Если не смогу покорить Небеса, то вознесу Ад

Это пасмурный день. Грязный город. На небе сплошные тучи, на улицах ничего кроме грязи. Именно поэтому Юнги не любит выбираться из машины. Вы можете посчитать это странным, но вы никогда не жили в Сеуле. Особенно – в это время. Город – настоящая помойка. Возможно, лет десять назад здесь и можно было назвать хоть что-то красивым, но сейчас разруха и бедность не может быть сокрыта ни одним плакатом. Еще в начале местные власти приняли решение беспорядки прикрывать красивыми речами и картонными зданиями. Эти атланты стояли в каждом округе и ничего особо не скрывали. Вы могли спокойно зайти за преграду и окунуться в нищету, что царила в этом месте. Эти меры помогли, когда города начали жечь без разбора. Смотреть на картонки куда приятнее, чем на обугленные кирпичи и доски. Чем больше зданий сгорало, тем больше «замен» им ставили. Спустя три десятилетия города буквально стали картонными. Если вам кажется, что это не коснулось и населения, то глубоко заблуждаетесь. Сейчас каждый пятый существует лишь на бумаге. У них есть полис, СНИЛС, ИНН, но нет ни одного физического следа их присутствия. Они незаметны на камерах, их не знают соседи, на них никогда не залает собака. Это призраки картонного мира, улыбающиеся вам с того света. Дверь открывается, впуская вместе с запахом гари рослого человека. – Не мог подъехать ближе? – бурчит Сокджин, вытирая о коврик в машине туфли. – Съеби или не отсвечивай, – отзывается мужчина, заводя двигатель. Тот работает со скрипом. Долго загорается, еще дольше выполняет команду. И это лучший автомобиль страны! Какое счастье. – Ты написал песню? – приступает сразу к делу мужчина, и Юнги неопределенно хмыкает, колесами протирая землю. Авто медленно срывается в пустынный город. – У тебя есть еще неделя, – сообщает, правильно понимая настрой мужчины. – Неделю назад у меня тоже была неделя, – напоминает, не желая вдаваться в подробности почему у него срок в одну неделю на каждую песню. Кто вообще способен за неделю с нуля написать оригиналку? Не Юнги точно. Много с него требуют. Слишком много. – И через неделю тоже будет, – соглашается мужчина, выглядывая в окно. А за ним… - Отвратительно, – морщит нос Сокджин, кивая в сторону детской площадки. Юнги на нее оглядывается на долю секунды, не желая надолго упускать дорогу из виду. В такое время живут – мошенники, что попадут под ваши колеса ради денег на каждом углу. На площадке же все по-прежнему. – Да, грязно, – кивает мужчина, не комментируя то, что увидел помимо грязи. А Сокджин от комментария не воздерживается: – Они насилуют ее, – говорит очевидное, на что Юнги закатывает глаза. Это даже не стоит упоминания, настолько типично. – Она живет в этом дворе, и ей не дают прохода уже который год. Ты постоянно забираешь меня отсюда и видишь ее. Почему ничего не делаешь? – звучит в голосе. – Я не мессия, – отвечает на незаданный вслух вопрос. – Ты просто подонок, – кидает Сокджин, от него отворачиваясь. Юнги тянется к бардачку и достает сигарету. Дефицит, сейчас такие редко встретишь. Карминовая упаковка, изумрудная лента по центру. Табак для этих штучек собирают где-то в Китае, поставки с которым перекрыты. Их тайно привозят из-за океана, так что цена за пачку натурально взлетает. Юнги не глядя достает одну из и передает раздраженному Сокджину. – Успокойся, – советует, когда мужчина быстро вырывает у него из рук конфетку. Ожидаемо. Привычно. Удобно. Сокджина задобрить могут лишь две вещи – деньги и сигареты. Мало кто из его окружения не знает об этой его особенности. Успокойся, Сокджин, ведь ни ты, ни я, ничего не можем с этим миром сделать. – Чон Чонгук тебя ищет, – через минут десять молчания произносит мужчина. Его голос почти равнодушный. Спокойный, отстраненный, расслабленный. – Говорит, ты обещал поработать с ним. – Слышал, – отзывается Юнги, пропуская поворот, чтобы нагнать на следующем. Здесь никто не сворачивает, народное ополчение ошивается в этом дворе безвылазно. Неизвестно, что страшнее – они или полиция. Прежняя мораль обществом больше не правит. А мораль мира нового – делай все, ради того, чтобы выжить. – Слышал, – повторяет за ним Сокджин, не пропуская вид из окна – так ты обещал, или нет? – Обещания, это веревка, что стягивает твою шею, – на распев произносит Юнги замогильным голосом. – Люблю твой юмор, – не в тему отвечает Сокджин, цокая. Сокджин часто цокает, а когда он под кайфом, эта привычка проявляется еще чаще. – Кто это? – Айдол. Начинающий. Довольно милый, – хмыкает, выпуская в загрязненный воздух очередную порцию дыма. – Такие хуже всего, – подмечает, сворачивая на нужном повороте, огибая мусорные баки и нескольких бездомных, кричащих им в след. Юнги прикручивает окно, чтобы звуки не были слышны так сильно. – Сущий дьявол, – подтверждает Сокджин, выбрасывая догоревшую до фильтра сигарету в окно. – Но тебе все равно придется с ним работать. – Деньги? – уточняет, потому что это единственное, что его волнует. С остальным разберется. – Много. Он популярен. – Впихни его в мой график, – разрешает, проезжая мимо больницы и останавливаясь на светофоре. Перед ними двое. Один в инвалидном кресле, в больничной пижаме и наскоро накинутой куртке. Январь его явно не смущает. На руках куча разноцветных браслетов, на коленях рюкзак со значками. Звездочки, микрофон, лица знаменитостей. Второй в ядрено-красной куртке, пошив которой возможен лишь в Италии. Сейчас все яркие ткани завозят оттуда, заводы Кореи давно прикрыты. Под курткой серая толстовка, на руках браслеты, подобные тем, что на первом. Только у второго они розовые и золотые, а у первого всех цветов радуги. Пока светофор не переключил зеленый, Юнги в них всматривается. Подростки. Смеются, болтают, на больницу поглядывают. Особую больницу, сам вид которой вскрывает застарелые шрамы. Сбежали? Юнги задумчиво переводит взгляд на Сокджина, глаза которого расширяются, пока он смотрит на ту же картину, что и мужчина секундой ранее. – Это же… - начинает он, но Юнги уже трогается с места. И тогда мужчина бьет его по руке, и Юнги едва не срывается, собираясь уже сломать ему дрянную конечность, как Сокджин его отпускает. Вместо этого орет. – Останови машину! – Блять! – выругивается Юнги, давя на тормоз. Машина еще не до конца останавливается, как Сокджин из нее вылетает. Юнги за ним не следует, следя за происходящим в зеркало заднего вида. Сокджин подходит к парням. Улыбается им. Заставляет смеяться первого, второго же хмуриться. Дает свою визитку. Передает бумагу с ручкой, на которой первый что-то записывает. Забирает бумажку. Возвращается к машине. Все действия занимают минут пять. Юнги ничего у Сокджина не спрашивает, продолжая движение, как только мужчина оказывается в соседнем сиденье. Он бросает взгляд на чужие записи и читает: «Ким Тэхен – ХХ-ХХХХ-ХХХ-Х» Мальчик, о котором трубили во всех новостях годами ранее. Ребенок, который потерял мечту, едва достигнув ее. Мужчина, который стал им в мгновение ока. Играя с жизнью в карты, будь готов к тому, что она достанет шахматы.

