Если не смогу покорить Небеса, то вознесу Ад

The City Holds My Heart Ghostly Kisses

Это пасмурный день. Грязный город. Юнги такие дни не любит. Юнги такие города не любит. Для того, чтобы добраться до офиса, ему приходится обогнуть несколько дворов, встретить немногих прохожих, увидеть массу неприятных сцен. Их город погряз в этом – в грязи, в пороке, в безразличии. Юнги – человек своего времени. Он в меру бесчувственный, в меру активный. Теперь нет святых, нет и великих. Каждый в мелочи и в широких жестах думает о своем кармане и о своем благополучии. Здесь нет души, нет доброты и щедрости. Филантроп, грешный мессия, порочный благодетель – все они, как люди своего времени, никогда не поднимутся выше очерченных ими же границ и пределов. Прошло немало лет, и им сопутствовало немало изменений. Одни города сменялись другими, а те третьими, одни деревья вырастали, а другие сжигались и предавались забвению, одни цветы расцветали, другие гибли. Территория делилась без устали, люди мнили себя великими, полководцы умирали в сражениях, солдаты в грязных окопах. Прошло немало лет. Прошло немало лет, и им сопутствовало немало горя. Одни люди горевали по своим близким, другие по богам и ничтожным ценностям, одни хоронили, а другие закапывали, одни засыпали, а другие бодрствовали. Одни умирали, чтобы другие никогда смерти не ведали. Прошло немало лет. Прошло немало лет, и им сопутствовало немало жестокости. Одна жестокость покрывалась второй, а та третьей, одни руки стелили могилу вторым, а те третьим, одна черствость рождала черствость вторых, а те вызывали ее в третьих. Калейдоскоп жестокости, путь смерти, гонка за временем. И никогда, никогда ни одной победы. Прошло немало лет. Ключевое правило, положенное в основу – если что изменилось однажды, оно изменится снова. И если что сгорело до тла однажды, оно возродится заново. Изменилось все: города, люди, традиции. Изменились сердца, и сменились души. Нет великих, нет святых. Нет мессии, нет филантропа, нет благодетеля. Нет жизни в пустых глазницах и души в очах смертных. Нет красоты, нет радости, нет истинного наслаждения, нет подлинного покоя. Никто не смеется. Никто не плачет. Никто не спит. Никто не ест. Никто не дышит. Никто не… С начала войны. Они сказали, что закончится она быстро. Что пройдет всего пара месяцев, прежде чем история перепишет себя и сможет двинуться в будущее. Счастливое, яркое, светлое. Они сказали, что вам переживать не о чем. Что все вы, в столице, в округе, в глубинке, будете целы. Война не будет вестись у вашего дома, вы не пострадаете. Они сказали, что враг слаб и неопытен. Что он не умеет держать в руках пушку, что у него нет солдат, устремленных в своей вере. Они сказали, что никому не придется терять близких, и никто не встретит на пороге трагедии. И прошел месяц, и прошло два, и прошло три, чтобы затем прошел год. Миллион убитых, пять миллионов раненых, семь миллионов калек. Они сказали, что это просто цифры и ради войны не страшно пойти и на большее. Не страшно пролить кровь, не стыдно отдать сердце, не зазорно упасть под прицелом. Не страшно, не стыдно, не зазорно. «Мама, не выходи из дома, – молит сын». «Отец, не иди на войну, – просит дочка». «Братик, я люблю тебя, – признается сестра». Миллион убитых. Пять миллионов раненых. Семь миллионов калек. Тринадцать миллионов разрушенных семей, душ и сердец. Это только год. Первый год из двадцати трех последующих. Одни вопросы сменили другие, одни чаяния сменились третьими. Люди умирали на улицах, у порогов, в грязных окопах и в стерильных госпиталях. Люди умирали, а война не прекращалась. Это просто цифры. Просто цифры. Один, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять миллионов убитых за три последующих года. Официальная статистика, жизнь под прицелом, потери в янтарном цвете. Застыть, уснуть, погибнуть. Отойти, уйти, вырваться. Найти, взорвать, разрушиться. Найти, взорвать, разрушиться. Самоубийственные миссии, жестокие казни, безбожные законы и правила. Юнги было восемь, а мир уже изменился. Он смотрел вправо и видел трагедию, смотрел влево и видел тех, кто стал ей причиной. Перекресток, остановка, перепутье. Куда свернешь? От чего спрячешься? Он все еще стоит там. Все еще смотрит в стороны, все еще раздумывает над причинами и следствиями. Куда свернешь? От чего спрячешься? Он входит в помещение – неосвещенное, грязное, просторное. Это его офис, его место, его жизнь, и оно ему соответствует. Здесь нет картин, нет книг, нет окон. Сюда не приходят уборщицы, и не ночуют артисты. На двери нет вывески, на сайтах вакансий. Здесь все застыло, и перепутье место олицетворяет. Куда свернешь? От чего спрячешься? Перед Юнги стоит Чонгук. Красивый, высокий, улыбающийся. Лицемерный до дрожи, до основания, до клеточек. Глядя на него, ты не обманываешься. У тебя нет сомнений в его натуре, в его сущности, в его грязи. Чонгук – человек своего времени. Без меры бесчувственный, без меры активный. Юнги его презирал бы, ненавидел, отвращался одним его видом. Если бы мог и если бы имел на это право. – Мин Юнги-щи, вы вовремя, – начинает тот, и Юнги кивает. Он вовремя. Везде вовремя и на каждой встрече. Он не спрашивает, откуда у Чонгука ключи, почему это время. Такие мелочи, когда на носу контракт с крысой по сути и содержанию. – Начнем, – говорит, проходя к столу в центре комнаты. Он открывает ноутбук и входит в свой ежедневник. Он ведет его годами, не пропуская ни дня и часа. Вся жизнь Юнги распланирована. Он знает, во сколько встанет, во сколько позавтракает, во сколько сходит в туалет и выспится. У него нет проблем с организованностью, нехваткой времени, немотивированностью. Юнги – человек своего времени. Планирующий, осторожный, немногословный. – Мне нужны три песни, – говорит Чонгук, подходя к нему. – Никакой попсы, никакой военной тематики. Хочу реп и желательно личный. Факты из моей биографии, – поддельной, – истории от моих коллег, – фальшивые, – горести из моей жизни, – не выстраданные. – Могу использовать свой стиль? – уточняет, забивая несколько часов в неделю под новый проект. Он двигает те, что менее значимы. Уменьшает время на их выполнение, снижает свои от них ожидания, урезает свой сон и обеденный отдых. Методично, четко, сосредоточенно. Он профессионал. Был им с рождения. Сегодня поработаешь ты, завтра работать станут они – говорила его мама. Сегодня поработаешь ты, завтра станешь работать еще больше – уяснил из этих слов Юнги. И он работает. Еще больше, еще тщательнее, еще упорнее. Он не смотрит на Чонгука, когда тот кивает, и не задумывается над его мыслями. Слова Чонгука, его мысли и даже его дыхание – сплошь покрыты фальшью. Айдолы – сладкие, красивые, талантливые и никогда настоящие. Нет ничего искреннего в том, чтобы отдаваться танцу. Ничего правильного в том, чтобы улыбаться вынужденно. Ничего ценного в том, чтобы петь технично. За этим ничего не стоит. Ни фасада, ни забора. Скрывать там нечего. Туда солнце не светит, там не начинается будущее, и не гибнет прошлое. Есть ли у айдолов жизни или они сами их у себя отняли? – Будет готово через месяц и одну неделю, – отвечает, заканчивая с исправлением графика. Он оборачивается к парню и проходит мимо, намереваясь скрыться в своем кабинете. Запинается о чужой голос. – Я вам не нравлюсь, – утверждает Чонгук, и Юнги обращает на него внимание. На его пустой взгляд, фальшивую ухмылку, притворную любезность. – Потому что я айдол, – утверждает, не ведая сомнений, – но вы мне, честно говоря, тоже. Рассказывают о вас многое, а на деле вы скучный. Неужели в вас нет и капли того безумия, о котором я слышал? Юнги в ответ грустно улыбается, подходя к нему ближе. Он кладет руку ему на плечо, другой поглаживает его волосы. Чонгук не дергается, даже не удивляется. Он смотрит на него также дерзко, с той же ухмылкой, и мужчина опускает взгляд на его идеальные губы. Они манят стольких парней и стольких девушек. Чонгук двигает бедрами, улыбается, подмигивает и заставляет других сгорать от желания. Но когда Юнги опускает руку на его щеку и заглядывает в его пустые глаза, в них ничего не загорается. Ни возмущения, ни смущения, ни страсти. Есть ли у айдолов жизни или они сами их у себя отняли? … Он работает десять часов после ухода Чонгука. Пишет песни, правит музыку, убивает любимых. И Сокджин приходит вовремя. Юнги уже закрывает дверь, оборачиваясь к пустой улице, как встречается с мужчиной взглядом. Он проходит мимо, ожидая, что тот за ним последует. Разблокирует дверь, заберется внутрь, опустится на соседнее место. Пять минут ждет, пока заведется двигатель, и выезжает на темную улицу. Фонарей нет, и почти нет прохожих. Юнги по привычке включает прожекторы, лучами рассекающие туманный