чтоб навеки, как звёзды

Изуку просыпается слишком резко, полумрак комнаты врезается в глаза. Он ощупывает пространство вокруг себя, под руками ощущается мягкая обивка дивана, Изуку стягивает с себя плед, осторожно поднимаясь. Глаза постепенно привыкают к темноте, замечают мягкий свет луны, осторожно проникающий сквозь небольшое окно напротив дивана. На улице глубокая ночь. Гость заглядывает на кухню в поисках Катсуки, но там никого. В комнате, в которой он проснулся несколько часов назад тоже пусто. Вернувшись в гостиную, парень подбирает тëплый плед с дивана, и направляется в сторону выхода. Приоткрыв входную дверь, Изуку выходит на крыльцо, на последней ступеньке которого он замечает спину Катсуки. Парень закутывается в плед плотнее, зябко поëживаясь от ночной прохлады, приближается к сидящей фигуре. Хозяин дома оборачивается на звук шагов, в его руке тлеет табачный светлячок. Свежесть ночного воздуха вперемешку с сигаретным дымом приятно забивается в лëгкие. Изуку осторожно опускается рядом, вытягивая одну ногу, чтобы не зажимать рану на боку. — Извини, я занял диван, — начинает он, протягивая руку к чужой сигарете, — можно? Катсуки молча передает никотиновую палочку, наблюдая как еë кончик становится ярче, когда парень делает вдох. Еле заметный дым окутывает их обоих, медленно растекаясь и наполняя воздух терпким запахом. — Я понимаю твои подозрения, — сигарета возвращается ее владельцу. — Уверен, тебе хочется узнать ответы на свои вопросы, — он окидывает взглядом задумчивый профиль Катсуки, различимый настолько, насколько это позволяет робкий свет растущей луны. Изуку делает паузу, будто бы собираясь с мыслями, и поднимает глаза на звездное небо. — Впервые я оказался здесь ещë совсем ребенком, может мне было лет 9, мы приехали с родителями отдохнуть на природе и разбили палатку недалеко отсюда, возле реки, — Изуку указывает рукой на темное пятно деревьев, где примерно находится речка, о которой он говорит. В ответ Катсуки лишь кивает, показывая, что понимает, о чем идет речь, делая очередную затяжку. — В тот год стояла осень, прямо как сейчас, — парень опускает голову, дотрагиваясь до затылка, и поглаживает шею, — но отец сказал, что нужно набрать веток, потому что к вечеру может быть прохладнее, и нужно будет разводить костер. Сначала я собирал ветки поблизости, а потом очень быстро забылся и забрëл в лес. Тогда я очень испугался, — лëгкий смешок срывается с губ рассказчика, — меня ещë комары искусали. — И как тебя нашли? — Катсуки вклинивается в монолог. — Я набрëл на этот дом случайно, я потерялся, но продолжал идти, думая, что смогу самостоятельно найти дорогу, — сигарета, взятая у Катсуки, медленно тает в его руке. — Мне очень повезло, что старик, который живет здесь, помог мне тогда. С тех пор я изредка, но навещаю своего спасителя, — его губ снова трогает ласковая улыбка, словно воспоминания всë ещë теплятся в его сердце. — Так ты знал старика? — голос лесничего звучит глухо, в вопросе чувствуется налет горечи. — Да, а ты получается его... — Внук, — Катсуки заканчивает чужое предположение. — Что-то припоминаю, он вроде рассказывал о своем внуке, — Изуку наблюдает как огонь зажигалки подсвечивает лицо мужчины, позволяя самоубийству меж его пальцев задымиться. — Ты его заменяешь здесь, да? Не знаешь, когда он вернется? — Он не вернется, — Катсуки делает многозначительную паузу, привлекая внимание собеседника, — его больше нет, Изуку. Голос Катсуки звучит надтреснуто, отчего сердце внутри сжимается. Все слова в миг теряются, остаëтся лишь тишина, прерываемая шелестом листьев. Горький ком подступает к горлу и Изуку проговаривает, почти шепотом: — Прости... — Всë нормально, ты не обязан извиняться, — Катсуки тушит недокуренную сигарету в пепельнице на нижней ступеньке, берет её в руки, поднимаясь со своего места. — Как твоя рана? Давай сменим перевязку, — он подаёт руку, чтобы помочь Изуку подняться. — Терпимо, — парень хватается за предложенную ладонь, — я - сильный, заживет. — Расскажешь кто тебя так? — Бакуго открывает дверь, пропуская раненного гостя первым. Темнота комнаты поглощает их фигуры, пока золото света не освещает их силуэты в окне.