*

– Чимин-а, я не могу пойти туда – хнычет Тэхен, смотря на друга. Тот явно не понимает весь масштаб ситуации. Хотя должен. Он тоже не жалует групповые консультации Ким Намджуна. Кому, как не ему понимать нежелание Тэхена на них мучаться? – Ты должен, детка, – усмехается парень, вставая с постели. – Всё же он друг Хосока. – Это твоя причина ходить туда, не моя, – встает в позу Тэхен. Надоело. Натурально надоело вести себя правильно. Родители хотели, чтобы он принимал лекарства. Ким Намджун хочет, чтобы он рассказывал о себе на консультациях. Чон Хосок хочет, чтобы он прошел очередную химиотерапию, что привяжет его к постели на долгие месяцы. Все от него чего-то хотят, а он лишь марионеткой выполняет их указания. Или выполнял. Все это время. Закон жизни в том, что если ты не борешься, то и жить тебе незачем. Для умирающих схема не меняется. Тэхен себя даже умирающим не считает. Нельзя вести себя соответственно буквам в мед книжке, так здоровым не сделаешься. Главное правило умирающих – делать все, чтобы не быть умирающим. Либо, если не получается, – делать все, чтобы не казаться таким. Тэхен чертовски сильно не хочет казаться умирающим в глазах всего центра. Но именно этим они на консультациях и занимаются. Ни одна их «сессия» не обходится без обсуждений рака и всех его последствий, что ждут каждого. Они становятся в круг, они рассказывают свои истории, они дают друг другу советы, и они слушают Ким Намджуна, который в конце своей речи обязательно щелкнет пальцами, и прибавит «угум-с» к каждой законченной мысли. Тэхену не нужно напоминать, что каждый второй, с кем он знаком был, и с кем знаком будет – клиент в райскую очередь. Для этого у него есть зеркало, в которое он не смотрелся годами, боясь, что с отражения на него взглянет подделка на живого человека. Чимин в ответ на его разумное замечание усмехается, а затем достает его рюкзак, махая им перед его носом. – А что, если я разрисую его? – Ты же не хотел, – с сомнением тянет Тэхен, уже зная, что согласен. На что угодно, лишь бы иметь разрисованный яркой краской рюкзак. Веди он лист предсмертных желаний, это определенно в него вошло бы. Дело в дефицитности краски или в таланте Пак Чимина? Он и сам не знает. Но Пак Чимин никогда прежде не был так щедр, как сегодня. Краска дорогая, а времени у Пака мало, он не хотел тратить и то, и другое на что-то, что не будет нарисовано в его стиле. А стиль у Чимина своеобразный, Тэхен вещь, в нем разрисованную не хочет. Всё, что Чимин рисует – мрачное. Нацистская символика, готические здания, вороны, взлетающие в небо. Единственное, что не даёт зрителю усомниться – рисовал человек, не лишённый воображения и денег – цвета. Карминовый, янтарный, аквамарин. Яркие и такие пленительные. А ещё рисовка. Уникальные крыши, птицы, зигзаги. Произведение искусства настолько, что работы великих мастеров рядом с ним блекнут. А Тэхен хочет небо. Хочет звезды. Хочет облака. Хочет любимую айдолку в космосе. Хочет столько всего, и обязательно яркое, радостное, жизнеутверждающее. Чимин никогда на это не соглашался. Творцы они своеобразные, кому, как не Тэхену знать об этом. – А теперь хочу. Если ты пойдешь. – Хосок будет там, – не спрашивает, утверждает парень. Потому что это очевидно. Чимин там, где Хосок, а Тэхен ходит во все эти места с ним вместе. – Он не знает о твоих чувствах, – в который раз напоминает, забирая свой рюкзак из чужих рук. Не хочет говорить очевидное, но… да кому он врет? Хочет. Тэхен не устанет напоминать Чимину, что его поползновения в сторону Чон Хосока бессмысленны. Тот так погружен в работу, что ничего кроме не замечает. Ни Чимина, ни сотрудников, ни сердец, в его сторону прилетающих. – Ты не добьешься ничего, кроме очередного пустого взгляда, – добивает, вытаскивая из рюкзака расческу и коротко проводя ей по парику. – Именно поэтому мне нужен ты, – заявляет, пожимая плечами. – Пробовали, не сработало, – отмахивается парень, рассматривая в солнечном цвете прядки. Хотел бы он, чтобы его собственные волосы были такими же – мягкими и густыми. Ха-ха, Ким Тэхен, хорошая шутка. Вот пройдешь химиотерапию, и твои волосы мигом вырастут. – Все равно ничего другого мне не остается. Хочу, чтобы ты снова оставил нас наедине, когда он подойдет к тебе с планом лечения. – Почему ты не мог влюбиться в своего врача? – кидает на него взгляд парень. – Ему почти десять, – морщится Чимин, приглаживая лысую макушку рукой, чтобы небольшие отросшие волоски не торчали. Парень решил не заморачиваться с париками, чего Тэхен себе позволить не может. Он все еще дает интервью, и даже несмотря на то, что про него начинают забывать, выглядеть слабым он себе не позволит. Тэхен вернется. Обязательно вернется, когда вылечится. – Зато он свободен, – замечает очевидное, беря с прикроватной полки леденец на палочке и засовывая себе в рот. Обожает такие вещи. Сладко и вредит зубам, очень по-бунтарски, когда вся твоя жизнь распланирована. – Хосок тоже, – отмахивается Чимин. – Вижу, ты согласен, так что займусь твоим рюкзаком ночью. – Ночью спать нужно, – возмущенно начинает Тэхен, прекрасно зная, что сон для Чимина – лечение. Для каждого онкобольного, вообще-то, но, в случае с глиобластомой, здоровый отдых тебе нужен еще чаще. Ирония в том, что, когда у тебя рак, спать ты не можешь вовсе. – Именно поэтому ты ночами не спишь. Думаешь, я не знаю? – бросает в него шпильку парень, и Тэхен хмурится. Он даже леденец изо рта вытаскивает, чтобы возразить, а затем… замолкает. Сказать ему внезапно нечего. Поэтому он хмурится еще больше. Возвращает леденец в рот, застегивает рюкзак и молча садится в инвалидное кресло, катя в нем к выходу. Хотелось бы сделать это эффектно, но врать он не станет, и это даётся ему с трудом. – Чон Хосок свободен, но его работа намного хуже сварливой женушки, – кидает, выезжая за дверь. И правда, как он мог подумать, что Чимин не знает? …

«Болезнь – сумеречная сторона жизни, тягостное гражданство. Каждый из родившихся имеет два паспорта – в царстве здоровых и царстве больных»