сумрак. Ночью ехать безопаснее, ведь преступность на улицах снижается. Раньше ночи навевали ужас, и никто выходить не стал бы. Это было в далеком детстве, когда Юнги жил жизнью ребенка и получал ночные сказки и поцелуи в щеку. Теперь нет смысла прятаться, а грабить и убивать днем комфортнее. Народное ополчение, полиция, все они разбираются не с теми, кто убьет вас, обворует или оставит избитым на улице. Но если вы революционер, если вы недовольны, если вы испуганы – найдут вас быстро. У стен есть уши, у прохожих двойные лица, а тени обрели способность отвечать и спрашивать. – Чон Чонгук недоволен, – заявляет Сокджин, когда Юнги выезжает из переулка, и мужчина пожимает плечами. – У него будут треки. – Он тобой недоволен. Считает нахалом. Распустил руки? Снова? – кидает на него взгляд из-под опущенных бровей менеджер. Юнги обращает на него внимание на секунду, а затем вновь оборачивается к дороге. Внимание прежде всего. И ночью, и днем ты должен быть готов ко всему, ведь спасти тебя будет некому. – Было интересно, что он сделает, – отвечает, сквозя равнодушием через лобовое стекло. Ему не стыдно за то, что он переступил рамки, порушил приличия, расширил грани. Нельзя быть святым в мире грешников. Нельзя быть царем среди подчиненных. Каждая культура взращивает свои устои и создает своих героев. – И как? Удовлетворил любопытство? – бросает в него жестко мужчина, и Юнги усмехается. Но в этой усмешке нет ничего от веселого. Ему больно. Жить, творить, существовать в этом мире. Когда он выходит на улицу, его встречают насилие, глупость, равнодушие. Никто не борется с несправедливостью, никому нет дела до воздаяния. Нельзя взрастить веру и создать мессию из пустоты и глупости. Из насилия и жестокости. Юнги не хочет убеждаться в чужой пустоте и эмоциональной скупости, не желает видеть мрак и разрушение. Интерес не оправдывается, красота не подтверждается, решимость не рождается. И сам Юнги стоит в центре. – Он ничего не сделал. Ничего, – отвечает, не желая оправдываться. Он не задел Чон Чонгука, он и не смог бы. В нем ничего нет. Пустота, картинка, лицемерие. Он вырос в этом городе, он продукт его. Ему двадцать. Он ничего не знает о том, как жили люди до его рождения, и ему неинтересно. Он потерял эмоции, потерял способности, потерял искренность. Возможно, их в нем и не было. – А что сделал ты? – настаивает на полном ответе Сокджин, и Юнги глушит мотор у дома мужчины, к нему оборачиваясь. – Я поцеловал его, – говорит, видя в глазах менеджера шок, разрывающийся тайфуном. То, чего в Чонгуке и после поцелуя не было. Сокджин человек старый, и годы его изменили мало. Мужчина был хмур, остер, меркантилен в детстве. И вырос он в такого же взрослого. – Ты сделал что? – повышает голос мужчина, и Юнги от него отворачивается, хватаясь за ручку двери. Он выходит из машины в молчании и обходит ее в три шага, вытаскивая мужчину за руку. – Я поцеловал его, – шипит в чужие губы. – Чон Чонгука. Я поцеловал этого пацана, который живет по скрипту создателя, и жалею об этом. Но не по той причине, о которой ты думаешь. Я жалею об этом, потому что пластик целуется лучше. Он пустой, – хрипит, отпуская Сокджина, что ударяется о дверцу машины, – и я лишь убедился в этом. – Веди себя прилично, Юнги, – через время говорит Сокджин, доставая из кармана сигарету и затягиваясь. – Ты застрянешь в этом городе, если не научишься ладить с клиентами, – Юнги смотрит на вылетающий из чужого рта дым с секунду и закуривает сам. Он откидывается на дверцу и устремляет взгляд в беззвездное небо. – Отъебись от меня, Сокджин, – отвечает, стряхивая пепел на чужие туфли. – Я плачу тебе зарплату, так что прекрати поучать меня. – Что ты будешь делать, когда я и правда сделаю это? – задает вопрос Сокджин, не смотря на него. Они оба знают, что этот вопрос подразумевает. Что станет делать Юнги, когда Сокджин посмотрит в одну из сторон, и Юнги останется на перепутье в одиночестве? Что станет делать Юнги, когда Сокджин застынет, уснет, погибнет? Что станет делать Юнги, когда Сокджин отойдет, уйдет, вырвется? И когда белое превратится в черное, а черное шагнет дальше, что станет с людьми вроде Юнги, сторону не выбравшими? – Найду рыхлую землю. Выкопаю двухметровую яму. Лягу в нее и сложу на груди руки, – отвечает, выдыхая дым в беззвездную полночь. И они оба знают, что этот ответ означает.

