуть зал собраний, и мы продолжим обсуждение уже без вашего присутствия. Вы меня поняли?       — Я… Я… — по искривившемуся лицу женщины было видно, что поставленный перед ней выбор явно не пришёлся той по душе. Но что она в этой ситуации могла поделать? К сожалению, теперь уже совершенно ничего. По этой причине она, замолкнув, отвернулась, после чего опустилась обратное в своё кресло.       — А теперь продолжим, — голос Перта вновь смягчился, вернув себе прежнюю мягкость и учтивость. — Говори, — тот посмотрел на сына, после чего кивнул, давая тому слово.       — …Однажды во время прогулки по нашему саду я случайно обратила внимание на незнакомую мне юную последовательницу матери. Я не могу этого объяснить, можно сказать, что это больше на уровне ощущений, но её поведение показалось мне подозрительным. На тот момент у меня не было достаточных доказательств, чтобы предъявить ей какие-либо обвинения. Да и в чём бы была её вина? В том, что она показалась мне странной? Тогда я подумала, что из-за моей собственной мнительности могут обидеть невинную девушку, по этой причине я и не рассказала о своих подозрениях матушке, — приступил к своему рассказу Фай, умело смешивая ложь и правду в столь гремучую смесь, что в ней мог разобраться только он один. — В конце концов, я ведь и правда могла ошибаться. В таком случае мне было бы стыдно не только перед самой девушкой, но и перед матушкой, которую я своими рассказами отвлекла от важных дел. Совсем иной случай, если бы у меня появились неопровержимые доказательства, так что я решила… Проследить за ней, — «прекрасная дева» слегка замялась. На её очаровательном лице выступил лёгкий смущённый румянец. — Понимаете, накануне всех этих событий я прочла один приключенческий роман, в котором был увлекательно описан процесс слежки за преступником. Думаю, на меня повлияло ещё и это, — в зале раздались одиночные хохотки. Владыки посмотрели друг на друга, а затем воззрились на «деву», которая в их глазах вновь приобрела облик самого воплощения слова «невинность». И правда, совсем ещё «наивное дитя». — Так я и провела некоторое время, следя за той. Чем дольше я это делала, тем больше росло во мне подозрение. Они копились и копились, пока не сложились в единую цельную картину. Оказалось, что по неизвестной мне причине Князь Празднества и Распутства проник в храм моей матери, маскировки ради приняв облик молодой девушки, — на выдохе произнёс тот. — К сожалению, в тот момент, когда я наконец осознала это, Князь раскрыл мою слежку. Я, не на шутку перепугавшись, тут же принялась угрожать ему, что расскажу обо всём матушке, тот попытался это предотвратить и… Между нами завязалось в некотором смысле… «Противостояние», если можно так выразиться, свидетелем которого матушка случайно и стала, — еле слышно закончила говорить Файон, однако её история дошла до ушей каждого, кто в тот момент находился в зале. — Я очень рада, что матушка так вовремя пришла ко мне на помощь, но в то же время я сильно смущена, так как сцена, которую та увидела, оказалась истолкована ею неверно, — совсем-совсем густо покраснев, произнесла «дева», после чего от охватившего её смущения спряталась за спинкой кресла своего отца.       Сделав глубокий вдох, Фай опустил руку на своё быстро бьющееся сердце. Кажется, у него вышло не так уж и плохо. По крайней мере, по глазам остальных Владык он увидел, что ему поверили. Просто не могли не поверить с учётом того, насколько подозрительно вела себя его мать, которая вполне могла придумать всю эту историю только для того, чтобы встретиться с Величайшим.       А раз так, то Амэнтиус будет в безопасности, как бы Фета ему в дальнейшем ни угрожала, ведь отец обещал ему это.