Сьюзен Зонтаг

Быть штатным психологом центра онкологических исследований – сокращённо ЦОИ – сложно. Можно подобрать много эпитетов, но и сложно подойдёт отлично. Ким Намджун знает толк в сложностях. Кажется, когда он рождался, то выбрал их в качестве своей специализации. А потом ещё раз, но уже при жизни. Поэтому его друг такой же сложный, как и все решения, принятые им в жизни. Странная мысль, когда тебе тридцать с хвостиком, и у тебя нет ни жены, ни детей, ни хоть маломальских государственных обязанностей. Простовато, совсем не сложно так думать о друге. А друг, разве хочет он быть сложным? Не зря Хосок думает, что он иногда наивный. Не говорит, конечно, – думает! Чон Хосок постоянно о чем-то думает. Важные это думы или нет, почём кто знает? Он и есть его друг, притом, единственный! Дружить с онкологом трудно. Они много работают, мало едят и почти не разговаривают. Почти не разговаривает только Хосок. Другие онкологи ведут себя прилично. А Хосоку закон не писан. Он вот только кажется обычным. А на деле необычного в нем масса. Живёт на работе – чего никто в их время не делает. Не имеет семьи – что для каждого правда жизненная. И при всем при этом разговаривает только со своими пациентами и книгами – что наверняка должно особо строго караться законом, потому что Намджуну обидно. Он не пациент – слава богам, пациентом Хосока ему быть не хочется. Не потому что конкретно он врач плохой, конечно, а потому что все онкологи врачи плохие, не знают ведь, как вас вылечить. И он не книга, хотя иногда выглядит ну точно, как она. Спокойный, неподвижный, вдумчивый. Так что Хосок с ним не разговаривает. Разве что взглядами. Взгляд из-под бровей означает «уйди, ты мешаешь». Открытый взгляд с улыбкой значит «поговори со мной, а я в это время с тобой помолчу». Задумчивый взгляд, направленный на книгу, так и кричит «я тебя не слышу, но говори, что хочешь». Так они и общаются. Иногда Намджун даже удостаивается чести услышать Хосоков голос. Вот и сейчас, Намджун стоит рядом с другом и понятия не имеет, что сказать. То есть нет, что сказать он знает. Намджун очень общительный. Он просто не знает, в каком Хосок настроении. А это очень важно, если вы хотите пообщаться с Хосоком. Мужчина смотрит внимательно, стараясь не упустить и детали. Например, то, как Хосок склонился над книгой. Кажется, что все склоняются над книгами одинаково, но Намджун знает – это неправда. Кто-то сидит с идеально-ровной спиной и даже голову рукой не подпирает. Кто-то почти лежит на столе, думая, что так его мышцы не закостенеют, наверное. А другие и не склоняются над ней вовсе, они стоят и с высоты роста что-то в книгах вычитывают. Так вот, Хосок всегда читает, не прикасаясь к стулу. На его носу очки с толстыми линзами, в карманах халата куча проводов, которые он периодически вынимает, поднося к носу. А затем кладет обратно. Намджун подходит к боковой стенке. Там у Хосока мыши подопытные. Вид обыкновенный. Намджун любит с ними общаться. Вот и сейчас он находит глазами несколько круглых бусинок и начинает ворковать. В основном он говорит что-то вроде «мои вы хорошие, как ваша жизнь короткая?» или «мои вы родные, уже кушали?», а иногда, как сегодня, он спрашивает: – Где Иззи? Хороший вопрос. Еще вчера Иззи была на месте. А сегодня – нет ее. Намджун для верности даже осматривает все клетки, стараясь не поддаваться панике. Но мыши и след простыл. Конечно, это не новость. Пропажа мыши у Хосока дело обычное. Они пропадают постоянно, но Намджуна всегда об этом предупреждают. А в этот раз никаких сообщений не было. Мужчина хмурится и вынимает телефон, открывая чат с Хосоком. В том информация только об одном – мыши. Двадцатого декабря Хосок написал, что Хилми, мыши с черепаховым окрасом, ввели 6-мп в количестве двухсот пятидесяти миллиграмм, а через несколько часов сообщил о введении винкристина. Эта мышь была больна раком поджелудочной, а через несколько дней после введения препаратов Намджун с ней попрощался. Он прощается с каждой своей мышью! Даже если мыши на самом деле Хосоковы. Двадцать пятого Саре ввели аметоптерин и преднизон. Она скончалась через несколько часов, потому что Хосок что-то там намудрил с дозировкой, и её сердце не выдержало. С Сарой Намджун прощался долго. Она была его любимицей. Черная, с белоснежным хвостиком. Настоящая красавица! Намджун такой никогда больше не встретит. Он даже был зол на Хосока, зачем ему нужно было убивать такую прекрасную мышь? Но вскоре понял, что злиться глупо. Хосок – онколог, врач в первую очередь. Врачи очень жестокие, а Хосок особенно. Тридцать первого Намджун поздравил Хосока с всемирным новым годом, и тот ему не ответил. Наверное, работал. Хосок всегда работает. Намджун даже когда у него день рождения не знает, потому что Хосок не говорит дату. Усердно работает и не слышит вопроса, наверное. А последнюю неделю – то есть вторую неделю января – ничего. Совсем. Намджун проверяет свои выводы трижды. Но результат не меняется. Иззи ничего не вводили. Так что почему ее нет – непонятно. – Где Иззи? – оборачивается он к Хосоку. Тот на него даже внимания не обращает, продолжая читать книжку. Намджуна скоро тошнить от них станет, а Хосоку все нипочем. Даже вопросы друга. Мужчина в ответ на безразличие хмурится. Хосок даже к нему не оборачивается, даже на него не смотрит. Намджун не знает, что об этом думать. Но Иззи – его любимица. После Сары только она поднимает ему настроение, так что он обязан выяснить, что случилось. – Что с ней? – повторяет вопрос, подходя к мужчине и становясь перед ним. Для этого ему приходится протиснуться между столом и стоящим перед ним мужчиной, но Намджун это делает. И тогда привлекает чужое внимание. Хосок поднимает на него пустой взгляд. Пот, струящийся по его лбу, капает на нос, а затем срывается на губы. Вблизи Намджун понимает то, чего не понял раньше – Хосок выглядит нездорово. Весь бледный, с красной шеей, струящимся по лицу потом и безумными глазами. Как больной в горячке, который сейчас кони двинет. А затем губы Хосока шевелятся, и Намджун в испуге раскрывает рот. Что-то случилось! Хосок никогда не отвлекается от чтения и не говорит с Намджуном. – Она умерла, – шепчут чужие губы, и Намджун замирает. Его накрывает волной боли, и он не может выдавить и слова, а Хосок продолжает, заставляя Намджуна испытывать панику, срывающуюся в пятки, – но это не самое главное, мышь, это всего лишь мышь, – говорит полную ахинею друг. Мыши, это важно. Они добрые и очень умные. Но он молчит, ждет, что Хосок скажет дальше. – Я ввел ей и ещё нескольким 6-мп, винкристин, аметоптерин и преднизон этим утром. По пять шприцов каждого. Остальные при смерти. Намджун в ужасе от него отшатывается. Невозможно. Не может быть. Хосок ведь умный. Не мог он дать мыши столько, а если и дал, то понятно, почему она не выдержала! Она ведь мышь! Это все равно, что дать столько яда ребенку – маленькому, и без того ослабленному раком. – Но это же слишком много, – непонимающе шепчет, не сводя болезненного взгляда с хмурящегося от своих мыслей мужчины. Невозможно. Не может быть. – Дело не в этом, – отмахивается мужчина, все ещё взгляд на нем не останавливая. – Дело в том, что профессор Чон хочет дать столько же Эль. И мир замирает. Намджун впивается в лицо Хосока взглядом, моля его, чтобы он соврал. Черт с ними с мышами, как бы ценны они ни были. Эль – ребенок, которого Хосок через неделю оперирует. А затем ее ждет химиотерапия. О такой химиотерапии шла речь? Он не согласен. Намджун – не согласен. Он сводит в гневе брови и сжимает плечи Хосока в руках. Мужчина в ответ на это действие вздрагивает и мгновенно рвется из хватки. Но Намджун не позволяет. Он приближается к испуганному лицу Хосока ближе и громко произносит. – Нельзя! Хосок, нельзя этого делать. – Я… знаю… знаю, – лепечет мужчина, не прекращая вырываться. – Я знаю, Намджун, но я не профессор, у меня нет власти. Отпусти меня! – в конце концов кричит, вырывая плечо с силой. И Намджун его отпускает. Он совсем забыл, что Хосок странный еще и потому, что не любит, когда к нему прикасаются. – С Эль будет тоже самое, что и с мышью, – говорит, не отводя взгляда от чужого лица, – она умрет, если ты ничего не сделаешь. – Знаю… знаю… – А потом он скажет, что экспериментов недостаточно и потребует еще одного ребенка. – Я знаю, Намджун… – И тебе придется дать ему нового, потому что он профессор. А когда очередь дойдет до Чимина? Что ты сделаешь? Отдашь и его? – Нет, нет… я не отдам Чимина, – бормочет, кидаясь к стулу. Он падает в него мешком, что слишком долго тянули по безлюдной местности, и зарывается лицом в руки. – Только не Чимина. – А он возьмет его. И у тебя не спросит, – настаивает, стараясь заставить мужчину действовать. Он знает, что это подло, давить на такое. Все же Чимин Хосоков любимчик. Он никогда не говорил об этом Намджуну, но ему и не нужно. Это и без слов видно. Потому что Хосок ищет лекарство от рака, и первый вид, от которого он хочет найти его – глиобластома. А у Чимина как раз она. Можно было бы назвать это совпадением, но Хосок еще и постоянно ошивается у палаты Чимина, особенно ночью, когда парень стонет от боли. Хосок стоит под дверью, прислушиваясь к звукам часами, хотя должен работать. Хосок всегда работает. Всегда. А ночью стоит под дверью пациента доктора Ли, сведя в напряжении брови. – Он не возьмет его, не возьмет, – горячо восклицает Хосок, и Намджун смотрит на этого мужчину, у которого мир рухнул повторно, с ужасом и восхищением. Хосок никогда не говорил так много с Намджуном, а еще он никогда не выглядел так безумно. Профессор Чон вышел из-под контроля, и если хотите знать мнение Намджуна – уже давно. Чон Хенвон отец одного из айдолов, о котором все говорят, потому что он безумно популярен. А еще он хирург онколог, который спонсирует центр. Люди думают, что он добряк, который помогает бедным деткам. Намджун тоже так думал. А потом профессор начал вмешиваться в исследование Хосока. Ему нужны были его записи, препараты, лаборатория, и даже его мыши! Не прошло и месяца, как он начал ставить эксперименты на пациентах центра! Это было ужасно, ведь начал он с мышей. Будто своих у него нет. Хосок был его пажом, постоянно вводя мышкам новые лекарства, чтобы удовлетворить профессора. А потом понял, видно, что плохо дело – мыши умирают, а они ведь не обычные мыши, они специальные! Их выводят как раз для целей исследования. А они просто так умирают. Профессор понятия не имеет, что творит, так зачем ему мыши? Намджун был очень рад, когда узнал, что мышей больше трогать не будет. Это было много лет назад, и получились проблемы. Когда Хосок сказал профессору, что не даст мышей, он решил экспериментировать сразу на людях. И никто не обращал на это внимание, потому что ни у кого нет денег, а у отца Чон Чонгука денег много. И он ими пользуется. Так что Хосок решил жертвовать своими мышами и дальше, только бы детей не трогали. А сейчас профессору не хватает и этого. Их мыши в опасности, дети в опасности, Хосок в опасности! А люди заняты взрывами, инфляцией и тем, как соблазнительно Чон Чонгук дернул на сцене бедрами. Намджун не понимает чужого помешательства на всем этом. Нет ничего важнее детей и дела Хосока, но так считает только Намджун и несколько других не особо видных ученых. Хосок ведет борьбу поколения – борьбу с раком – в одиночку. И Намджун каждый раз не может поверить, что он ежедневно встает с постели, хотя двадцать лет своей жизни положил на попытки найти лекарство от болезни, с которой все остальные устали бороться. А теперь профессор Чон хочет испортить все, что он наработал, и убить детей, которые и без того при смерти. Намджун этого не понимает. Он не понимает, почему в его сложной жизни все настолько сложно. – Ты защитишь Эль, – говорит Намджун, отказываясь кричать на Хосока. Потому что Хосок хороший, даже если из-за него умирают мыши, и он не разговаривает с Намджуном. Он не Чон Хенвон, и он заботится о детях, хочет найти для них лекарство. Не спит, не ест, не отдыхает. Только читает, наблюдает за мышами, и слушает болезненные стоны Чимина ночами. – Я не могу, – шепчет Хосок, не поднимая головы. – Я ничего не могу, понимаешь? – Не понимаю, – отказывается слышать Намджун. – Ты врач, ты мой друг, ты их спасение. Они надеются на тебя. И я тоже, – замолкает, когда Хосок поднимает на него взгляд. И так, смотря ему в глаза, произносит. – И я тоже на тебя надеюсь. – Не могу же я закрыть центр и не пускать его, – сокрушенно качает головой Хосок, а Намджун устремляет на него взгляд. Идея. – Но ты можешь. Можешь закрыться! – Что? – смотрит на него в недоумении мужчина. – Карантин! – восклицает психолог, начиная ходить перед Хосоком из стороны в сторону. – Мы скажем, что у нас вспышка дифтерии, и что много детей заболели, а еще взрослые. Врачи, психолог, даже уборщицы. Все болеют! Ты будешь обязан закрыть центр и никого не выпускать. Корея в разгаре войны, правительство не захочет рисковать жизнями, люди и без того умирают, – взмахивает руками, не желая продолжать эту тему. Хосок все равно его не понимает, он на улицу не выходил лет пять, не меньше, понятия не имеет, что там творится. – С тебя никто не спросит, – заключает, спустя несколько секунд молчания со стороны мужчины. – А если они не поверят? – отзывается Хосок, смотря на Намджуна с опаской. – Им не нужны доказательства. Сейчас ничего не нужно. Все напуганы, и им плевать, правда это или нет, они услышат только то, что ты им скажешь. – Но не профессор Чон, – указывает, заставляя Намджуна зависнуть в ступоре. – И он вернется, – продолжает Намджун, переводя на него мрачный взгляд. – Когда мы откроемся, он снова придет сюда. И тогда мы его не остановим. Нужно сделать что-то еще. – Нам нужно найти другой источник финансирования, – произносит Хосок через несколько минут напряженного раздумья, – чтобы он не мог шантажировать нас деньгами. Но как нам это сделать? Намджун кивает, понимая разумность предложения Хосока. Им нужны деньги, без них исследование застрянет, а дети умрут на своих койках без лечения. Но как привлечь внимание спонсоров в такое неспокойное время? – Нам нужна помощь, – решает Намджун, понимая, что иного выбора нет. Им нужно обратиться к тому, чьё внимание тяжело привлечь, а добиться помощи и того сложнее. – Нам нужна помощь Ким Сокджина. Им нужна помощь того, кто умеет проводить рекламные акции и собирать деньги. Ни одно исследование не идет без финансовой поддержки, и именно поэтому профессор им нужен. Он даёт деньги – дело движется с точки. Но он не единственный филантроп в городе. По счастливой случайности, Ким Сокджин занимается благотворительностью от чужого имени, и их задача сделать так, чтобы он внес их в свой личный список. Хосок поджимает губы, раздумывает пару секунд и кивает. Это безумно, это глупо, это рискованно. Но это единственный способ спасти детей, Хосока и его исследование. А еще мышей. Конечно же, мышей. Они закроются на два долгих месяца, и за это время сделают все, чтобы переманить Сокджина на свою сторону. И если сердце Намджуна не останавливается от перспективы подобного испытания, то вы явно не доктор, и понятия не имеете, где оно расположено.

