чтоб навеки, как звёзды

Тяжелая штора с легким шорохом падает обратно, отрезая вид на серую, безрадостную мглу за окном. Свет лампы, кажется, становится еще ярче, еще навязчивее в этой внезапной тишине. Катсуки не поворачивается сразу. Его спина, напряженная под тонкой тканью майки, словно неподвижный монолит. Изуку следит за мужчиной, чувствуя, как под свежим бинтом пульсирует рана в такт его собственному учащенному сердцебиению. Слова всë ещë висят в воздухе, тяжелые и неумолимые. Наконец Катсуки поворачивается. Его лицо не выражает ни паники, ни гнева. Лишь та же каменная сосредоточенность, что была в его глазах во время перевязки. Он проходит к столу, мимо Изуку, не глядя, и хватает со стула смятую рубашку. – Телефон. Рация. Что-то, что ловит сеть здесь? – спрашивает он, оборачиваясь. В его глазах горит практический огонь. Вызов принят. Изуку качает головой, ощущая тяжесть безнадежности: – Телефон я потерял при побеге. А здесь… ты сам знаешь. Глушь. Твой стационарный? Спутниковый? – Только рация лесная. Частоты открытые. Слушают все, от браконьеров до службы спасения, – Катсуки усмехается без юмора. – Кричи «Шинсо» в эфир – через полчаса вся округа будет знать. – Он проходит по маленькой комнате, сжав кулаки. – Город. Нужно в город. До ближайшего пункта связи… часа полтора ходу на моем вездеходе. Но вездеход слишком заметный и шумный. А твоя рожа… – он бросает оценивающий взгляд на синяки и ссадины Изуку, – …узнаваема. – Если они контролируют дороги… – начинает Изуку. – Контролируют, – Катсуки заканчивает за него. – Значит, не дорогой. Лесом. Придется идти пешком. Изуку пытается подняться, опираясь на металлический край койки. Резкая боль пронзает бок, заставляя его согнуться и глухо застонать. Он сжимает челюсть, чувствуя, как на лбу выступает холодный пот. «Не сейчас. Не сейчас, черт возьми!» — проносится в его мыслях. Упершись рукой в койку, Изуку медленно, мучительно выпрямляется. Катсуки наблюдает за этим безмолвным борением, руки на бедрах. В его взгляде нет и тени насмешки, только холодная оценка, словно он осматривает поврежденное дерево перед валкой. – Годишься разве что на растопку, – констатирует он, когда Изуку, бледный как мел, наконец замер, переводя дух. – Я дойду. Должен дойти. – Его голос звучит хрипло, но твердо. – Это единственный шанс. – Ты прав, выбора нет. Сидеть тут – самоубийство. Твои дружки-убийцы не дураки. Рано или поздно додумаются прочесать округу. А этот дом… – он махнул рукой вокруг, – ...слишком очевидное убежище для потеряшки. Дед спасал тут пол-округи. Изуку кивает, словно собираясь сказать что-то ещë. Каждый вдох даëтся ему с трудом. – Куда? – наконец выдавливает он. – Ретранслятор, – Катсуки движется к небольшому шкафу у окна. – Старая вышка, километрах в семи отсюда, на Скалистом гребне. Там иногда ловит сеть. Не всегда. Не везде. Но шанс есть. Больший, чем тут. Он достает оттуда старый, потертый, но крепкий рюкзак цвета хаки и начинает методично складывать в него предметы со стола и полок: жестяную коробку с медикаментами, сверток бинтов, плоскую флягу, банку тушенки с облезлой этикеткой, охотничий нож в крепких ножнах. Потом добавляет сверху плотное, тëмно-зелëное походное одеяло. – Путь не сахар, – продолжает он, затягивая лямки рюкзака. – Бурелом, подъем, камни. Как я и сказал, идти придется лесом, в обход дорог. – Он бросает оценивающий взгляд на легкие треники и футболку Изуку. – Замерзнешь или порвешься о сучья. Снизу в комоде – старые вещи деда. Ищи