*

– Нет, ты представляешь? – начинает Намджун, меряя шагами комнату. Ведет он себя безумно и взбалмошно. Но он всегда так себя ведет. Это его натура, его кредо, и его призвание. Намджуну эта эмоциональность в себе нравится. Но она не нравится одному коллеге, и поэтому сейчас он злится. – Довон сказал, что мне нужно быть «аккуратнее в высказываниях», – пародирует, взмахивая руками, – и научиться находить подход к людям. – Тут он останавливается, переводя взгляд на чужую склонившуюся над книгой спину. – Да я жизнь положил на это. Я квалифицированный психолог, окончивший лучший университет Сеула, и я знаю, как общаться с людьми, – а затем, чуть подумав, добавляет. Эмоционально и хлопком опуская руку на плечо друга. – Я гений! И Хосок вздрагивает. Оборачивается к нему, нахмурив брови, и быстро кивает. Не понимает даже, почему кивает. Просто кивает, потому что не хочет разбираться, и считает, что так Намджун быстрее поймет и перестанет его трогать. Что Намджун и делает, он ведь не изверг. Последнюю неделю Хосок еще больше зарылся в книгах. Совсем из кабинета не выходит. Его потеряли даже. Намджуна на групповых консультациях только о нем и спрашивают, всю рутину нарушают. Программа Намджуна четко прописана, и все, чем они занимаются, имеет под собой подкрепленный психологией базис. Но как справиться с десятком пациентов, что потеряли своего врача? Особенно, если эти пациенты дети. Детские особи быстро привязываются к взрослым, особенно – к своим онкологам. Даже мыши так не скучают. – О тебе спрашивал Тэхен, – вздыхает Намджун, понимая, что ситуацию с коллегой обсудить не получится. У друга фаза задумчивого взгляда, направленного в книгу, что значит – Намджуна он не слышит. Но о пациентах он слушать должен. – Несколько дней назад ему провели первый цикл химиотерапии. Его рвет постоянно, а поставка противорвотных, как ты знаешь, накрылась. У нас нет ничего. Ему тяжело, и с ним нет родителей. – Это из-за цисплатина, у мышей тоже так было. Ему нужно потерпеть, – отвечает мужчина, вновь отворачиваясь от Намджуна к книге. – Он не может, – поджимает губы Намджун, смотря на друга в замешательстве. Почему он такой? Что с ним? – Ты знаешь, то, что ты обычно делаешь с пациентами, когда обезболивающих не хватает. Можешь сделать это с ним? – внезапно предлагает, но ответа не получает. Хосок весь в книге. Намджун снова его дергает, поворачивая, и Хосок снова вздрагивает. – Ему плохо, – настаивает, не отпуская мужчину, – правда плохо. Почему ты такой? – Я должен найти лекарство, – повышает голос врач, и Намджун в замешательстве сводит брови. – А то, что ты делаешь с Тэхеном, разве не лечение? Операция Чимина, которую провел Ли по твоей технике, не лечение? – Нет, – выдыхает мужчина, вырываясь из рук друга и обнимая себя за талию. – Нет, – повторяет более твердо. И тишина. Полная. Намджун понимает, что даже с мышами проще общаться. Трудная жизнь Намджуна в этот момент кажется трудной вдвойне. Вот что мешает Хосоку быть более открытым? Намджун знает, что все идет из детства, но понятия не имеет, в чем проблема Хосока. Они за несколько лет совместной работы ни разу не обсудили прошлое друг друга. Может, Намджун мог бы Хосоку помочь? Ему, может, профессиональная помощь нужна? Но сейчас у Намджуна нет времени выяснять это, он просто вздыхает и проводит рукой по лицу, теряя половину привычной