*

Если хотите впустую потратить время – сходите на консультацию в центр для онко-заболевших детей. Если хотите посмеяться - сходите на консультацию в центр для онко-заболевших детей. Если хотите… – Скоро до нас дойдет, – шипит на него Чимин, толкая под ребра, и Тэхен возмущенно ахает. Он тут изо всех сил старается не думать, что скоро до них дойдет. Было бы здорово, если бы это еще и помогало. Чтобы раз – и они снова в палатах. Этим утром он говорил с родителями. В этой палате он проведет еще много времени. Если хотите над человеком поиздеваться, проведите ему химиотерапию. Иногда Тэхен не может поверить, что такая мучительная вещь считается лечением. Для него это не ново. Он пытается выжить уже четвертый год, и химиотерапия основной способ течение болезни замедлить. Чон Хосок, спроси вы его, ответит, что рак – это спонтанное деление клеток. Врачи не знают причин, еще меньше знают они о том, как с этой болезнью справиться. Поэтому в него вливают яд, чтобы через несколько месяцев попробовать снова. В настоящее время в его крови девяносто тысяч кровяных телец, при норме в три-пять с половиной тысяч. Девяносто пять процентов из них – белые. Вот, в чем проблема. Началось это спонтанно – в один момент Тэхен проснулся с красными пятнами по всей спине. Но не обратил на это внимание. Мало ли, что это, может раздражение? Это был первый год его дебюта как айдола, и он был на вершине. Он стал новичком года, собирал небольшие площадки фанатов, работал почти без сна, и уж точно без перерывов. Пятна – пустяк. Так он тогда подумал. А затем подошел к зеркалу. Тогда он выглядел иначе. Не так, как сейчас. Не так, как когда-либо будет. У него была короткая стрижка, стилист дал ей название, но Тэхен никогда о таком не думал – выглядело красиво. Осветленные волосы, четко очерченные от недоеданий скулы, пухлые губы. Он был привлекательным. Многие говорили, что он один из самых красивых парней кей-попа. Несомненно, они были правы. Но в то утро, когда Тэхен взглянул на себя в зеркало и по привычке широко улыбнулся, его мысли были далеки от чужого восхищения. Его лицо было белым. Как полотно или лист бумаги. Первая мысль – вау, мне больше не придется отбеливаться. Вторая мысль – это может быть проблемой. Он заметил, что белое у него не только лицо. Взглянув на руки, Тэхен обнаружил ту же картину. Ноги, живот, плечи, даже десны – все было белым. И это его испугало. Но в тот момент не настолько сильно. Может, он переутомился? Он много работает, будь у него анемия, он бы не удивился. Поэтому он решил не заморачиваться. Нужно прервать на несколько дней диету, и тогда все придет в норму. Он замечал свою бледность несколько недель до этого, просто все не было настолько плохо. Но никто не связывает бледность с серьезным заболеванием, особенно тринадцатилетние лишь год как дебютировавшие айдолы. Следующее, что он заметил – резкое снижение веса. Опять же, он был айдолом, потеря веса для него не проблема, а желанная награда за старания в контроле питания и усиленные тренировки. У Тэхена всегда были трудности со сбросом килограммов, и когда они внезапно исчезли, он посчитал это благом. Но когда за две недели он скинул десять кило и стал выглядеть не особо привлекательно, то забеспокоился. К тому же, его мучали потемнения в глазах, а кожа не вернулась к своему изначальному состоянию. То, что он айдол, стало лучшим и в то же время худшим фактом из его биографии. Все странности в его здоровье легко можно было объяснить тренировками, недоеданием, отсутствием сна и перерывов. Он ни на секунду не задумался о том, что происходящее с его организмом – большее, чем последствия нездоровых привычек. У него не было необходимого опыта, знаний, даже банальной поддержки со стороны человека, который мог бы его направить. Менеджер видел в его внешнем виде типичную для всех айдолов болезненность – у него в то время под опекой находились сразу три айдола в таком же состоянии. Родители были отдалены от него и ничего о его здоровье не знали. Беспокойство фанатов помочь ему не смогло бы. Он решил, что справится сам. Ему всего тринадцать, и у него вся карьера впереди. Он хорошо поет, не хуже танцует, доброжелателен с фанатами. Ничего плохого с такими, как он, не происходит. Он просто станет есть гранаты, апельсины. Что еще там может помочь ему? Циклофосфамид, цитарабин, преднизон, аспарагиназа, адриамицин, тиогуанин, винкристин, 6-меркаптопурин, метотрексат, узнал он позже. Долгие недели ничего не происходило. Он жил как обычно. Тренировался, ел, снимался для альбома ко второму камбеку. Ничего неприятного, необычного или пугающего. У него немного болели кости и мышцы. То, что он заметил из новых симптомов. Но это с легкостью могло произойти из-за интенсивных тренировок. Танцевал он чаще, чем дышал. А дышал прерывисто. Перетруждался нередко. А затем упал в обморок. И его отвезли в больницу. Тэхен был без сознания около десяти минут, но в это время вся его жизнь начала меняться. Он стал пациентом клиники, и у него взяли кровь на анализ. Все думали, что это просто анемия. Тэхен врачу сказал о том же. – Я в порядке, аджосси, просто перетрудился, – заявил он мужчине в возрасте, что следил за забором крови. Знал ли он тогда, что через несколько дней переведет этого сияющего жизнью парня к своему коллеге, умнейшему из практикующих онкологов? Тэхен понятия не имеет, но в тот момент ни о чем не переживал. Приехала его семья, фанаты просили отозваться, наседая на него в твиттере, а его будущее, несмотря на ухаб, обещало быть ярким. А затем пришли результаты, и врач попросил задрать больничную рубашку. – Что-то случилось? – спросил Тэхен, в окружении семьи в сотый раз слушая, как папа познакомился с его матерью. Их прервали на самом интересном месте. Но у врача был добрый взгляд, так что Тэхен расстроился не сильно. Ему мужчина понравился. Он тихо ходил, вежливо общался, никогда не просил потерпеть еще немного. – Просто подними ее, сынок, – повторил мужчина, и ничего не понимающий Тэхен подчинился. Формальности, решил он. А через несколько часов ему провели первую в его жизни пункцию. Нужно было подтвердить диагноз, о котором никто в тот момент не заикался. Но врач, смотрящий на него с сожалением, уже знал, что в результатах увидит. У него на руках анализы крови, бледный мальчик, красные пятна, покрывающие его спину. Обмороки, жалобы на боль в костях и мышцах, начавшееся часом ранее головокружение. А еще стремительное снижение веса. Доктор знал, с чем предстоит бороться Тэхену. Знал и боялся сообщать об этом. Когда диагноз подтвердился, и ему сообщили о нем, он не поверил. Долгие дни он жил в ощущении сказки. Это все нереально. Это все вымысел. Кошмар, обернувшийся явью. Сказка, что не собирались адаптировать для чувствительной публики. А затем его перевели в центр онкологических исследований в Сеуле. И о том, что с ним происходит, узнали все. «Ты был слишком радостным, поэтому заболел». «Слишком много старался, нужно было быть скромнее». «Выпей водички, сразу поправишься». У каждого было свое мнение. Если вы не понимали, что на вас все смотрят до этого, то после постановки диагноза осознаете это в полной мере. Тэхен был айдолом. На него и без того смотрели не мало. В эти же бесконечные недели привыкания к новому месту, к новой реальности, в которую его швырнули без его на то согласия и желания, он и вовсе помирал от слухов. Люди винили всех. Его агенство, его родителей, его самого. А еще жалели. Бесконечно его жалели. За эти дни Тэхен устал от чужой жалости. В дополнение к новым анализам, жалость резала его и не давала зашить раны. Тэхен чувствовал, что кровоточит. Что вся кровь, что в нем осталась, метафорически выливается из ставшего разом слабым тела. А затем эти мысли обрели пугающую реальность. Тэхен стал кашлять. Много и часто, и почти всегда – с кровью. Его родители, бедные мама с папой, не желали отходить от него. Они сидели перед ним с тазиком, часами ожидая, пока он сможет вдохнуть