Uncomfortable

Феликс не может доверять Хенджину — в этом он уверен наверняка. Во-первых, они знают друг друга без малого час — этой причины должно быть достаточно, — а во-вторых, у него просто отвратительная репутация. Каких только слухов про Хвана ни ходит: что он развратен и спит каждую ночь с очередной, что он предпочитает сразу нескольких в одной постели, что он однажды кого-то задушил во время бурной ночи… Енбок не знает, чему из этого можно верить. Но он уверен: доверять ему точно нельзя. Поэтому он не дает своей руки. И Хенджин, оставшись с раскрытой к нему ладонью на съемочной площадке перед стаффом и другими моделями, чувствует укол раздражения. Ликс задел его гордость. Еще и так унизительно — на глазах других людей. Парень исподтишка смотрит в сторону Минхо, чтобы убедиться, что он наблюдает за ними. Затем — в сторону Сынмина, склонившегося над камерой и готового в любой момент сделать снимок. Хван в одно движение — резкое и быстрое, напоминающее бросок змеи — обнимает Феликса у талии, крепко прижимает к себе и целует дыханием в краешек уха: Енбок чувствует влажный, горячий воздух кожей, и проглатывает возмущение, замерев на мгновение и услышав несколько щелчков. Он чувствует корпус партнера всем телом, а в грудь ему бьется чужое сердце — спокойное, размеренное, резонирующее с его собственным. Хенджин приоткрывает рот и одними губами произносит: — Не шевелись. Минхо издает странный звук, похожий на невысказанное возмущение — может, в последний момент решил не ругаться за спиной у фотографа, — а затем делает несколько больших шагов, заходя на съемочную площадку. Ладони его дрожат — от ярости, от гнева, от желания оторвать Хенджину руки по корень (ноги тоже можно), — а в голове абсолютно пусто. — Отошёл от него, — рокочет низко, остро. Но Феликс не хочет, чтобы его спасали. Как только он чувствует пальцы Хвана под своей одеждой на пояснице, так сразу хватает его за цепочку на шее, немного отстраняясь. Сжимает крепко, убеждаясь, что металл больно врезается в кожу, а затем, стискивая зубы до пульсации в деснах, бьет его под челюсть — слышится стук зубов друг о друга. Хенджин тут же отпускает его и отходит на шаг назад, как Минхо, подобравшись, хватает его за воротник рубашки обеими руками и бьет коленом в живот — но не слишком сильно, словно передумал в последний момент. Хан подлетает сзади. Рукой он сжимает ткань кардигана на плече Ли Ноу и тянет в свою сторону, пытаясь развернуть его и оттащить от Хвана — отлетает верхняя пуговица со звонким бренчанием о пол, а сам Минхо теряет равновесие и хватается ладонью за руку Джисона чуть ниже локтя, с силой сжимая, чтобы не упасть. Парня заводит, что за него схватились, и он, сам едва устояв на ногах, с размаха бьет Ли в лицо — но промазывает. Минхо чувствует, как Хан словно одним рукавом рассекает его верхнюю губу — запонки! — и сдавленно вздыхает, вспыхивая, как искра на сухой ветке. Но здесь вмешивается Сынмин. Это все происходит так резко и быстро, что ни он, ни стафф не успевают среагировать вовремя. Он хватает Ли Ноу и Джисона за руки, крепко сжимая их запястья и фиксируя, пока перепуганные женщины из персонала осматривают Хёнджина на предмет серьезных травм: из заметного пока только помятая одежда. Они вертятся вокруг обоих моделей, и несколько человек из стаффа серьезно забеспокоились из-за разбитой губы Минхо. Но однако Ким запрещает ему помогать. — Перерыв, — говорит Сынмин громко и с явным раздражением в голосе, — на воспитательные работы, — добавляет он, переводя взгляд на Хана. Парень, не отпуская, выходит с площадки, волоча их за собой. Минхо, понятное дело, слушает его, потому что не хочет потерять такого фотографа в своей команде — но Джисону-то он зачем? почему послушно топает следом, чуть поглядывая на Ли Ноу? — Ты так присосался к этому Енбоку, — бросает Хан внезапно, когда они только выходят из дверей и поворачивают в коридор, — аж мерзко. Минхо слышит пренебрежение. Он молча поворачивается и свободной рукой вцепляется Джисону в волосы, совершенно не меняя выражение лица — только взгляд становится более диким, как у взбешенного зверя. Если была бы возможность, Ли без раздумий оторвал бы ему язык и засунул ему в зад. Хенджин снимает помятую рубашку и остается в черной майке, которая была под ней. Он терпеливо выжидает, пока пара девушек поправят ему укладку и макияж, а затем разворачивается к Феликсу, чуть приоткрывая рот. — Знаешь, — перебивает Енбок еще не высказанное, — ты меня конкретно достал. Хван ловит его взгляд и замолкает, даже не начав говорить. Выглядит невероятным, как у такого лица, искрящегося светом, могут быть такие глаза: мрачные, покрытые коркой льда, и такие темные, что парень ненароком спрашивает себя: как он вообще может видеть? Но Хенджин не верит этому взгляду. Поэтому он протягивает руку в намерении приобнять за плечо, подходя чуть ближе, но ладонь обжигает шлепок — резкий, громкий в этой тишине студии. Такой внезапный. Феликс отходит на шаг назад. — Не прикасайся ко мне. В горле — комок, и Енбок отчаянно борется с чувствами внутри себя. Ему кажется, что с ним играют, как с двухмесячным котенком, и он пугается — немного, — что может сдаться и влюбиться. Этого ни в коем случае нельзя допустить: Хван выглядит несерьезным и легкомысленным, и Ликс обожжется — снова, опять повторится история — и останется с разбитым сердцем, которое ему придется вновь собирать по осколкам. От глаз Феликса пахнет холодом — и Хенджин не выдерживает первый. Отворачивается и отходит к небольшому диванчику у стены студии, потирая ладонь. Он продолжает наблюдать за парнем издалека: тому поправляют прическу, одежду и макияж, и когда девушка аккуратно работает спонжем, пряча за пудрой скопления звезд, Хван понимает: он точно видел его однажды. Черты лица, разрез глаз, форма носа — все кажется таким до странности знакомым, что парня это немного пугает. Если бы они и правда встречались лицом к лицу, Ликс наверняка тоже узнал бы его. Хван так и не садится на диванчик у стены и, когда ему приносят рубашку, ловит девушку из стаффа, — та немного краснеет, когда к ней обращаются, — и после отпускает ее. Она подходит к Енбоку и говорит ему несколько слов, указывая на Хенджина, и Феликс, несмотря на свое недовольство, все же подходит к нему. Останавливается на безопасном расстоянии — метра три — и поднимает на него взгляд. — Ты хотел со мной поговорить? Хван сокращает расстояние между ними, но совсем немного: полшага. — Да. Нам с тобой нужно обсудить концепцию фотосессии, — говорит негромко, словно не желая, чтобы их слышал персонал. — А что с концепцией? — интересуется Енбок, чуть поднимая брови. — Вроде все и так понятно. Весна, цветы, романтика — коллекция же рассчитана на межсезонье, март–апрель. — Это точно. Но нам нужно добавить больше броманса в образ: мы оба мужские модели, и чтобы соответствовать концепции, необходимо чуть больше любви. Феликс складывает руки на груди и вздыхает. — Какого броманса ты хочешь, Хенджин? — напрямую спрашивает он. — Я знаю тебя буквально час. Ну, может, два. Почему ты вообще так прицепился ко мне? — Почему? — переспрашивает парень приглушенно и подходит ближе. Шаг. Енбок не двигается с места. — Я сам не понимаю, почему. Может, потому что ты мой типаж? Или потому что твое лицо кажется мне настолько знакомым, что аж сводит внутри? Я не знаю, Феликс. Хван, не моргая, смотрит ему в глаза, надеясь увидеть там хоть какой-то отклик, но пустота встречает его — ледяная пустыня — и легкий налет раздражения. — Знаешь что, — вздыхает Ликс, — я знаю тебя лично всего ничего, но абсолютно уверен как минимум в одном точно: ты отвратительный человек, Хван Хенджин. Я не представляю, кем нужно быть, чтобы так лезть к другим людям: никогда не думал, что остальным может быть