веселости. Вот, что бывает, когда Хосок не может по-человечески объяснить все ему. Может, он не хочет ничего ему объяснять. Может, ему комфортно там, в своем мире лекарств и опытов. Это бесит. Даже Чимин и тот к нему ближе, хотя Хосок ему даже не отвечает. Вон, неделю назад сбежал, едва увидев в коридоре, а ночью все также стоял под дверью. На парня даже Намджуну смотреть жалко, он так очевидно влюблен. А Хосок так очевидно влюблен тоже, но это не заметно никому, кроме Намджуна. – Скажи мне, почему нет? – пробует, не отрывая взгляда от сжавшегося Хосока. Он словно ждет, что его ударят. Какой же Хосок сложный и даже странный. – Потому что это временно, – поднимает на него глаза мужчина, и Намджун тяжело сглатывает, опускаясь на стул в кабинете. Умеет же Хосок осадить фразой. Хотя бы говорит. Уже что-то. Намджун не уточняет, что именно временно. Ясно, что – ремиссии. Чимину сейчас лучше, и он восстанавливается после операции. Тэхену плохо, но тоже станет лучше. Все это не отменяет того факта, что они заболеют снова. Лечения, способного вылечить больного раком – нет. Кто-то говорит, что нашел его, кто-то притворяется, что оно давно было найдено. Все это ложь. Намджун внимательно следит за чужими исследованиями, они не скрываются и публикуются в научных журналах. Есть онкологи, которые проводят радикальную мастэктомию, вырезая грудь вместе с лимфатическими узлами и подмышечными впадинами. Они уродуют пациенток, но те все равно умирают. Есть онкологи, которые вводят по шесть, восемь, даже десять препаратов, и получают лишь гору трупов. Есть онкологи, которые вшивают в опухоли кусочки радия, и потом их пациенты заболевают другой формой рака. Хосок находится между всем этим. Он не практикует ни один из чужих методов, и старается выработать свой собственный. Намджун знает, большинство детей, которые сейчас так радостно щебечут в углах и палатах, умрут до наступления осени. Они и сами знают об этом. Есть ли у них выбор, когда смерть приходит во всем величии в их палаты? – Два месяца для ребенка, которому оставался месяц. Три месяца для того, кому оставалось два. Четыре месяца для тех, которым оставалось три. Это тоже важно. Это тоже победа, – говорит Намджун, устремляя взгляд на свои руки. Хосок не может вырвать детей из лап смерти сейчас, но эти месяцы дают им возможность ждать, когда лекарство появится. Ничего большего им никто предложить не может. – Я больше не хочу никого терять, – отзывается Хосок тихим голосом. Впервые он говорит о своих чувствах так открыто. Намджун поднимает на него взгляд и криво улыбается. Слова Хосока – крик в пустоту. Мы кричим, когда хотим дождаться ответа вселенной, и когда не хотим ничего от нее слышать. Но вселенная никогда нам не отвечает. – Зайди к Тэхену, – еще раз просит Намджун, – и к остальным своим пациентам. Ты не бог, ты не можешь сделать больше, чем уже делаешь. Намджун, ты в это веришь? Или ты хочешь в это верить? Он оставляет Хосока с книгами, с мышами, с мыслями, что всегда наполняют эту умную голову. Вы знаете, быть врачом сложно, а онкологом еще сложнее. Смотря на Эль в компании друзей, рассказывающую знаменитый детский стишок, Намджун понимает, что быть психологом в ЦОИ не легче. «Тироидный рак, тимома, тератома или треклятая лимфома». Здоровые дети такие не рассказывают. Стишок этот лишь в таких местах, как это, и получает внимание.