и не захлебнуться в собственной крови. В какой-то момент врачи были уверены, придется переливать ему кровь собственную. На данном этапе переливания ему делали ежемесячно, а спустя три провели первую в его жизни химиотерапию. Опять это слово – первую. Насколько сильно Тэхен любил это слово прежде, настолько сильно он теперь его ненавидит. Хосок подошел к нему – в халате, который он снимать отказывался даже ночью. В очках с линзами, размером с планету. В мягких тапочках, что носят пациенты и один единственный врач, по совместительству оказавшийся заведующим центра. Чон Хосок рассказал ему, как будет проходить химиотерапия. Подробно и не упуская деталей. Несмотря на то, что он был ребенком, и проще было вести диалоги, подобные этим, с его родителями, Чон Хосок считал иначе. Он говорил ему: «Ты мой пациент, Тэхен, с тобой я говорить и должен», а затем отвечал на вопросы снова. У Тэхена их была масса. «Мне будет больно?». Да, будет, но после. Твое тело будет жечь, рвота станет синонимом твоего существования, а боль, которой ты так боишься, будут заглушать таблетками. Они не помогут. «Сколько это продлится?». Пройдёт около двух лет до того, как ты сможешь назвать себя здоровым. «Что станет с моими волосами?». Они выпадут, но после окончания курсов химиотерапии отрастут заново. И самый главный: «Я смогу снова стать айдолом?». Нет, Ким Тэхен, на четыре года эта дорога для тебя будет закрыта, ответил бы Тэхен нынешний своей верящей в лучшее младшей версии. Вот, как это было. Минуло четыре невыносимо длинных года, но Тэхен все еще здесь. Смотрит на Ким Намджуна. Верит в лучшее. Он где-то прочитал, что позитивное мышление дарит здоровье. Что оно способно поставить тебя на ноги, вытянуть из могилы, в которую ты по неосторожности себя сбросил. Эта мечта такая сладкая. Совсем как леденцы, что вредят, но отдают бунтарством. Тэхен хочет верить. Даже если порой это больно. Даже если порой выть хочется и проклинать все мантры и заповеди. Почему одни получают все, а у Ким Тэхена нет даже здорового тела? Почему одни могут проехаться на велике, когда Тэхен рискует на нем навернуться? Почему одним к получению счастья прилагать усилий не нужно, а Тэхен натягивает на себя улыбку с боем? Почему, Господи? Если ты слышишь, ответь. Если ты все еще слушаешь, ответь. – Ким Тэхен, семнадцать лет, острый лимфобластный лейкоз третьей стадии, – заявляет Тэхен, когда до него доходит очередь. – Говорят, мне осталось жить не больше месяца, но мы с вами знаем, что это чушь собачья, – ругается, вызывая на лице Ким Намджуна недовольную мину. Тот жуть как не любит, когда «ангелочки» ругаются, – когда Чон Хосок говорит вам, что вы продержитесь какой-то срок, он всегда удлиняется. Моя цель, дожить до весны, – кивает сам себе, а затем оборачивается к Чимину. – Потому что мой друг послал свой рисунок на выставку, и пятого марта займет первое место. Они приедут сюда и возьмут у него интервью. Вот тогда он и поймет, насколько это выматывающе, давать интервью, когда большее, на что ты способен, не свалиться с койки. Всем спасибо, я сажусь, – заканчивает, отвешивая шутливый поклон, не вставая с коляски. – Угумс, скажем Ким Тэхену спасибо за такую чудесную… речь, – говорит Намджун, быстро хлопая глазами. Дал Тэхен жару, ничего не скажешь. За его словами следуют жидкие аплодисменты, пока Намджун пытается жестами заставить всех хлопать усерднее. Чимин возмущенно тычет ему в ребра, вся группа смотрит растерянно, а Тэхен расплывается в широкой улыбке. Ему даже не жаль тратить на нее силы. – Меня зовут Пак Чимин, и, к сожалению, я друг этого придурка, – начинает Чимин, получая такую же недовольную мину, как и Тэхен минутами ранее. – Утром мне было восемнадцать, а еще этим утром у меня была глиобластома, пока не давшая метастаз. Через несколько дней мне собираются провести резекцию глиобластомы с применением комбинированной флуоресцентной навигации… - затем Чимин прерывается, отводя взгляд в сторону, – что бы это ни значило, – усмехается, сводя перед собой руки. – Тебе страшно? – интересуется Эль, девочка с раком легкого, которую также ждет резекция. Она на пять лет младше Чимина, и центр не покидает. Она живет здесь вот уже два месяца, и все способы вылечить ее без хирургического вмешательства себя исчерпали. Теперь ей проведут радикальную резекцию легкого и пять курсов химиотерапии после. Затем они будут уповать на то, что ремиссия, которая у нее начнется, не сменится возобновившимся раком. Так что Эль не спрашивает: «Страшно ли тебе, Чимин?», на самом деле она интересуется: «Стоит ли бояться мне?». Чимин поднимает на нее взгляд карих глаз, и Тэхен, смотря в них, видит привычную для этого парня теплоту и нежность. Он всегда такой, когда говорит с младшими. Чимин может быть придурком с Тэхеном, с врачами, с собственными родителями, если придется. Но никогда он не станет вести себя также с Эль, или любым другим ребенком, здесь находящимся. Возможно, они напоминают ему сестру, которой едва исполнилось пять, как она уже потеряла брата. Тэхен не знает. Он лишь видит – свет, любовь, нежность во взгляде, на Эль направленном. – Мне не страшно, – говорит он, даже если Тэхен лично успокаивал его этой ночью, пока он заснуть не мог от боли и от ужаса перед предстоящей операцией. Сейчас Чимин совсем не похож на того Пак Чимина, которого он держал в объятиях часами ранее, – это единственный способ выздороветь, и я рад, что операцию проведет Ли Донвон. Я ему доверяю. – У кого-нибудь есть еще вопросы к Чимину, ребят? – вмешивается Намджун, и Хюн Ки, мальчик, что здесь новенький и успел увидеть так мало, поднимает руку. – А если не получится? Что тогда? И глаза Чимина замирают на месте. Он смотрит на медвежонка на пижаме Ки, но все видят, в этот момент он не с ними. Лишь Тэхен знает, о чем Чимин может в этот момент думать – о Чон Хосоке, что так и не обращает на него внимания, о Рюджин, что носит розовое платье и голубые заколки. У которой задорный смех, которая просит почитать ей сказки, которая обожает своего старшего брата. Которой пять, и которая не знает, чем ее братик болеет. – Тогда будет еще одна операция. А после нее еще одна. И так до тех пор, пока доктор Ли не скажет, что наступила полная ремиссия, – и в этот момент эти слова звучат, как чудо. То чудо, что крохотно и неизмеримо глазу, невидимое ни одной душе, кроме Чиминовой. Несмотря на то, что взгляд его покрывается пеленой, значение которой всем известно, слова его, на поверку, крепче стали. Потому что выживаемость при его типе рака четыре процента, а максимальный срок жизни – год. Чимин, эту черту одолевший, выздороветь обязан. Потому что неделю назад подал на конкурс рисунок. Потому что месяц назад заплетал Рюджин косички. Потому что Чон Хосок все еще к нему безразличен. И самое главное – потому что сегодня все еще стоит в этом месте. А затем Намджун поднимается, чтобы снова, как и долгие недели до этого, толкнуть речь. Он в сером свитере, который носит все четыре года, что Тэхен здесь лечится. На его голове беспорядок, что никогда не приглаживается расческой. Ботинки отклеиваются, и вряд ли будут заменены в скором времени. Но в глазах привычная этому мужчине решимость. Он прочищает горло и выходит в центр, чтобы окинуть взглядом всех присутствующих. Их не так много. Несколько маленьких, ещё меньше подростков. Тэхен знает, через месяц одного или двоих из них увезут отсюда под плач и крики родителей. Это происходит постоянно, и в словах Намджуна, которые тот произносит еженедельно, отголосок похорон всегда слышен. – Угум-с, – начинает Намджун, смотря на своих подопечных. – Мы с вами знаем, как тяжело жить, и, слава богам, не знаем, насколько тяжелее обратное. Я надеюсь, что все вы, такие стойкие, придёте сюда на следующей неделе. Сегодня я хочу прочитать стих, который поможет нам держаться всю эту неделю, – сам себе кивает Намджун, а затем поднимает руку – жест, на который они послушно прикрывают глаза. И Намджун начинает:

