Облепиховый чай

      Порой, будучи во сне, спящему случается осознать, что место, в котором он находится, не принадлежит привычной ему реальности, а является лишь одним из множества его снов. Подтолкнуть к подобной мысли может всё, что только угодно.       Так, для особенно крепко спавшего в ту ночь Сирина этим «чем-то» стала не какая-то там «мелочь», а спокойно сидевшая в своём любимом кресле-качалке молодая женщина, пустой взгляд которой, прежде всегда направленный куда-то вдаль, за линию горизонта, впервые остановился ни на ком ином, как на нём самом. Сам факт того, что это произошло, вызвал на лице Сирина кривую усмешку. Помимо того, что его «мать» в жизнь не смогла бы отыскать в себе ни сил, ни желания, чтобы в течение столь длительного отрезка времени по своей воле смотреть на него, она, Сирин как никто иной хорошо это знал, уже давным-давно была мертва, насколько «сеятельницы» в принципе могли быть мертвы.       Таким образом, вывод напрашивался сам собой — он находился во сне, а эта женщина самым бессовестным образом ему в этот момент снилась. И не сказать, чтобы её неожиданное появление его обрадовало. В конце концов её место мог с успехом занять другой, вполне определённый человек, облик которого обрадовал бы его куда больше. Интересно, что в это время снилось Лукасу?       — Ты доволен? — слегка склонив голову к плечу, спросила у него столь же прекрасная лицом, сколько же и холодная сердцем женщина.       У Сирина не нашлось желания отвечать на её вопрос:       — …Печальная правда заключается в том, что мы не способны в полной мере управлять своими сновидениями. Порой мы видим в них то, что действительно желаем увидеть, а порой нам снится случайно встреченный неделю или даже месяц назад человек, — убрав руки за спину, Сирин слегка приподнял подбородок и, прищурившись, обратился к женщине. Стоило их взглядам встретиться, как уголки его губ опустились, не в силах изобразить даже некоторое подобие слабой улыбки. Да, спустя столько лет вновь увидев лицо этой женщины, да ещё и так близко, он просто не смог заставить себя улыбнуться. — Честно говоря, я не хочу, да и никогда не хотел того, чтобы ты мне приснилась. Одно время мне даже казалось, что ещё совсем чуть-чуть и твой облик окончательно сотрётся из моей памяти. Эта мысль грела мне душу, знаешь ли. Наверно, я слишком рано обрадовался, да? — чуть приподнял тот брови.       «Сеятельница», внимательно выслушав его, озадаченно посмотрела на него, после чего подняла ладонь и прикрыла ею рот. В следующее мгновение прозвучал звук, который Сирин никогда прежде от неё не слышал, — приглушённый женский смех. Теперь озадаченным выглядел уже Сирин. Он был целиком и полностью уверен в том, что при нём эта женщина никогда прежде не смеялась. Тогда чей смех он только что услышал? Пэвэти или, быть может, Феты?       — Ты доволен? — повторила она свой вопрос точно таким же тоном.       — О чём конкретно ты меня спрашиваешь? О моей нынешней жизни? Если так, то целиком и полностью, — хоть умом Сирин и понимал, что разговаривать со своим сном было занятием бессмысленным, однако он не мог и дальше игнорировать вопросы этой женщины. Продолжи он это делать, их разговор точно зашёл бы в тупик, а ему всё же было любопытно узнать, что ещё та ему скажет. — Впрочем, есть вещи, которые меня немного огорчают. Так, если бы Лукас иногда соизволял по вечерам освобождаться из своей обители немного пораньше, то я был бы ещё больше всем доволен. Однако, удивительно, но даже у этого, казалось бы, неприятного момента есть свои достоинства. Например, благодаря этому у меня появляется чудесный повод заявиться к нему в кабинет и устроить там какую-нибудь забавную сценку, — вспомнив события предыдущего вечера, Сирин невольно улыбнулся.       Без стука появиться прямо перед заваленным документами письменным столом Владыки Целительства, после чего, «уперев руки в боки», начать без конца сокрушаться на тему того, что «его обидели в самых светлых чувствах, променяв его безграничную любовь и заботу на эти глупые бумажки», — каждый такой раз необычайно веселил его. Впрочем, чаще всего, он даже не успевал дойти и до половины своей «пылкой тирады», когда смех становился сильнее его, прерывая льющуюся словно из рога изобилия речь. Видя его раскрасневшееся от смеха лицо, Лукас, в свою очередь, лишь устало вздыхал и слабо качал головой, но Сирин-то прекрасно видел, что тот тем самым старательно пытался скрыть свою собственную улыбку.       — Как думаешь, как долго это всё продлится?       Мысли Сирина всё дальше и дальше уходили от этого места, к, вероятно, крепко спавшему рядом с ним мужчине, когда внезапно прозвучал следующий вопрос его «матери». Улыбка, что появилась на лице Ведающего при мысли о Лукасе, постепенно ослабла, после чего и вовсе исчезла. Потемневший взгляд зелёных глаз Сирина вперился в спокойную фигуру «сеятельницы». Будь на месте этого видения кто-то настоящий, ему наверняка стало бы, по меньшей мере, неудобно под этим взглядом, а то и вовсе страшно, но она являлась всего лишь самым обыкновенным сном, может, даже кошмаром, которому были нипочём все его тяжёлые взгляды. Женщина продолжала лишь молча неотрывно наблюдать за ним, терпеливо дожидаясь его ответа. Но, похоже, на этот раз он молчал слишком долго, потому что, подождав некоторое время, но так и не услышав от того и слова в ответ, «сеятельница» заговорила первой:       — Ты и сам, наверняка, уже успел заметить то, что вся твоя жизнь состоит сплошь из чёрных и белых «полос». Тебе только-только удалось пересечь необычайно длинную «чёрную полосу», но кто сказал, что нынешняя «белая полоса» будет столь же длинной? Может, судьбой ей уготовано не продлиться и года? — её речь текла размеренно, неумолимо проникая прямо в его сердце.       