***

Резкий щелчок выключателя разрывает уютную темноту комнаты, выпуская слепящий жёлтый свет лампы. Изуку зажмуривается, резко отдергивая голову. Свет впивается в сетчатку, превращая остатки ночных образов в пляшущие красные пятна. – Держись, – глухо звучит голос Катсуки где-то сбоку. – Сейчас будет не больно. Наверное. Изуку слышит, как отодвигают крышку жестяной коробки с инструментами, легкий звон ножниц. Он сидит на краю узкой койки, вцепившись пальцами в холодное металлическое обрамление. Прохладный воздух касается живота, когда Катсуки осторожно задирает края чужой футболки, под которой прятались бинты. Липкий слой старой мази, пропитка и подсохшая кровь слиплись в неприятный комок. Первый осторожный отрыв бинта от кожи заставляет Изуку резко втянуть воздух сквозь зубы. – Терпимо? – Катсуки не поднимает глаз, его пальцы, грубоватые и сильные, работают с удивительной аккуратностью. – Терпимо, – Изуку выдавливает сквозь стиснутые зубы, чувствуя, как по спине пробегают мурашки от боли и напряжения. Он сосредотачивается на пылинках, танцующих в свете лампы, на грубых стенах, на всем, что угодно, лишь бы не на этой немилосердной, пульсирующей ране и не на вопросе, повисшем между ними на крыльце. Катсуки смачивает марлевый тампон в прозрачной, резко пахнущей жидкости. Антисептик. Холодок коснулся кожи еще до того, как жгучая боль впилась в плоть, словно рой ос. Изуку подпрыгивает, сдавленно вскрикивая. – Вот же… черт! – вырвалось у него, и он тут же стискивает челюсти, пытаясь загнать боль обратно. Глаза застилают слезы. – Говорил же – держись, – бурчит Катсуки, но его движения не стали грубее. Он прижимает тампон плотнее, вычищая края раны. При свете лучше видно воспаление – кожа вокруг швов, наложенных лесничим с походной сноровкой, была красной и горячей на ощупь. – Швы пока держатся. Но если загноится… – Он не договаривает, но смысл ясен. – Так кто? – Голос Катсуки ровный, почти бесстрастный, но в нем звучит железное упорство. Он не отступит. – Кто гонится за тобой по лесу? Тот самый… Шинсо? Тишина натянулась, как струна. Только слышится частое, прерывистое дыхание Изуку да тихий шелест разрываемой упаковки бинта в руках Катсуки. Боль накатывает тупой волной, смешиваясь с горечью на языке, с комом в горле. Образ отца – улыбающегося, усталого после смены, каким он запомнился в последний день – встает перед глазами ярче лампы. Потом – чужие голоса за дверью, громкие, грубые. Мать, рыдающая в спальне. Официальный конверт с вердиктом «Самоубийство». Годы пустоты, звенящей несправедливостью. – Отец… – слово срывается с губ Изуку хрипло, неожиданно даже для него самого. Он чувствует, как пальцы Катсуки на мгновение замирают на его коже. – Его убили. Много лет назад. – Голос дрожит, но он заставляет себя продолжать, глядя поверх головы Катсуки в темный угол комнаты, где таятся тени. – Сказали повесился. Не смог отдать долги. Но это ложь. Я знал. Он никогда бы не оставил нас с мамой. Он замолчал, переводя дух. Катсуки молча продолжает обрабатывать рану, но теперь его молчание было другим – тяжелым, внимательным. – Я пошел в полицию, – Изуку сглатывает ком. Голос окреп, в нем слышится знакомая сталь. – Только ради этого. Чтобы докопаться. Найти их. Найти главного. Шинсо лишь ручная собачка. – Имя прозвучало как плевок. – Я внедрился в его банду, стал «своим», чтобы найти доказательства. Чтобы наказать их всех. Катсуки поднимает на него взгляд. В его красных глазах нет ни страха, ни осуждения. Лишь холодная, жесткая оценка. Расчет. – Полицейский? – уточнил он коротко, для констатации. Изуку кивает, чувствуя странное облегчение от произнесенного вслух. От признания. – Полицейский. Но для них… для Шинсо… я просто крыса, которую нужно затоптать. Они что-то заподозрили… или кто-то сдал. Устроили зачистку. Я еле вырвался. Вот… – Он кивнул на рану. – У меня было 48 часов. Если я не выйду на связь, мои напарники начнут действовать. Штурмовать их основную точку, наверное. – В его голосе звучит тень сомнения. – Прошло… наверное, уже больше суток. Осталось меньше дня. Но они… они не знают, где я сейчас. Катсуки молча откладывает использованный тампон. Его лицо было каменным, но в глазах шевелились мысли, быстрые и острые, как лезвие. – Доказательства? – спрашивает он прямо. – У тебя есть? Изуку замер на секунду. Глаза Катсуки, холодные и оценивающие, не отпускают, в них читается жесткая необходимость знать, во что он ввязывается. – Есть, – выдыхает Изуку, чувствуя, как сердце колотится о ребра. Не от боли теперь, а от риска. – Не все. Не то, что сразу свалит Шинсо. Но... достаточно, чтобы приковать к нему внимание. Записи разговоров, имена. – Он умолк, оценивая реакцию. Катсуки лишь чуть приподнимает бровь, побуждая продолжать. – Я... не смог передать все. Слишком рискованно. Я загрузил копии в зашифрованное облако. Доступ... только у меня и у моего куратора в управлении. Если меня не станет – оно автоматически откроется спецпрокурору через 72 часа после моего последнего входа. Но для штурма... им нужно больше. Нужен я живой или мои показания. Им нужно то, что знаю я. Катсуки медленно кивает, накладывая свежий слой мази на воспаленные края раны. Его движения все так же аккуратны, но мысли явно работали на пределе. – Значит, им нужно не только заткнуть тебя, но и убедиться, что ты ничего не успел передать. Или найти это «облако», – резюмирует он. – А твои копы... они просто штурманут логово, если ты не объявишься? Без тебя? Без твоих знаний изнутри? Изуку горько усмехнулся: – Они попробуют. Но Шинсо не дурак. Если почует угрозу – растворится, как дым. А доказательства... без контекста, без расшифровки... могут и не сработать. Мне нужно выйти на связь. До конца этих 48 часов. – Он переводит взгляд на закопченное окошко, за которым виднелась все та же глухая, непроглядная темень леса. – Осталось часов... двенадцать. Может, меньше. Катсуки молча закончил перевязку, его пальцы завязывали узел на бинте с каменной сосредоточенностью. Он встал, отнес коробку на стол и подошел к окну, отодвинув тяжелую штору на сантиметр. Предрассветная серая мгла застилала небо. – Двенадцать часов, – повторил он, словно пробуя на вкус.