*

– Нас что?! – кричит Чимин, смотря на медсестру в недоумении. Тэхен со своей кровати смотрит безучастно. Желтая жидкость из капельницы равномерно льется ему в вену, а сам он не может понять, какой сейчас день недели, не то, что в чем причина чужого гнева. Он почти не моргает и через раз дышит. Ему нет дела до того, что происходит в центре. Тэхен настолько ослаб от бесконечных приступов рвоты, капельниц, безвкусной каши, что стала его адом в тарелке. От облучения, что для него стало лечением. У него нет аппетита. Ему хочется покоя. И тишины. Но Чимин вести себя тихо не умеет, особенно во время ремиссии, которая стала для него чудом. Теперь Чимин активный, громкий, назойливый. Тэхен же, напротив, полная ему противоположность. Он прижимает к груди рюкзак крепче и прикрывает глаза. Устал. Как же он устал. – Мы не можем позволить им запереть нас. Они не имеют права! – бурчит Чимин, когда медсестра уходит. Тэхен делает вид, что его не слышит. Он дышит ровно, медленно, но прерывисто. Ждет, когда желтая жидкость закончится, и ее поменяют на белую. А затем на синюю. Почти каждый его день проходит одинаково. Он просыпается, два-три часа лежит под капельницей, ест ненавистную кашу и спит. Очень много спит. А Чимин в это время порхает вокруг него птенчиком. Использует свою энергию на максимум, ведь не пройдет и недели, как его тоже положат под капельницу. Вместе с химиотерапией он пройдет курс облучения для закрепления эффекта от операции. Все это Чимин рассказал ему, когда передавал разрисованный рюкзак. Тэхен был настолько слаб от своей первой капельницы, что осознал лишь малую долю. – Ты слышал, что они творят? – поворачивается к нему парень, и Тэхен разлепляет мутные веки. – Они, черт побери, на карантин нас посадили! Думают, что мы из центра не выберемся? А мы сможем! Завтра же пойдем на улицу! – воинственно упирает руки в бока Чимин, и Тэхен слабо на него моргает. Завтра же на улицу звучит как приговор. Он с кровати встать не может. – Я… – начинает он, разлепляя губы, но Чимин его прерывает, взмахивая рукой. – И не говори мне, что не хочешь. Мы пойдем, даже если умрем по дороге. Это принцип, – заявляет, смотря на Тэхена с непривычной для себя суровостью. Обычно он на Тэхена так не смотрит. Может, не стоило быть таким самонадеянным и соглашаться бороться? Он же знает, что это такое. Зачем пошел на это снова? Из-за родителей, что месяцы назад ее одобрили? Из-за Хосока, который хочет его вылечить? Из-за себя, желающего подняться с инвалидного кресла? Это так глупо, проходить через химиотерапию однажды, чтобы затем согласиться на нее снова. Из-за Чимина, который молчаливо просил стараться? Тэхен прикрывает глаза, ничего Чимину не отвечая. Он слышит волны, шепот, шум прибоя. А через вечность слышит пение. Мужской хриплый голос, мягкие руки, поглаживающие его волосы, и толстое одеяло, накрывающее его облаком. – Доктор Чон, – шепчет Тэхен, открывая глаза, в ответ на что его мягко поглаживают по волосам, не прекращая медленного и тихого пения, – вы пришли. Почему они так сильно привязываются к онкологам? Не потому ли, что те заботятся о них, лечат, поют им, когда им плохо? Не потому ли?