Сирин ощутил, как от её слов у него в груди что-то всколыхнулось. Взволнованное, это «что-то» приподняло свою голову, но тут же оказалось с силой подавлено мужчиной. Скрестив руки на груди, он, прищурившись, с усмешкой на лице посмотрел на женщину, не спеша, впрочем, дать ответ на её вопрос. Тщательно обдумав ситуацию, у него появилось предположение о том, что, собственно говоря с ним происходит. Эта женщина, вероятнее всего, являлась воплощением его внутренних страхов, которые, приняв облик «сеятельницы», решили с ним таким образом «всё обсудить».       Остановившись на этой догадке, Ведающий не поспешил вступать с теми в спор, ожидая инициативу с их стороны. Ему было интересно узнать, что же скрывает от него его собственное же трусливое сердце.       — …Как думаешь, почему ты так сильно привязался именно что к Владыке Целительства? Почему он так привязался конкретно к тебе? На чём основана ваша обоюдная связь, да и… Существует ли эта связь в принципе? Вдруг это ты сам её себе придумал, после чего поверил в её существование, заставив поверить в неё и Владыку? — обрушился на него целый град вопросов, каждый из которых точно ударял по его самому больному месту. — Скажи, ты ведь помнишь, по какой причине смогла состояться ваша первая встреча с Лукасом? Тогда он не был Владыкой Целительства, он даже личным учеником Иасона не являлся. Он был всего лишь ребёнком, у которого не было совершенно никаких стремлений в жизни. Прямо, как лодка посреди бушующего океана, которую волнами судьбы выбросило прямиком к «полуночным покоям». Может, на самом деле у него нет, да и никогда не было к тебе никаких чувств? Ты, Ведающий, просто стал для него маяком в бурю или же путеводной звездой в ночи, как уж тебе тут больше понравится, — сказала та с мягкой полуулыбкой на лице, из-за которой её последующие слова прозвучали особенно жестоко. — Вдруг настанет момент, когда он сможет отыскать ещё более яркую звезду, которая затмит собой твоё сияние?       Всё это время Сирин продолжал молча слушать слова женщины. Насмешливое выражение его лица и на миг не дрогнуло, однако рука, скрывшаяся на сгибе локтя, чуть сильнее сжалась в кулак, с головой выдавая охватившие его волнения.       — А что насчёт тебя самого, Сирин? — неожиданно обратилась она к нему. — Так ли для тебя на самом деле важно, чтобы рядом с тобой находился именно Лукас? Признайся, ты ведь просто одинок и отлично понимаешь это. Что бы ты ни делал, ты родился одиноким, одиноким ты, по итогу, и умрёшь. Но, даже зная это, ты и по сей день продолжаешь безуспешно бороться со своим одиночеством, пытаться заполнить пустоту вокруг и внутри себя людьми. И, по сути, не так уж важно, кто именно это будет. Пожалуй, если бы не Лукас, то место подле тебя мог занять кто угодно. Главное, чтобы он был добр к тебе. Этого ведь для тебя достаточно, да? Этого достаточно, чтобы ты стал доволен своей жизнью?       Глядя на столь расстаравшуюся женщину, Ведающий подумал о том, что наверно, это даже хорошо, что его страхи выбрали именно этот, а не какой-либо ещё облик. Будь на месте женщины кто-нибудь другой, то эти слова прозвучали бы для него куда больнее, а так… Сирин тяжело вздохнул и, запустив пятерню в привычно спутавшиеся волосы, покачал головой.       — Нет, правда, кому-кому, но не тебе вести со мной разговоры о любви. Не тебе задавать мне все эти вопросы, — пробормотал тот.       — Но ведь я тоже когда-то кого-то любила, и ты это знаешь, — отметила та.       Уголки её губ приподнялись ещё немного выше, отчего её улыбка стала выглядеть слегка неестественно. Сирин с удивлением отметил в её выражении некоторые черты лица Бадре, которому нравилось демонстрировать подобное выражение малознакомым людям. Их реакция всегда забавляла его.       — Да, я действительно любила, но, увы, не тебя, — всё с той же улыбкой добавила женщина.       — Скажи что-нибудь, чего бы я не знал, — фыркнул тот в ответ. - Конечно, я оказался недостоин столь высокой чести. Но твоей любви не видел не только я один, но и мир, в создании которого ты, между прочим, принимала непосредственное участие. Впрочем, — на его лице отразилась лёгкая задумчивость, — не знаю насколько самонадеянно будут звучать эти слова из моих уст, но я стал тем, кто заменил ему твои любовь и заботу своими. Знаешь, а ведь, по итогу, мы с ним сейчас неплохо так ладим. Даже больше, я уверен в том, что во всём множестве миров будет тяжело отыскать столь же слаженно работающую пару, — принялся щедро нахваливать их обоих Сирин. — Так что ты нам, по итогу, оказалась не так уж и нужна, — слегка пожал он плечами, после чего с ожиданием в глазах посмотрел на «сеятельницу». — Обидно, наверно, было бы от меня такое выслушать, будь ты жива. Ох, я бы многое отдал, в пределах разумного, конечно же, чтобы посмотреть на её выражение лица, скажи я ей такое. Увы, это только мои мечты. Ты ведь уже давным-давно мертва. Но не волнуйся, я по мере своих сил и появления хоть какого-то желания буду заботиться о твоей могиле.       — Да, я и правда мертва, а моё тело уже многие годы покоится в той заветной земле, — кивнула женщина, вероятно, не имея намерения спорить с ним по этому поводу. — Я мертва, но отчего-то твоё сердце всё ещё начинает трепетать при виде меня. Именно по этой причине я нахожусь здесь, говорю с тобой. Задаю тебе все эти вопросы и жду от тебя ответы на них.       — Можешь продолжать ждать их дальше, — щедро позволил ей тот. — Нет, знаешь, можешь ждать их вплоть до второго ниспослания кары, которому я ни в коем случае не позволю произойти. Я не могу запретить тебе ждать. Но и отвечать я тебе не буду, потому что тот, кто должен услышать ответы на эти вопросы, это явно не ты.       — Почему же? Может, потому что ты знаешь, что каждое произнесённое мною прежде слово — чистая правда? Потому что тебя и по сей день съедает заживо посеянная Пертом неуверенность? Не только в верности и преданности Владыки Целительства, но и в самом себе? А раз так, то почему ты и дальше продолжаешь за него так крепко держаться? Хочешь утянуть столь замечательного человека вслед за собой на дно омута безумия, куда можешь в любой пасть из-за собственной «неполноценности»? Отпусти его. Позволь ему отыскать по-настоящему «яркую звезду», а не жалкую подделку, — дала та ему совет, который он у неё точно не просил.       — Как же мне справиться со всеми этими беспокойствами? — чем больше женщина говорила, тем меньше Сирин её слушал. Вместо этого он сел на верхнюю ступеньку деревянной лесенки, ведущей с террасы в сад, и в задумчивости подпёр голову рукой. — Всё это ведь не беспочвенно. Откуда-то вся эта дрянь ползёт, но откуда? Неужели и правда всему виной моя неуверенность?       — В глубине своего сердца ты понимаешь, что я говорю тебе правду, просто не хочешь этого признавать, — раздался голос женщины сверху и сбоку от него.       — Знаешь, — наконец отыскав ответ на мучавший его вопрос, Сирин ощутил во всём теле приятное расслабление. Удобно улёгшись на скрипучий деревянный пол, он убрал руки за голову и, положив ногу на ногу, посмотрел на потолок, — пусть во мне и присутствует какая-то неуверенность, но она не имеет совершенно никакого смысла хотя бы потому, что сейчас мы вместе живём в нашем общем доме в Закатной Долине. До него, последним человеком, с которым я делил один и тот же дом была именно ты. После этого не было ни одного человека, с которым я бы разделил одну крышу. До тех пор, пока я не встретил Лукаса. Мне кажется, — его взгляд перешёл с потолка к женщине. В таком положении он не мог рассмотреть выражение её лица, зато мог увидеть кусок бледно-лиловой ткани её платья. — Порой мне кажется, что он действительно меня приворожил, — донельзя серьёзным тоном произнёс тот, после чего в голос громко рассмеялся. — Или использовал на мне какое-нибудь любовное зелье. Смешал, к примеру, цветки лунного барвинка с корневищем пустырника и приправил всё это месиво какой-нибудь травой из своего аптекарского огорода. Но когда он успел меня им опоить? — Сирин нарочито всерьёз призадумался над этим вопросом. — Тогда, в Акте, наверно. Когда лечил моё безвинно пострадавшее лицо в том тёмном переулке. Да, будем считать, что любовное зелье способно подействовать чрескожно…       — Ты… — с тщательно скрываемым раздражением в голосе произнесла женщина, вероятно, устав от его кривляний.       — Я ощущаю рядом с ним настоящее спокойствие, — резко перепрыгнул с одной темы на другую Сирин. — Это сложно объяснить словами, но я всё-таки попробую донести до тебя свою мысль. Понимаешь, прежде меня всегда тяготила ответственность за мир, о котором я обязан был заботиться. Мысль о том, что я прикладываю недостаточно усилий, развлекаюсь, когда должен был усердно стараться, никогда не отпускала меня. Я не мог спокойно выдохнуть. Удивительно, но даже после моей «смерти», когда часть моей души стала «свободным от забот Князем Хвори», — Сирин положил руку на размеренно бьющееся сердце, — я не чувствовал покоя. Ответственность за благополучие целого мира сменилась тревогой за счастье окружавших меня людей. Я метался из стороны в сторону, бросаясь на помощь то одному, то другому, даже тогда, когда меня не особенно-то и просили о помощи. А сейчас… — его лицо медленно расплылось в улыбке. — Перт с самого начала ошибался, когда думал, что тем образом, который он избрал, он показал мне, насколько спокойствие мира хрупко. Владыки и Князья переняли большую часть моих чаяний, которые я прежде боялся им доверять, и, только представь себе, так или иначе, но справились с этим. Даже моё деревце неплохо так выросло и окрепло, хотя я довольно часто пропускал дни пересадки. Они все и правда стали такими самостоятельными, что я наконец-то могу позволить себе уйти на покой, только не на тот, которого так сильно опасался Перт. Теперь я могу заняться тем, на что прежде мне не хватало времени. Например, продолжить писать атласы или научиться готовить, а то я только и делаю, что без конца завариваю чай. А ещё я могу наведываться в обитель к Лукасу и наблюдать за тем, как он работает. Знаешь, меня так веселит, когда он начинает смущаться, но в то же время меня это так успокаивает. Это действительно та самая тихая мирная жизнь, о которой я прежде не смел даже и мечтать.       — Белая полоса всегда сменяется чёрной, — уверенно заявила женщина.       — Когда на нашем пути встанут препятствия, я уже не буду бороться с ними в одиночку. Не хочу громко заявлять о том, что я уже «научился», но я всё ещё продолжаю постепенно учиться открываться другим, делиться с ними своими трудностями и не пытаться каждый раз брать всё на себя. Так что, ситуация прошлого больше никогда уже не повторится. Мы все сделаем всё, чтобы она не повторилась, — не менее уверенно произнёс тот. — И, знаешь, твоё появление действительно подтолкнуло меня к одному решению, на принятие которого я в течение долго времени не находил в себе сил.       — Какое же? — спросила та, но Сирин был уверен в том, что она уже знала ответ на свой вопрос.       — Считается, что одним из самых важных этапов в жизни каждой пары является знакомство с родителями. Готовься, в самое скорое время я постараюсь представить тебе своего возлюбленного, — с широкой улыбкой на лице произнёс тот. Его взгляд при этом продолжал оставаться невероятно острым. ***       Сирин проснулся от того, что мир под ним слегка покачнулся. Сквозь сон он слегка нахмурился, но сил, чтобы шевельнуться или же как-то иначе выразить своё недовольство происходящим, в себе так и не нашёл, со спокойным сердцем решив отдать себя на откуп ситуации.       Ему понадобилось некоторое время для того, чтобы припомнить, что, собственно говоря, предшествовало этому одновременно приятному и не очень сну. Подумав, Сирин вспомнил, что накануне вечером вновь отправился в обитель, чтобы забрать домой заработавшегося Лукаса, однако в тот день Владыка действительно оказался очень занят. Недолго думая, предложив ему свою помощь, он, усевшись с ним рядом, принялся старательно перебирать какие-то невероятно скучные бумажки, за которыми благополучно и заснул. Получается, что странное покачивание земли под ним было, вероятно, связано с тем, что Лукас, окончив как свою, так и остаток взятой им части работы, решил, не будя его, отнести Сирина до их дома в Закатной Долине.       — Прости меня. Я сам вызвался тебе помогать, но, по итогу, взял и бессовестно заснул прямо у тебя на глазах, — невнятно пробормотал Сирин. — Тебе много, наверно, пришлось за мной доделывать? Какое же я позорище, — не открывая глаз, Сирин положил руку на его плечо и слегка похлопал по тому. — Отпусти меня, я же знаю, что далеко не пушинка. Только зря расстарался. Да и ничего не мешает мне на своих двоих дойти до дома. Давай…       — Спи, — в столь свойственной для него лаконичной манере произнёс Лукас в ответ на все его слова. — Ты хорошо потрудился, а теперь отдохни.       — Какой же ты у меня… Хороший, — его рука в последний раз хлопнула того по плечу, после чего медленно сползла вниз. Раз так всё удачно вышло, то будет неправильно не воспользоваться случаем. Да и спать он всё также продолжал хотеть. ***       — …Как же всё-таки удачно так вышло, что в этом месте время течёт немного иначе, чем снаружи. В ином случае, боюсь, от этого милейшего домика за столько лет совсем ничего не осталось бы, — глядя, впрочем, только на одного Лукаса, Сирин развёл руками в стороны. — Что же, перед твоим взором то самое место, в котором я некогда появился на свет и, можно так сказать, рос вплоть до того момента, пока судьба не свела меня с Неемией, нашим премногоуважаемым Князем Познания.       В течение нескольких последовавших за тем сном дней Сирин пребывал в крайней степени задумчивости, что не мог не заметить Лукас. Когда Владыка обратился к нему с прямым вопросом, тот даже немного растерялся, не сумев сразу найти ответ. Наконец, немного подумав, Ведающий осторожно спросил у него, не хотел бы тот побывать в одном «очень важном для него месте». Тонко прочувствовав то, как изменился в тот момент тон его голоса, Лукас тут же выразил своё согласие, немедленно отправив в обитель предупреждение о том, что в ближайшие несколько дней его на месте не будет.       Во время их разговора Сирин и правда был очень взволнован. Обычно ему не составляло труда разговаривать с другими людьми, но каждый разговор, который был связан с его «первым домом», казался ему не просто «тяжёлым», он был для него мучителен. Вероятно, Лукас и правда был необычайно внимателен к нему, раз ему удалось разобрать его невнятное бормотание и понять истинный смысл его слов. За это Сирин был очень благодарен ему, ещё раз убедившись в том, что его решение было верным.       И не важно, получится у них это, по итогу, или нет.       Итак, крепко взяв того за руку, Сирин, улыбнувшись, попросил его прикрыть глаза, после чего они сделали всего несколько шагов, вскоре оказавшись в «колыбели». Когда же Лукасу дозволили открыть глаза, первым, что он увидел, оказалось несчётное число цветущих кустов белого шиповника, окружавших их буквально со всех сторон. Владыке понадобилось некоторое время, чтобы отыскать средь их ослепительной белизны фигуру Сирина, внимательно наблюдавшего за ним. Улыбнувшись, Ведающий широким жестом продемонстрировал ему место своего рождения.       — …Если честно, внутри дома особенно-то и не на что смотреть. Как видишь, сам он небольшой, комнат в нём мало, мебели — ещё меньше. Но я всё же познакомлю тебя со своим давнишним бытом, — усмехнулся Сирин, убрав руки за спину и размеренным шагом направившись в сторону входа в дом.       