Славен наш Господь за то, что придумал пятнистые вещи.

Чего стоят, например, небеса, бело-голубые в облачную погоду, - словно шкура волшебной коровы?

А розовые родинки на блестящей шкурке форели, играющей над волной?

Осыпающийся белыми лепестками – словно горящий костёр искрами – цветущий каштан. Крылья зяблика.

Сама земля – с высоты птичьего полёта, расчерченная плугом под пашни.

Все Им продумано до малейшей детали, - до веснушки на твоём лице (а кто знает, как появляются они? Откуда?)

Все исчислимые вещи мира – неповторимые и одинаковые. Странные.

Быстрые и медленные одновременно. Кислые и сладкие. Яркие и тусклые.

… красота Его – в непостоянстве, Слава Ему!

Хосок входит незаметно. Становится у дверного проёма, осматривает детей. Чуть дольше задерживает взгляд на Пак Чимине. На его глазах. Губах. Позе. А затем подходит к Намджуну. Глаза присутствующих устремляются на него, и он встречает взгляды с решимостью. Им нужно знать, что их доктор уверен. Что он знает, как им помочь, и что бояться им нечего. – Ким Тэхен, мне нужно поговорить с тобой, подойди завтра до обхода, – разносится по помещению голос, а затем Хосок уходит. Свое дело он выполнил.