что потолще и потемнее. И сапоги, если влезешь. Быстро. Изуку, превозмогая боль, идëт к указанному комоду. Каждое движение отзывается огненным уколом в боку. Он находит в комоде грубые шерстяные штаны темно-зеленого цвета и толстый свитер из колючей шерсти. Одежда пахнет нафталином и пылью, но целая и теплая. Сапоги оказались на размер больше, но крепкие, с высоким берцем. Переодевание становится еще одной пыткой. Катсуки в это время проверяет заряд рации, висевшей на стене, и запихивает в карман коробку патронов к своему ружью, которое уже висело у него на плече. – Готов? – спросил он, когда Изуку, запыхавшись, закончил. Парень кивает, опираясь о комод. Его лицо покрыла мертвенная бледность, но в глазах горел знакомый Катсуки огонь – упрямый, почти фанатичный. Огонь мести и отчаяния. Катсуки подходит к двери, прислушивается. Снаружи царит мертвая тишина предрассветья, только редкие капли конденсата падают с крыши. Он осторожно отодвигает засов и приоткрывает дверь. Свежий, леденящий воздух врывается в комнату, заставляя Изуку вздрогнуть. Катсуки выходит первым, оглядываясь по сторонам, рука на прикладе ружья. За ним, шатаясь, выбирается Изуку. Рассвет только-только начинает размывать черноту неба на востоке, окрашивая его в грязно-серые тона. Лес стоит темной, недружелюбной стеной. Катсуки указывает подбородком на едва заметную тропинку, уходящую в чащу справа от дома. – За мной. Шаг в шаг. Шуметь – только если умираешь. Понял? Изуку кивает, плотнее затягивая полы дедовского свитера. Первые шаги по подмерзшему грунту даются с невероятным трудом. Каждая неровность, каждая кочка отзываются болью в ране. Он сжимает зубы, сосредоточившись на спине Катсуки, который двигается легко, бесшумно, как призрак, сливаясь с полумраком. Лесничий знает каждую кочку, каждое дерево. Он обходит поваленные стволы, выбирает твердую землю, где не остаëтся четких следов. Они углубляются в лес, оставив уютный, но смертельно опасный теперь домик позади. Тишина леса, еще час назад казавшаяся Изуку умиротворяющей, теперь давит. Каждый шорох, каждый треск ветки заставляет сердце колотиться чаще. Он напряженно вглядывается в серые сумерки между деревьями, ожидая увидеть движение, услышать чужие голоса. Прошли, казалось, всего несколько сотен метров, но Изуку уже выдохся. Дыхание стало прерывистым, свистящим. Холодный пот стекает по вискам, смешиваясь с испариной от боли. Он отстает на пару шагов, опершись о мшистый ствол старой сосны. Катсуки оборачивается, его красные глаза в полумраке блестят нетерпением. – Не останавливайся, – шипит он. – Остановишься – не встанешь. Терпи. – Я… стараюсь, – выдавил Изуку, отталкиваясь от дерева. Он делает шаг, потом еще один. И вдруг Катсуки резко замирает, подняв руку в предупреждающем жесте. Изуку чуть не врезается в чужое плечо. Лесничий садится на корточки, его взгляд прикован к земле у края тропинки, где грязь еще не схватилась морозцем. Изуку последовал его взгляду. И увидел. Четкий, глубокий отпечаток. Совершенно свежий. Не Катсуки – тот был в поношенных, мягких ботинках. И не Изуку в дедовских сапогах. Чужой. Катсуки медленно поднимает голову, его взгляд скользит по окружающему лесу, по стволам деревьев, по кустам. В его глазах снова нет страха. Лишь холодное, хищное понимание. Охота началась. Они уже не просто спасались. Они были дичью. – Близко, – тихо выдыхает Катсуки, и это одно слово звучит страшнее любого крика. Его пальцы крепче сжимают приклад ружья. – Пошли. Быстрее. И тише.