Пусть как его смех, так и походка были необычайно легки, однако Лукасу удалось уловить его волнение, небольшое напряжение, собравшееся, казалось, в самых кончиках пальцев. Сирин старательно пытался сохранять своё привычное поведение, но всё же в нём можно было обнаружить странную скованность. Нечто давило на него, но он не спешил делиться этим с Лукасом, а тот, в свою очередь, не хотел своими расспросами лишь ещё больше надавить на него. Может, он просто разволновался из-за того, что показывает ему что-то столь личное? Невольно ускорив свой шаг, Владыка всего за несколько шагов поравнялся с ним, после нескольких мгновений промедления взяв его за руку.       — Ты чего? Неужто боишься потеряться? Вроде, взрослый мальчик уже, — коротко хохотнув, спросил тот, при этом сжав его руку в ответ. В его зелёных глазах отразилась невысказанная вслух благодарность, а также решимость, причина которой была несколько иной, чем Владыка в тот момент подумал, и совершенно не была связана с желанием Сирина познакомить того с этим местом.       — …Я тут всё-таки в первый раз, — постарался поддержать его Лукас, уступив ему в этом разговоре. Сирин рассмеялся ещё громче, после чего развернулся и, удерживая его руку, продолжил свой путь до дома.       Пожалуй, не было совершенно ничего удивительного в том, что внутри всё находилось на тех же местах, на которых их некогда и оставили, ведь не было никого, кто мог бы прийти и передвинуть вещи со своих мест. Также, вопреки тому, что со дня ухода Сирина из этого места прошло несчётное количество лет, пыли в доме практически не наблюдалось. Могло даже показаться, что дом на самом деле был вполне себе обитаем, но правда заключалась в том, что его единственный хозяин, увы, довольно давно здесь не появлялся.       Сирин посмотрел в сторону Лукаса. Он, вероятно, и не решился бы заявиться в свою «колыбельную», если бы не тот сон. Именно он подтолкнул его к решению, но не прийти сюда самому, а привести в это место Лукаса, которому и правда оказалось интересно послушать о том, как он когда-то в прошлом здесь жил.       — …Здесь я днём обычно подготавливал и заваривал чай, тут — по мере необходимости занимался стиркой. Представь себе, когда-то я занимался ею вручную. Результат, конечно, получался спорным: не сразу было ясно, постирал я вещь или только ещё сильнее её испачкал. А вон в той комнатушке находится моя кровать, но я редко на ней спал, поскольку здесь в этом у меня нет особой необходимости, — быстро показывал и рассказывал ему Сирин. Остановившись, он упёр руки в бока и задумчиво оглядел дом, после чего виновато посмотрел в сторону Лукаса. — А больше-то тут ничего особенного, как ты сам можешь наблюдать, и нет. К излишней роскоши я никогда не тяготел, да и не знал, что это такое. В доме всегда были только вещи «первой необходимости».       На этих словах его взгляд случайно зацепился за полноростовое зеркало. Бывали времена, когда в нём отражался одинокий ребёнок, который невидящим взглядом смотрел на подрагивающую поверхность чая в кружке, а в тенях за окном угадывался силуэт его матери. С тех пор пролетели годы, слишком многое изменилось, изменился и он сам. Теперь всё в том же зеркале отражались двое: Лукас и он сам, повзрослевший и уже не одинокий. И внезапное осознание этого так сильно поразило его, что Сирин замер и с глупым видом уставился на их отражение.       Внимательно осматривавший внутреннее убранство его дома Владыка Целительства, заметив, что тот слишком уж внезапно притих, проследил за его взглядом и увидел их отражение. Само по себе зеркало было довольным узким, и они оба отражались в нём только потому, что в тот момент стояли на некотором отдалении от него. Рама у зеркала была самой обыкновенной, железной, без каких-либо изысков. В ней не было совершенно ничего, за что мог бы невольно зацепиться взгляд, так что Лукас сразу понял, что то, на что в тот момент смотрел Сирин, увидеть, вероятно, мог только лишь он сам. А раз так, то не стоило его пока что тревожить. С этой мыслью Лукас продолжил молча разглядывать дом.       — …Прости, кажется, я слишком сильно задумался, — спустя некоторое время выйдя из охватившего его оцепенения, произнёс Сирин, после чего, уже первым взяв того за руку, вывел его через противоположную от входа дверь наружу.       В момент, когда он переступал порог, его шаг немного замедлился, но затем вновь вернулся к своему обычному темпу. И правда, чего это он? Там ведь уже давным-давно некому было их ждать.       — Вот мы с тобой и очутились на террасе дома. Согласись, что выглядит немного пустынно, да? — Лукас кивнул, поддержав с ним разговор. На террасе дома и правда совершенно ничего не находилось, хотя места на ней было предостаточно. — Раньше вон в том углу, — махнул тот свободной рукой куда-то в сторону, — стояли кресло-качалка вместе с небольшим столиком, от которого не было совершенно никакого толка. Знаешь, их вид отчего-то навевал на меня какую-то неясную тоску, поэтому я, подумав, решил, что незачем и дальше продолжать их видом мучать себя и выбросил и то, и другое. Ну как «выбросил»? — усмехнувшись, сам себя поправил тот, невольно сжав руку Лукаса ещё чуть крепче. — Как сейчас помню, в один морозный вечер я перенёс их на одну лесную поляну вдали от людских жилищ, где их и сжёг. Знаешь, они были сделаны из по-настоящему хорошей древесины, которая чудесно горела. Тогда мне действительно было тепло, — произнёс тот, мысленно добавив, что это, пожалуй, было единственное «тепло», которое ему довелось ощутить от «сеятельницы». — Касаемо же пустоты… Бывает такое, что выбрасывай — не выбрасывай вещь, а её тень так и продолжается находиться в одном и том же месте. Так и в этом случае, одно время я хотел поставить сюда что-нибудь другое: обеденный стол или хотя бы просто скамеечку, — но так ничего толкового и не сумел подобрать. Вероятно, будет даже лучше, если всё останется так, как есть, — пожал Сирин плечами. — Теперь уже и смысла что-то здесь менять нет, ведь я здесь больше не живу. А терраса нашего с тобой общего дома обставлена столь чудесно, что повторить такой же успех здесь и в жизнь не удастся, — убеждённо добавил тот.       