неприятно? — Разве я так уж лезу? — взрывается парень. — Я же ничего плохого тебе не сделал! — Ничего плохо, говоришь? — низко рычит Енбок. — А что было в гримерной? как это назвать? Адекватным поведением нормального человека? Очень сомневаюсь! А на фотосессии это что было? Разве нормально так обжиматься с малознакомым парнем? Еще и пальцами своими мне под одежду залез! Ты какой-то ненормальный! Разве ты не по женщинам? Чего тогда пристал к мужчине! Хван опешивает. Он отступает назад, словно не ожидал подобного напора. Как только Феликс затихает, сразу слышен шепот стаффа, разлетающийся по комнате — шу-шу-шу, — и Хенджин хмурится, сжимая руки в кулаки, и едва сдерживается, чтобы не сорваться на персонал. Снова пойдут слухи. Немного переведя дух, Ликс шумно выдыхает. Он выглядит таким пугающим, когда злится, и даже миловидное лицо не скрывает эту едва сдерживаемую ярость. — Сейчас вернется фотограф, — продолжает он спокойнее, — и только ради работы я потерплю тебя. Но у меня есть несколько условий: во-первых, хватит меня лапать. Во-вторых, я не хочу, чтобы ты подходил слишком близко, ясно? Могут получиться прекрасные съемки и без тебя вплотную ко мне. В-третьих, не говори со мной до тех пор, пока не включишь свой мозг. Енбок разворачивается и уходит, а Хенджин, проводя его взглядом, понимает, что договориться не получилось. Все что остается — довериться профессионализму Сынмина и просто следовать его инструкциям: так работа пойдет как по маслу. Фотограф приходит через пять минут после их небольшой ссоры и, уперев руки в бока, окидывает взглядом моделей и сразу понимает: что-то случилось в его отсутствие. Оба по разным углам спиной друг к другу, уже успели достать телефоны из сумок: Феликс копается в мобильном брата, а Хван — в своем, и оба делают очень занятой вид, лишь бы не пересекаться друг с другом. У Кима нет ни желания, ни сил после прошлой парочки разбираться с этими, и он только шумно вздыхает и объявляет продолжение работы. Разберутся как-нибудь в процессе. Хенджин и Ликс подходят к Сынмину, и тот, чуть отведя глаза в сторону, начинает размышлять вслух: — Нам нужно больше чувств, какой-нибудь страсти, что ли — чего-то запоминающегося, чтобы коллекция с этой фотосессии была самой привлекательной во всем журнале. Более того, очень вероятно, что несколько особо удачных снимков запустят на баннерах по городу и используют в презентации одежды. Так что мне необходима эта самая химия, понимаете, о чем я говорю? Фотограф смотрит на них, а они, как в детсаду, опустили глаза вниз и куда-то вбок — и оба даже зрительно не контактируют друг с другом. — У меня все-таки чувство, что вы берете пример с тех двоих. Сомнений уже не осталось. Собрались и работаем! — Ким хлопает в ладоши один раз и отходит к стойке с камерой, отчаянно надеясь, что они не будут тут сидеть до полуночи. Уже двенадцать часов дня — даже чуть больше, — а нормальных снимков так и не получилось: то, что Сынмин имеет сейчас, он ни в каком виде, даже после обработки, не отдаст. Чтобы немного расшевелить парней, фотограф предлагает начать работу с инвентарем: цветы, корзинки, скамеечка — одним словом, романтика. Модели становятся под свет — стафф еще немного поправляет зонты и лампы, чтобы добиться равномерности, — и, когда Хенджин берет корзинку в руки и садится на ажурную коричнево-вишневую скамейку, позади него становится Феликс: все как и договаривались. Несколько фото — Ким все еще причитает за недостаток эмоций, несмотря на улыбки парней (может, немного натянутые, конечно) — и они немного меняют положение корпуса или головы. В концепцию этой фотосессии входят аспекты позитива, сантиментов, любви и прочего, но тут важно не переборщить, чтобы не выглядело совсем уж «по-гейски». Однако до «переборщить» тут явно далеко: Сынмину не нравится, что модели не дотягивают. На такие фото не захочется долго смотреть, не захочется