*

«Недостающее звено между животными и настоящим человеком – это, по всей видимости, мы и есть»

Конрад Лоренц

– Нет, ты не можешь сделать вид, что теряешь сознание, – шипит Чимин, перетаскивая его в инвалидное кресло. Тэхен ему в этом деле не помогает, не имея сил даже руку поднять. Его всю ночь рвало, и он плакал чаще, чем смог запомнить. Чимин, полночи таскающий ему тазик, потому что Хосок ушел работать, намного бодрее. Отсутствие сна его энтузиазм не уменьшило. Так что, через минут пять Тэхен в кресле оказывается. Он не против, что с ним обращаются как с куклой. Сейчас по-другому с ним невозможно. Ему просто грустно, и, кажется, он в депрессии. Депрессия – это меланхолия, лишенная очарования, ее странной живости и ее порывов. – Мы справимся, – шепчет Чимин минут через пять, пока катит Тэхена по холлу. Парень кивнуть даже не старается, у него так мало сил, и так много спутанных мыслей. Почему никто не пытается остановить их? Почему Чимин такой взвинченный? Почему они до сих пор не встретили ни одного ребенка или взрослого? Они проезжают отделение больных меланомой, и Тэхен упирается взглядом в отметки, оставленные на обоях медсестрами. Расположенные на разных уровнях, но никогда не превышающие половину Тэхенова роста – они пестрят на обклеенной розовыми обоями стенке. Меланома – жестокая форма рака. Каждая форма рака жестокая, но Тэхен знает статистику. Каждый третий пациент с меланомой погибает вне зависимости от лечения. Отметки, оставленные черным маркером, подписаны – Ли Чонвон, Хан Джисон, Ким Енсо, Хан Кихен. Отметки растут, пока дети, рост которых они отображают, не теряют способность расти в принципе. – Держись, – прикрикивает на него Чимин, когда они уже выезжают за пределы центра. Их никто останавливать и не планировал. Кажется, персонал слишком занят, чтобы ловить беглецов, что нарушают правила не единожды. Возможно, им кажется, что Тэхен выйти будет не в состоянии, а Чимин без него не двинется. Что чистая правда, которой доверять можно. Но Чимин выше ограничений. Он вытащил его из палаты, из центра, а теперь ускоряется, чтобы подкатить к ближайшей остановке. Что они на ней делают? Тэхен скашивает взгляд на парня и видит, что он достает их проездные. Не самая лучшая идея, но Тэхен не возражает, даже когда кресло поднимают несколько парней, затягивая его в подъехавший минутой ранее автобус. – Не ссы, – шепчет Чимин, не замечая отстраненного вида друга. Тэхен продолжает смотреть вперед мутным взглядом. Он видит пролетающие за окном улицы, кричащих за стеклом прохожих, горящие в алом мареве здания. Он видит разруху, бедность, отчаяние, и его сердце обливается кровью. Он не может двинуть и пальцем, не в состоянии вырваться из оков умирающего тела, не способен вызвать изменения в мире. Все, что он может – это смотреть. По его щекам текут слезы, и даже стереть он их не может. Гадство. Какое же это гадство быть Тэхеном в мире, которому нужны действия. А затем все меняется. И прошлая меланхолия, отстраненность пропадает разом. Потому что автобус останавливается, и через секунды Тэхен оказывается один на один с пустынной улицей. Он не замечает друга, пока тот не даёт знать о себе. Кладёт руки на ручки кресла и начинает катить его по покрытой снегом и побитым асфальтом дорогам. Тэхен знает это место. – Мы быстро, – громко говорит Чимин, когда они оказываются у покрашенного желтой краской двухэтажного дома. Глаза Тэхена расширяются в ужасе, и он начинает качать головой в стороны, чувствуя ком, скапливающийся в его горле. Тот настолько огромный, что Тэхен знает – поглотит его без остатка. Тэхен пытается подняться, отъехать, закричать. Хоть что-нибудь, но он так устал. У него нет сил, чтобы бороться с Чимином, кладущим ладонь ему на рот и направляющим к дому. Почему, Чимин? Зачем ты это делаешь? – Посмотрите на него, – говорит Чимин мужчине, что открывает им дверь. Тэхен смотрит на его растянутую майку, на покрытые щетиной щеки, на впалые скулы. Мужчина смотрит на него тоже, и во взгляде его полно выстраданной скорби, стыда, унижения. Прошло столько месяцев с их последней встречи, и изменилось многое. Полугодом ранее они смотрели друг на друга иначе. Тогда они еще были связаны миллионами связей и воспоминаний. Теперь же все они покрылись пылью. Осталось единственное, что умереть не способно. Когда физическая оболочка погибает, мысли о смерти ей не следуют. Они остаются в наших родных, возлюбленных, и всех, кто был нам близок. Какого это – быть подростком, заболевшим раком? А какого быть его отцом? – Я вижу, – кивает мужчина, поднимая руку, но