Спустившись по деревянным ступенькам террасы в сад, Ведающий упёр руки в бока и с крайне задумчивым взглядом посмотрел сначала в одну сторону, после чего, обернувшись, в сторону высокого дерева с раскидистой кроной, на которое просто невозможно было не обратить внимание. Пожалуй, в саду, если таковой можно было так назвать, где рос сплошь один только белый шиповник, особенно ярко выделялись лишь три объекта: во-первых, небольшой деревянный домик, из которого они только что вышли, во-вторых, выглядывавшая из-за кустов старая покосившаяся сирень, и, в-третьих, необычайно высокое дерево, крона которого, казалось, занимала не меньше половины от всего небосвода.       Удивительно, но терраса дома выходила именно на ту сторону, где этого дерева видно не было. Не имея возможности спросить у «матери» об этом лично, Сирин отчего-то всегда думал, что это было сделано ею умышленно. «Сеятельнице» просто настолько претил этот мир, что она предпочла наблюдать за ровными рядами белого шиповника, чем видеть выросшее не «благодаря», а «вопреки» её воле дерево. Впрочем, узнать правду ему уже никогда не удастся, да и не нужна она ему теперь была.       — О чём ты думаешь? — Сирин резко дёрнул головой, услышав голос Лукаса.       Владыка Целительства остался стоять на верхней ступеньке лесенки, что вела в сад, и с лёгкой озадаченностью во взгляде смотрел на него. Выглядел тот при этом настолько неуместно, словно совершенно не подходил к этому месту. Остановившись на этой мысли, Сирин рассеянно кивнул в ответ на собственные мысли. И правда, не подходил. Всё происходящее совершенно ни о чём ещё не говорило. Лишний раз задумываться об этом совершенно не имело никакого смысла.       — О том, что здесь и правда не особенно есть на что посмотреть. По большей части, нам осталось посетить всего три важных места. Теперь я раздумываю над тем, в каком порядке это лучше всего будет сделать, — Сирин скрестил руки на груди и с крайне задумчивым видом потёр подбородок. — Знаешь, самое главное — это так называемый «завершающий штрих». Представление обо всём нашем небольшом «путешествии» будет строиться именно исходя из него. Так что я предлагаю тебе начать с менее приятного, а закончить, соответственно, более приятным. Так не будем же сидеть протирать штаны. Идём!       Махнув рукой, Сирин подозвал его к себе, а когда Лукас спустился со ступеней и подошёл к нему, буквально вцепился в его ладонь и повёл того вслед за собой. Владыка Целительства, с готовностью последовав за ним, посмотрел сначала на их сцепленные руки, после чего перевёл взгляд на его темноволосый затылок. И без того сложное настроение, с которым Сирин проводил его по своим «памятным местам», казалось, ухудшилось ещё больше, это было заметно невооружённым глазом. Так что же это было за «неприятное место» такое? Может, им не стоило туда ходить? Но Сирин, вероятно, переступив через себя, всё же решил отвести его в это место, и Лукасу следовало уважать его решение.       Ответ на свой вопрос о том, что же это за «неприятное место» такое, Лукас получил довольно скоро. Путь их был довольно короток. Пусть и могло показаться, что кустарники росли сплошной непреодолимой стеной, однако на самом деле между ними пролегало немало некогда протоптанных самим же Сирином тропок, по которым они, следуя строго по одному, достигли «неприятного места».       Среди пышно цветущего белого шиповника неожиданно обнаружился одинокий кустарник облепихи. Он не был высоким, заметно ниже окружавшего его плотным кольцом шиповника, и со стороны отчего-то выглядел каким-то слабеньким и даже чахлым, пусть ягод на нём и было необычайно много. В паре шагах перед кустарником находилась горка с, казалось бы, свежевспаханной землёй, поверх которой лежало несколько коротких веточек с мелкими жёлтыми цветочками.       Сирин остановился неподалёку от этой горки и, еле заметно нахмурившись, посмотрел на землю, явно над чем-то всерьёз задумавшись. Лукас, в свою очередь, устремил свой взгляд на него, после чего сжал его ладонь самую малость сильнее. Так они и простояли в течение некоторого времени, пока Ведающий, собравшись с силами, не заговорил. Пожалуй, это был первый раз, когда он решился рассказать кому-то о своём детстве и своей «матери», оттого он довольно часто сбивался, невольно пытаясь смягчить некоторые особо «острые» моменты. Между его слов читалась немая просьба не жалеть его, ведь в мире, к сожалению, существовало огромное количество людей, к которым судьба оказалась ещё менее благосклонной. Ему же после всего пережитого удалось обрести долгожданное счастье, отчего тяжесть прожитых лет уже не казалась ему столь неподъёмной.       — …Собственно говоря, благодаря ей, неожиданно и оказался открыт «эффект затерявшегося в лабиринте мыслей», так его, вроде, по итогу решили назвать, но это и не важно, — мотнул головой Сирин. — Сам «эффект», по сути, заключается в том, что, если «сеятельница», будучи, назовём это так, в «подавленном состоянии», погружается слишком глубоко в свои мысли, она может в них буквально затеряться. Её душе не удаётся отыскать путь из лабиринта собственных мыслей, отчего её тело по истечении определённого периода времени «погибает», — замолкнув, он некоторое время хранил молчание, после чего неожиданно невесело усмехнулся. — Знаешь, «они» забрали её тело с собой, после чего, как я понимаю, тщательно его изучили. Её тело и правда было мертво, но в несколько ином смысле, чем мы привыкли это понимать. «Сеятельницы», они… Они отличаются от меня или тебя, оттого и смерть у них совсем иная, но не будем об этом. Куда важнее оказалось то, что цветы, которые проросли в её теле, неожиданно оказались ничем иным, как легендарными «первородными цветами». До этого случая они и правда упоминались только в легендах: сказывали, будто само «материнское древо» некогда было таким же маленьким цветком, однако, благодаря «сиянию тысячи звёзд, водам тысячи озёр и воздуху тысячи ветров», смогло развиться и стать, по итогу, тем, чем и является по сей день: матерью всего сущего, — он вновь замолк и, прикрыв глаза, склонил голову. Лукас, поняв, что тот делал, повторил его движения, мысленно восхвалив «материнское древо» и поблагодарив то за защиту. — …Прознав о природе цветов, «они» буквально раскурочили тело «сеятельницы», пытаясь отделить проросшие цветы от плоти и отыскать что-нибудь, что было бы похоже на семена, или же попробовать укоренить цветы в другой «почве», но стоило цветам отделиться от её тела, как они немедленно завяли. Таким образом, её тело тут же потеряло всякую ценность. Знаешь, что произошло после этого? — слегка склонив голову к плечу, он, прищурившись, посмотрел на Лукаса, словно пытаясь рассмотреть что-то на его лице. Уголки его губ приподнялись, образовав кривую полуулыбку. — Они решили вернуть его туда, откуда взяли, потому что у них, видите ли, «нет места для хранения трупов». Никто из их племени ещё никогда не умирал, оттого и в кладбищах у них никогда не было нужды. Знаешь… Я лишь по чистой случайности обнаружил её тело, когда навещал «ядро» мира, — невольно заговорил тот немного тише, чем прежде. — Ты и представить себе не можешь моё удивление в тот момент. Я ведь собирался всего лишь «поболтать» со своим верным напарником, но вместо этого оказался вынужден подыскивать место для её могилы. Думал, я, правда, не так уж и долго, практически сразу вспомнив про это место. Угадаешь, что это? — глядя на Лукаса, кивнул он в сторону кустарника. — Сразу предупреждаю, что банальные ответы по типу «облепиха» не принимаются.       — Тогда я даже и не знаю, — недолго думая, слабо покачал головой Владыка Целительства.       — Эх ты, Владыка. Мог бы хотя бы попытаться, — натянуто улыбнувшись, слегка толкнул тот его плечом о плечо, после чего, будто устав, слегка привалился к нему. — Помимо того дерева сирени, в честь которого меня назвали, это единственное отличное от шиповника растение. Этот факт долгое время не давал мне покоя, но потом меня словно осенило. На самом деле передо мной всё это время, вероятно, был самый настоящий пришелец из другого мира. Если быть точнее, то мельчайший осколок «ядра» чужого мира, которому удалось пережить катастрофу, настигшую предыдущий мир «сеятельницы», и вслед за ней устремиться сюда, приняв форму растения, к которым, можно предположить, у нас есть какая-то необъяснимая тяга. Знаешь, возможно, это даже перерождение «хранителя» того мира, но я в этом не уверен. Узнать это мне, увы, так и не удалось, он не выходит со мной на контакт, как бы я ни пытался его разболтать. В любом случае самое печальное во всей этой ситуации то, что «сеятельница» столько лет смотрела на кусты шиповника, но так и не смогла увидеть его... Избрав это место в качестве её могилы, я попросил его позаботиться о ней. Мне приятно думать о том, что хотя бы так они наконец смогли обрести покой, — Сирин перевёл на него взгляд, открыв рот и явно собираясь ему что-то сказать, но в последний момент передумал. Мотнув головой, он повёл его прочь от этого места. — Что же, не будем им мешать. Предлагаю нам наконец-то перейти от «менее приятных знакомств» к «более приятным», — обернувшись, он постарался одарить его широкой улыбкой, однако Лукасу не составило труда заметить насколько натянутой та на самом деле была. Впрочем, «неприятное» наконец подошло к своему концу.       Сделав небольшой полукруг в сторону от облепихового куста, они вышли к старому дереву сирени. Владыка Целительства при первом же взгляде на него сразу понял, что это то самое дерево из рассказов Сирина, в честь которого его некогда назвали, причём выглядело оно заметно хуже, чем когда его описывал сам Ведающий. Да, дерево и правда выглядело, мягко говоря, «неважно», но даже так в нём чувствовалась необъяснимая сила, тяга к жизни, которая позволяла ему и дальше продолжать цвести.       — Так, а теперь продолжим погружаться в мои собственные теории. Как я уже упоминал, это единственное дерево во всём саду, — на этот раз Сирин уже с искренней улыбкой на лице посмотрел на дерево, после чего перевёл взгляд на Лукаса. — Только на этот раз это не «пришелец», а вполне себе «местный житель», — коротко рассмеялся тот, на что Владыка тоже сдержанно улыбнулся. — На самом деле, я, хоть и был прозван «Ведающим», однако и сам до конца не уверен в том, как хранители появляются на свет, как протекает процесс их «рождения». Сведения об этом, увы, доступны лишь «сеятельницам», а «моя» была тем ещё крепким орешком, её было буквально не расколоть. Но отчего-то, при взгляде на это дерево, я чувствую с ним какую-то неясную связь. Может, тому виной слова, которые мне когда-то сказал Неемия, или же это что-то куда более глубокое. Мне уже никогда не доведётся этого узнать, но мне нравится думать, что нас с ним действительно что-то связывает, — на выдохе произнёс тот. — Ладно, давай не будем слишком сильно волновать этого «старичка». Наконец-то пришло время познакомить тебя кое с кем, кто действительно очень… Нет, не так. ОЧЕНЬ, — выделил он слово, — долго ждал знакомства с тобой. Ох, знал бы ты, как отчаянно он просил меня позвать тебя, а я всё противился. Знаешь, почему? А потому что не менее сильно стеснялся…       После этих слов, Сирин, не отпуская его руки, повёл его в сторону того самого огромного дерева. Его раскидистая крона и правда как будто занимала не меньше половины всего небосвода. Оно выглядело неописуемо величественно, вызывая невольный трепет каждый раз, когда взгляд падал на него. Могло показаться, будто дерево находилось очень далеко от них, будто для того, чтобы достигнуть его, им понадобилось бы, по меньшей мере, несколько дней пути верхом на лошадях, но дорога внезапно оказалась необычайно коротка. Всего несколько сотен размеренных шагов и вот они уже стоят прямо средь его мощных корней, что, выступая над землёй, высотой оказались в два, а то и в три раза выше их дома. Полупрозрачные нежно-розовые листочки соударялись над их головами, и порождаемый тем самым звук складывался в странную, будто бы даже «недовольную» мелодию. Дерево явно злилось.       — Посмотри-ка, какой он у нас недовольный их-за того, что я привёл тебя к нему только сейчас. Слышишь? Сейчас, может, тебе представится возможность прямо в лицо выслушать его ругань, — Сирин снова засмеялся, после чего подвёл его к выглядывавшему из земли огромному корню. — Что же, наконец пришло время вас друг с другом познакомить… — и с этими словами он приложил руку Лукаса к корню. ***       — …Только сейчас?! Я не просто недоволен, нет! Я возмущён твоим отвратительным отношением ко мне! Я должен был оказаться самым первым, слышишь меня, ПЕРВЫМ, кому бы ты его представил! А так, все «тамошние» всё уже давным-давно знают, а я сижу тут как идиот какой-то! Тебе хоть стыдно? Да я по твоим бесстыжим глазам вижу, что нет! — стало первым, что услышал Лукас, когда пришёл в себя.       Владыка Целительства с большим трудом приоткрыл глаза. Собственные веки в тот момент показались ему поистине неподъёмными. Опустив взгляд с потолка, он огляделся по сторонам, рассеянно подумав о том, что место, в котором он очнулся, отчего-то кажется ему смутно знакомым. Точно. Это ведь был дом детства Сирина, по которому тот его буквально только что вскользь провёл. А у кровати, на которой он продолжал всё это время лежать, тем временем стояли и тихо переругивались два… Сирина. Один из них явно был «его» Сирином, а вот второй представлял из себя его «юную форму»: ребёнка лет десяти-одиннадцати, который, яростно сверкая донельзя очаровательными зелёными глазками, казалось, собирался от обиды с кулаками накинуться на свою более взрослую версию, которая и не думала о том, чтобы воспринимать его угрозы всерьёз.       — …Посмотри! Это ведь ты, дурак, его разбудил! — заметив прикованный к ним удивлённый взгляд Лукаса, уже громче воскликнул ребёнок, после чего с разбегу запрыгнул на кровать, отчего та, жалобно заскрипев, прогнулась под его весом. «Взрослый» Сирин, который за всё это время не сказал тому в ответ и слова, лишь слегка приподнял брови, а затем слегка покачал головой. В то же время «маленький» Сирин обхватил лицо Лукаса руками и внимательно посмотрел ему прямо в глаза, — С тобой точно всё в порядке? Подумать только, этот дурак о тебе совсем не заботится! Разве он не понимал, что то, что для него проходит без проблем, может нанести тебе серьёзный вред! И ты ещё смеешь что-то заявлять мне про возлюбленного!.. — с ещё большим возмущением в голосе запричитал ребёнок, обратившись уже к Сирину, после чего с донельзя серьёзным видом посмотрел снова на Лукаса. — Послушай моего совета, оставь его! Этот недотёпа мало того, что до безобразия глупый, так ещё и о тебе совершенно не заботится! — убеждённо заговорил тот. Сирин приподнял брови и недоумённо посмотрел на него, после чего вздохнул и покачал головой. Чего-то такого он, собственно говоря, от того и ожидал.       — Лукас, знакомься, этот громкий ребёнок, который желает для тебя только лучшего, — это «ядро» этого мира. Я как-то уже рассказывал тебе, что у меня туго обстоят дела с фантазией. Так вот, у этого засранца с ней — ещё хуже. Представь себе только, он просто взял и решил использовать моё лицо, — кивнув на того, представил мальчика Сирин. — Как видишь, ты ему и правда понравился, — широко улыбнулся он в конце.