*

Он успокаивает Чимина всю ночь. Не отойдёт, не приляжет. Он успокаивает Чимина всю ночь, и только боги знают, насколько трудно тому бывает. Чимин никогда не скажет младшим, не скажет родителям, не скажет сестрёнке, но ему бывает плохо. Причём очень плохо. Он может вести себя спокойно днем, почти равнодушно вечером, а ночами выть раненым зверем. Чтобы ни младшие, ни родители, ни Хосок его не услышали. Чимин никогда не показывает слабости никому, кроме Тэхена, с которым делит палату. Парень живёт здесь всего полгода, и все это время они с Тэхеном вместе. Потому что у Тэхена ремиссия не настала, а у Чимина шанса на нее не было вовсе. Их определили в одну палату сразу же, и они стали соседями. Сразу сдружились. Тэхену было слишком тяжело идти по пути болезни и угасающей с каждым днем славы в одиночестве. У него нет родителей – сбежали, когда поняли, что все безнадежно. Нет друзей, кроме Чимина – он никогда найти их и не стремился. Нет даже собаки – в больнице нельзя завести её. Чимин – его единственная ниточка, за которую он держится. И он знает, что сам является одной из двух ниточек, связывающих с миром Чимина. Второй навсегда останется его сестра. Но Тэхен, в какой-то мере, ему все равно ближе. Потому что видит больше, понимает глубже, сочувствует осознаннее. Порой Тэхену кажется, что они одни в этом мире. Ночами, сжимая Чимина в объятиях, он в этом убеждается. Когда ты заболеваешь, тебе нужна сила. Больше, чем что-либо. Ирония в том, что как раз её тебе и не хватает. Сила – это наши родные, друзья, привычки. Которые отваливаются шаг за шагом. Со временем ты понимаешь, что это путь, который ты можешь пройти только в одиночку. Почти каждый пациент центра сталкивается с правдой – стоит тебе заболеть, и мигом становишься призраком, настолько обременительным, настолько и навязчивым. С каждым днем у тебя все меньше друзей, меньше родных, меньше жизни. И лишь врачи и пациенты остаются рядом. К рассвету Чимин затихает. Проваливается в спасительный сон, откидывает от себя Тэхенов рюкзак, в который вцепился как в последнее спасение. Он хотел начать его разрисовывать, но этой ночью жизнь оказалась против его планов. Тэхен знает, что Чимин захочет закончить до начала своей операции. Что значит, ему осталось два дня. Любой бы сказал, что это невозможно. Но не Чимин. Парень медленно отпускает друга, пересаживаясь в кресло. Последние часы он сдерживал собственные болезненные стоны. Кости натурально ноют, голова кружится, кровь рвётся наружу. Но Тэхен знает, станет хуже. Всегда становится хуже, когда наступает время лечения. В центре есть негласное правило – если после химии тебе плохо, то лечение работает. Если ты рвешь дальше, чем видишь, и тебе приходится надевать памперс, настолько сильна диарея, а боль не утихает и на минуту, то ты поправишься. Словно лишь через ад можно вернуться к нормальной жизни. Будь все так, у Тэхена бы уже давно настала длительная ремиссия. Он выезжает за порог палаты, едва двигая руками. Он так слаб, что даже коляска для него неподъемная ноша. Раньше он обижался, когда говорили, что болезнь – его наказание за радости жизни, теперь он почти в этом уверен. Может, он исчерпал свой ресурс, и поэтому теперь лишь слабеет? Хосок говорит, ему остался месяц. Но он говорил так и раньше. Он говорил это год за годом, а затем был новый курс химии, и у него наступала ремиссия. Затем рак возвращался. Раз за разом. И с каждым курсом, с каждым годом, с каждой неоправдавшейся надеждой, Тэхен чувствовал, что на исходе. Дело не в физической борьбе, дело в моральной. Ты не можешь бороться, если в успех не веришь, и Тэхен боится, что однажды не сможет убедить себя в том, что борьба того стоит. Что тогда станет он делать? Возможно, химиотерапия и правда единственный его выход, не зря же онколог на нем так настаивает. Выезжая из палаты, он сталкивается с Чон Хосоком. Тот стоит, привалившись к стене и смотря не на противоположную от него стену, а в себя, что заметно. Тэхен прокашливается, прикрывая за собой дверь. Для этого ему приходится приложить много усилий, времени это занимает не меньше. Но он все же справляется. – Вы просили меня подойти, но подошли сами, – начинает, выводя мужчину из мыслей. Тот переводит на него взгляд и поправляет очки с толстыми линзами. Мигом прекращает выглядеть несобранно и обращает внимание на толстую папку, которую приносит с собой на каждый обход. Он открывает её и достаёт несколько листов. На обложке есть надпись – Ким Тэхен, пациент Чон Хосока. N 0046352732. Где 00 – код центра, 46 – онкология, 35 – острый лимфобластный лейкоз, 27 его номер, как пациента, а 32 – номер палаты. В мире нет состояния хуже, чем то, при котором вся твоя жизнь упирается в цифры. – Мы будем проводить химиотерапию в три фазы, – начинает Хосок, поворачивая листы к Тэхену. Тот успевает вырвать лишь несколько слов «6-мп», «ОЛЛ», «ремиссия», прежде чем Хосок начинает говорить снова. - Первая займёт около одного месяца и состоять будет из восьми циклов, она должна вывести болезнь в состояние ремиссии. Препараты, которые я буду вводить, убьют не только больные, но и нормальные лейкоциты, так что на некоторое время ты останешься без иммунной системы. Это значит… – Что я останусь здесь на все эти два месяца, – кивает Тэхен, а затем уводит взгляд в сторону. – Зачем вы говорите мне это? Я знаю порядок. – Что твой организм будет сильно ослаблен, и любая инфекция станет катастрофой. В том случае, если ремиссия наступит, – продолжает, несмотря на чужие слова Хосок, – наша задача продлить её на дольший срок, проводя второй курс химиотерапии, в меньших дозах и более длительными интервалами. Закрепление результата займёт три месяца, но на это время ты сможешь вернуться домой, каждую неделю приходя в центр за новой порцией химиотерапии, – и Хосок затихает, заставляя Тэхена перевести на него взгляд. – А теперь мы будем говорить об экспериментальном лечении. Я не обсуждал его с твоими родителями. – Вряд ли вы ещё хоть раз их встретите, – пожимает плечами Тэхен, прекрасно понимая, что слезы матери и её просьба «дать им шанс на нормальную жизнь» значило только одно. Это было полгода назад, и с того времени они не появлялись. – По закону ты можешь принять решение о ходе своего лечения самостоятельно, так как тебе уже семнадцать. Но после тебе нужно будет куда-то уйти, если тебе некуда, – упоминает, правильно понимая чужое молчание, – ты можешь остаться в центре. Все понятно? – Да, – кивает Тэхен, испытывая благодарность к человеку, который в каком-то смысле заменил ему родителей. Он не жалел его, не сострадал, и уж тем более не давал советов за пределами лечебного плана, но он был рядом. Этого Тэхену было достаточно. – До сих пор это лечение проводилось только на мышах, – упоминает, чтобы донести серьёзность ситуации. И Тэхен понимает. Это шаг в неизвестность, и никто с достоверностью не знает, как лечение повлияет на человека, – и им это помогает. При твоём виде рака, эта схема создаёт устойчивую ремиссию, и по плану рак не должен вернуться в течение лет. Мы можем пересадить тебе донорский костный мозг, если появится в этом необходимость. Дело в том, что у ОЛЛ есть склонность затаиваться в мозгу, и даже самая сильная внутривенная терапия не в состоянии проникнуть в цистерны и желудочки, омывающие мозг. Чтобы направить туда лекарство, препараты нужно вводить в спинномозговую жидкость, посредством серии спинномозговых пункций. Помимо этого, мы проведёт профилактическое тотальное излучение головного мозга. А затем новый курс химиотерапии, растянутый на два года для поддержания ремиссии. Это будет тяжело и может привести к смерти. Я не знаю, как твой организм отреагирует на лечение. Все, что я знаю, это то, что схема помогла мышам. Зная все риски, ты согласен? – Я смогу все это время оставаться в центре? – интересуется Тэхен, отводя взгляд от Хосока. Он знает, что ставки высоки. Они всегда слишком высокие. Заболев раком, ты сталкиваешься с необходимостью принятия того факта, что твоё лечение тебя же и убивает. – Конечно, твоя кровать всегда свободна, – кивает мужчина, и Тэхен пожимает плечами. Он оборачивается к палате, в которой снова слышит громкий стон Чимина, и его глаза покрываются мутной плёнкой. Последняя надежда. Последний шанс перед тем, как настанет черёд прощаний. С миром, с Чимином, с жизнью. Он усмехается, поворачивая голову к Хосоку. – Почему бы и нет, док? Давайте попробуем что-нибудь новенькое. И если умирать так мучительно, не лучше ли попытаться выжить?