чтоб навеки, как звёзды

Зеленый абажур настольной лампы отбрасывает болотный свет на дубовый стол, испещренный царапинами от ножей. Единственные отметины, которые Шинсо позволяет себе оставлять на полированной поверхности. – Что значит ничего? – голос мужчины тихий, почти шелковый, но от него становится только страшнее. Он даже не смотрит на двух здоровенных громил, съежившихся перед массивным дубовым столом. Его палец, тонкий, как скальпель, лежит на торце дорогого японского танто. Острие клинка, вонзенное в дуб, стало неподвижной осью мира в этой комнате. Поворот – и нож ожил. Подушечка большого пальца едва касается рифленой рукояти, задавая ритм. Нож делает круг вокруг своей оси, сталь ловит тусклый свет лампы, мелькая холодными искрами – неяркими, но пронзительными, как взгляд самого Шинсо. – Целые сутки… – Он слегка наклоняет голову, и тень от его острых скул ложится на шею, как петля. – И ни следа? Ни капли крови? Один из громил – массивный детина с перебитым носом – делает шаг вперед. Капли пота блестят на его висках. – Босс, мы прочесали все тропы! Собак гоняли! Он ранен, далеко не ушел бы! Может… может его звери… – Звери? – шипит Шинсо. Он плавно встаëт, и его тень, удлиненная тусклым светом настольной лампы, накрывает громил, как крыло хищной птицы. – Звери оставили бы куски, болван! Кровь! Одежду! А тут – ничего! Значит, он жив. И он где-то. И может быть кто-то ему помогает. – Последнее слово он выплëвывает с таким презрением, что громилы невольно пятятся, не смея произнести ни слова. Шинсо медленно обходит стол, его шаги бесшумны по толстому ковру. Он останавливается в шаге от своих подчиненных, неподвижным взглядом доводя их до немой, инстинктивной дрожи. — Хорошо, — он скрещивает руки на груди, — давайте разберем вашу героическую операцию. — Его голос приобретает язвительные нотки. — Тропы прочесали? Собак гоняли? — Шинсо презрительно фыркает. — Элементарно, господа. — Он разводит руки в стороны, начиная ходить по комнате. — Элементарная логика: раненый человек не полезет в глушь. Он побежит к людям. К свету. К помощи. — Тут мужчина останавливается, его усталый взгляд сканирует громил. — Вы обыскали хоть один подвал в этом городе? Хоть один сарай? Брошенную машину? Или вы ждали, что он сам выйдет к вам с поднятыми руками? Не дожидаясь ответа, мужчина раздражëнно продолжает: — Он спрятался. И более чем уверен, что у него есть сообщник. А у вас… — На губах Шинсо играет ледяная, безрадостная улыбка, — …у вас есть только оправдания. Шинсо садится обратно в кожаное кресло, сложив руки домиком перед лицом, только блеск глаз выдаëт бешеную работу мысли. – Он знает слишком много. Слишком много. Эти идиоты-полицаи уже колупаются у Старой Пристани, как слепые котята. Значит, он не вышел на связь. Но он попробует. Он обязан попробовать. – Его голос снова становится тише. – Найдите его! Переверните всë, но найдите! Кто в округе мог его приютить? Отшельники? Лесники? Дачники? Проверить всех! Опросить, запугать, перекопать! Найдите эту сволочь. И того, кто ему помог. Привести ко мне. Живыми. Или… — Шинсо делает паузу, медленно поднимая ледяной взгляд, — …принести мне нечто, что докажет, что звери все же поработали на совесть. Понимаете разницу, да? Живыми… или доказательства. Без оправданий. Без «может». Иначе… — он снова берëт в руки нож — …звери поработают и над вами. Громилы, бледные как смерть, кивнули и предпочли исчезнуть как можно скорее. Шинсо остаëтся один. Он берëт нож, поднося лезвие к свету лампы и рассматривая безупречную сталь. На лезвии отражается его собственное лицо – искаженное холодной, беспощадной яростью. – Изуку Мидория... – шипит он в тишину кабинета. – Не думай, что отделаешься так просто.