останавливаться на них взглядом, чтобы все изучить получше. Они выглядят как дилетанты, а не как профессионалы — вот в чем проблема. Ким вновь ругается. Хвану от этого становится даже смешно, а особенно — от Феликса, который так отчаянно пытается делать вид, что он чувствует себя прекрасно. — Сынмин, — говорит Хенджин, — я придумал, как добавить немного больше эмоций и, как ты любишь говорить, химии. Только успевай фоткать. Енбок напрягается, да так сильно, что впивается пальцами в спинку скамейки, позади которой стоит. Ненароком вспоминаются слова Хана: «Если он так говорит, значит, намерен что-то выкинуть». Убедившись в готовности Кима делать снимки, Хван немного разворачивается в сторону Ликса, кладя корзинку на колени. Усмехается — хищно, плотоядно, хитро — и, хватая парня за ткань на груди, тянет на себя. Феликс от неожиданности едва умудряется устоять на ногах — и переваливается через спинку скамейки, держась за нее руками, ощущая, как Хенджин целует его дыханием в губы — тепло, влажно и непременно нежно. Внутри сводит так нестерпимо сильно, пульсирующе, что Феликс теряется, ощущая, как жар — как горячая вода, как лава — подступает к горлу, и от волнения сглатывает. Вот он здесь, этот змей Хван, смотрит на него своими глазами цвета поздней осени и опавшего клена, и находится так близко — непозволительно, — что Енбоку приходится бороться с собой каждую минуту, каждую секунду, чтобы противостоять этому очарованию — как же тяжело! Хенджин облизывает губы — непроизвольно, едва заметно, — и Ликс готов поклясться, что еще несколько сантиметров — и он бы почувствовал влагу его языка. От одной этой мысли спазмами сводит в самом низу живота, и Енбок напрасно пытается сражаться с этим, только крепче сжимая под пальцами ажурный край спинки скамейки. А Хван смотрит прямо ему в глаза и, едва разомкнув губы, с легким трепетом выдыхает, а затем ерзает, крепче свободной рукой удерживая корзинку с цветами. Ткань одежды его партнера под пальцами начинает выскальзывать, но Хенджин не готов его отпускать. Один запах Ликса сводит его с ума, и он хочет завоевать его любыми способами, чтобы поставить очередную галочку в списке своих побед: ради этого он готов пойти на все что угодно, продолжая игру. Феликс, двинувшись на сантиметр вперед, открывает рот — и тут же закрывает его, а затем ловит взглядом камеру и — наконец-то! — включает профессионала. Улыбается, да так ярко, что Хван немного щурится, чтобы не ослепнуть от солнца, бьющего прямо в глаза. Сынмин успевает сделать несколько фото и тут же выдает, громко, на эмоциях: «Отлично!» Это было не так плохо, как в предыдущий раз, думает Ликс, но сердце все равно едва не остановилось: ровно на том моменте, когда он практически почувствовал вкус Хенджина. Это было лишним. Съемки продолжаются. Теперь, когда Хван научился играть с Феликсом — самое главное, это теперь позволено даже фотографом, — вывести его на эмоции становится проще простого. Кто бы мог подумать, что он так любит улыбаться? Для Хенджина это стало открытием — безусловно, приятным, — и он продолжает дразнить Ликса как может. То подсядет ближе нужного, то, когда они оба сидят на скамейке, рукой обхватит его за талию и резко притянет к себе — пылко, мягко, непременно чувственно, — и Енбок сразу дает реакцию. Сначала — смущается, почти сразу после — злится и сражается с желанием оторвать Хвану лишнюю часть тела, а затем, когда он цепляет эту эмоцию — яркую и внезапную, — переводит взгляд на камеру и улыбается, или смеется, или игриво усмехается. Чтобы запустить искренность, нужно было развести обеих моделей на искрящееся, как вспышка, чувство, будь то раздражение и злость или, напротив, игривость и наслаждение. У Хенджина получается развить химическую реакцию, и Ким страшно доволен этим, а Феликс просто терпит: раз уж это и правда с ним работает, так почему бы не воспользоваться этим и завершить работу пораньше? Но съемка прерывается прямо после того, как они заканчивают работу с инвентарем. В студию заходит богато одетый мужчина, за ним — несколько слегка взволнованных человек из стаффа, и сразу представляется. Он говорит, что ищет Ли Ноу и Хана, а Сынмин шумно выдыхает. — Я проведу вас. А вы переодевайтесь, — бросает он моделям и выходит. Вне рабочего процесса Феликс решает — ради всего святого — никак не контактировать с Хваном, поэтому почти сразу отправляется в гримерную с одной девушкой из персонала — она должна ему сообщить, что следует надеть дальше, — надеясь, что парень не пойдет с ним. И он и правда не идет. Только усмехается, провожая Енбока взглядом, и просит стафф принести ему кофе, чтобы скоротать время, пока его партнер по работе готовится. Хенджин думает, что с его стороны это будет весьма мило, если он даст Феликсу немного пространства и возможность отдохнуть, не напирая снова. Тем более что съемки еще впереди. Они продолжают, когда возвращается Сынмин — почему-то немного злой. Правда, Хван почти сразу получает нагоняй за то, что не успел переодеться за перерыв, но об этом быстро все забывают во время рабочего процесса. Хенджин немного задерживает продолжение съемок, зато во всю отыгрывается на площадке, снова провоцируя Феликса на проявление всевозможных чувств. То он возьмет за руку, то крепко прижмет к себе, плотно обхватив за талию, то вновь — дыхание, шепот на ушко, горячие длинные пальцы, незаметно скользящие под одежду, и этот взгляд: томный, сверкающий, взбудораженный. Хван в каждом своем движении, в каждом повороте головы, в каждом прикосновении кажется таким страстным, но при этом искренним и правда заинтересованным, что для Ликса это становится настоящим испытанием… он кусает губы, отводит глаза, то плавясь под этими сильными руками, то, наоборот, злясь и напрягаясь от каждого вздоха Хенджина. Но Хван замечает, как сам необычно реагирует на Енбока. Каждое прикосновение к его коже отдает легким электрическим разрядом — и парень чувствует это благодаря дрожи, волной проходящей от кончиков пальцев до плеч. Странно. Это чувство — ощущение легкого волнения или словно внутри что-то разом обрушивается — становится для Хенджина настоящей одержимостью за эти несколько часов, пока они работают. Он пьянеет от Феликса, от каждого взаимодействия с ним, до головокружения и желания — практически наркотического кайфа, — но старается держать себя в руках, чтобы не зайти слишком далеко. Все-таки в помещении они не одни. Но с тем, что получилось шедеврально, даже Сынмин спорить не стал. Каждый снимок искрится эмоциями, которые так хорошо передавал Ликс, и чувствами, которые показывал Хван, — эти фото Ким готов повесить на стену и смотреть на них каждый день. — Ты сегодня неотразим как никогда, Феликс! — говорит Ким, прощелкивая результаты сегодняшней работы. — Не постесняюсь сказать, что это лучшая твоя фотосессия. Енбок усмехается, довольный похвалой, пока его партнер украдкой посматривает на него и не может устоять не улыбнуться тоже. — Хенджин, — продолжает Сынмин и ловит его взгляд на себе, — сегодня ты невероятно харизматичен. Хван улыбается. — Знаю. Ким ставит фотоаппарат вновь на штатив, затем что-то пару минут обсуждает со стаффом. — На сегодня все, — говорит он в конце концов. — Отлично поработали! Отсняли все позиции довольно быстро, я доволен вами. Остались только индивидуальные съемки: я свяжусь с вашими менеджерами по поводу расписания. Пока еще ничего не знаю. А теперь все свободны, — улыбается Сынмин и, звякнув ключами в кармане и взяв с одного из диванчиков свой ноут, выходит из студии. Словами не описать, как хорошо Феликсу становится от слов фотографа. Какое счастье — наконец-то это закончилось! Он облегченно выдыхает, словно снимая напряжение, затем, бросив быстрый взгляд в сторону своего партнера по съемке, разворачивается и спешно покидает комнату, на ходу захватив свою сумку и размышляя о пропавшем брате. Хенджин за ним не идет, отвлекшись на разговор с персоналом. Не успев зайти в гримерку, Енбок слышит знакомые голоса — и сразу непроизвольно улыбается: становится так тепло внутри — невозможно сдержать подступающую радость. — Привет, Феликс! — громко здоровается Чонин, как только видит друга на пороге. — Мы тут с Чанбином решили сходить куда-нибудь поесть, ты с нами? Ликс слегка удивляется, замечая Со здесь, но он все равно безмерно счастлив: и потому обнимается сначала с ним, а после — с Яном, только после этого начиная переодеваться. — Не знаю, — ерничает Енбок, едва сдерживая смешок. — А что в меню? Пойду только если в конце будет мороженое, — говорит он, стягивая с себя светлый свитшот с принтами на рукавах, а затем аккуратно вешает его. Чонин, слегка покачиваясь на стуле, улыбается, и Чанбину тоже отчего-то становится весело. — Будет тебе мороженое! Обещаю, хоть ящик куплю. Только пойдем с нами! — просит Ян с легкими умоляющими нотками в голосе. — Я и сам хотел сладкого в конце, — добавляет Со, — тем более можно поддерживать себя в отличной форме даже с тортом в рационе. — В каком рационе? Все трое застывают, отвлекаясь на чужой голос. Феликс почти сразу закатывает глаза, замечая Хенджина, в два счета натягивает свои джинсы и громко вздыхает, снова посмотрев на него. Хван проходит в гримерную, отходит в противоположный угол, начиная раздеваться со сквозящим раздражением в каждом движении и вдохе. — Феликс собирался идти со мной, — говорит Хван, — не так ли? Так что сейчас я быстро собираюсь, и мы пойдем. Кыш отсюда. Енбок застывает, приоткрыв рот, словно собирался что-то сказать и даже не придумал, что именно. Чонин со вздохом поднимается и выходит из комнаты, не желая пересекаться с такой капризной моделью, как Хенджин — все о нем наслышаны, — а вот Чанбин чуть задерживается. Проходя мимо Ликса, он кладет ему руку на плечо и склоняется чуть ближе, чтобы тот его услышал, говоря шепотом: — Удачи. Земля тебе пухом. Хлоп-хлоп — и Со выходит, хлопнув дверью — может, даже чересчур сильно, — оставляя их одних. Феликса аж трясет от злости и к Хвану, который все решил за него, и к друзьям, которые так легко поверили словам чужого человека. Он резко разворачивается и устремляет взгляд на голую спину Хенджина, которую почти сразу, скользнув, закрывает шелковая майка, а сверху — темный свитер. — Какого черта! — не вопрос — восклицание. — Я не давал тебе своего согласия! Снова начал херней страдать?! Найди себе другую жертву! — Голос отдает вибрацией — и это страшно бесит Енбока, что он не может держать себя под контролем. Хван шумит своими кольцами, собирая их с поверхности столика для макияжа и надевая на пальцы. Затем разворачивается к Ликсу, проводит по волосам ладонью, разжав пальцы и слегка встряхивая черные отросшие пряди, и смотрит на парня долго, остро. — Поедешь со мной. Поторопись, — отрывисто. — Буду ждать тебя в машине. Хенджин уходит, оставляя за собой шлейф древесно-жасминового аромата, и захлопывает дверь, а Феликс не находит в себе сил даже пошевелиться. Он так и стоит еще пару минут, растерянно смотря перед собой, а затем разворачивается и бьет по столику раскрытой ладонью, разом снимая напряжение и мгновенно чувствуя жжение, растекающееся по пальцам. Вроде как ответ очевиден: ехать куда-то с Хваном, еще и неизвестно куда, учитывая его странные наклонности и отсутствие совести, сравнимо с величайшей глупостью, какую только возможно совершить. Так откуда сомнения? Ликс поднимает голову и смотрит на себя в зеркале, подсвеченном лампочками. Он видит перед собой раздраженного, уставшего за день человека, но отражение не совпадает с внутренними ощущениями. Жжение, переходящее в горячую волну предвкушения, оседает под ребрами — и Енбок шумно вздыхает, закрывая глаза. Нужно принять решение.