следом снова ее опуская, обхватывая себя поперек груди. Тэхен никогда не был хорошим психологом и читать по лицам умеет плохо. Теперь же, когда его сознание витает в тумане, он, на удивление, видит все четче. Тяжело не заметить горе, когда встречаешь его. – Милый, кто там? – кричит женщина, через секунду появляясь в проеме. И она тоже первым делом впивается взглядом в Тэхена, по щекам которого начинают катиться слезы. Он не может даже всхлипывать, лишь беззвучно глотает соленые капли. Это такое гадство, видеть этих людей спустя долгие месяцы и не быть в состоянии сказать им и слова. Тэхен может говорить, но сказать ему, по правде, и нечего. «Я люблю вас, очень сильно». «Пожалуйста, не забывайте обо мне». «Прошу, даже когда я умру, пообещайте, что я навсегда останусь вашим сыном». Он сказал так много, что и жизни не хватит компенсировать ту боль, что его слова этим двум причинили. – Я хочу, чтобы вы посмотрели на него, – продолжает Чимин, смотря в глаза убитых горем людям, – и хочу, чтобы поняли, что поступили неправильно. – Ты не можешь… – начинает женщина, но отец Тэхена ее прерывает. Он поднимает дрожащую руку, опускает взгляд в пол и кивает. А затем кивает снова. Взгляды всех присутствующих устремляются к нему, и он говорит слабо и хватается за выступ при ответе. – Я знаю, что поступил неправильно. Я плохой отец, и плохой человек. Но ты не родитель, Чимин, – говорит последнее предложение тверже. – Ты не знаешь какого это, видеть, как умирает твой ребенок, а ты ничем не можешь помочь ему. Я не прав, – кивает, поднимая взгляд на Тэхена, – но я не могу смотреть на то, как мой сын умирает. – Нам жаль, – подтверждает мать, и Тэхен давится этим признанием, которое уже слышал однажды. Спустя время принимать его ничуть не легче. Нам только кажется, что во второй раз принимать правду проще. Во второй раз принимать ее тяжелее. Родители закрывают дверь, Тэхен опускает мутный взгляд в пол, и Чимин чудом успевает оторвать от его рта руку, прежде чем его выворачивает прямо на порог родителям желтой и отвратительной по виду и по запаху жидкостью. Его рвет долгие минуты, и все это время он не прекращает рыдать. Он прикрывает глаза и обхватывает себя за живот, содрогаясь в спазмах. Он принимает, принимает, принимает. Ответ родителей, свое состояние и мечту о счастливом будущем, что кажется дальше, чем когда-либо. Что трагичнее – терять жизнь или никогда не рождаться? – Мне жаль, – шепчет Чимин, когда везет Тэхена обратно. Парень же не обращает на его слова внимания. Он не в обиде на друга, ведь тот никогда не желал ему зла, но моральных сил на то, чтобы успокоить Чимина, у него нет. Они возвращаются в центр в молчании, и как только голова Тэхена касается подушки, он засыпает. Чтобы через короткое время проснуться вновь. С криком, рвотой и ужасом в потухшем взгляде. В эту ночь Хосок не приходит, хоть Чимин и ждет его. А ночью следующей телефон Тэхена оживает. Чимин прикладывает смартфон к уху парня, и первые слова, произнесенные низким голосом, почти ставят его на ноги. – Господин Ким? Это Ким Сокджин, вы не против встретиться, чтобы обговорить сотрудничество? Я дал вам неделю, но вы не отозвались, – на той стороне слышен стук клавиш, шум ветра, громкие голоса, пока в палате ЦОИ в конце января весна пускает корни. – Я не могу покинуть центр, – хрипит от бесконечных спазмов парень, и мужчина на той стороне трубки смеется. Этот смех застревает в сознании Тэхена надеждой. – Для меня это не проблема. Главное – ваше желание, – которого у него навалом. Тэхен ничего не отвечает. Кивает. Передает трубку Чимину. Дает ему возможность обговорить с Сокджином детали. Прижимает к себе небесного цвета рюкзак с лицом IU в центре.

*

Сокджин выглядит солидно. На нем черный костюм, черные блестящие запонки, синий галстук и белая рубашка. Его взгляд твердый и чуточку добрый. Тэхен плохо разбирается в людях, но уверен – Сокджину можно верить. Мужчина появился в палате минутами ранее и все это время не прекращал смотреть на Тэхена. Возможно, дело в игле, из него торчащей. А может проблема в его измотанном виде. – Я в норме, – уточняет парень, не сводя мутного взгляда с Сокджина. Все это похоже на фарс. Словно пройдет минута, и он испарится. Произойди это, Тэхен бы не удивился. Сокджин влез через окно. Теперь великие менеджеры тайком пробираются в палаты тех, с кем хотят сотрудничать? Наверное, он не вызывает в Сокджине радости. Наверное, он ожидал встретить того смеющегося парня с остановки. Наверное, было бы куда проще, будь это возможно. Между тем Ким Тэхеном и этим полторы недели счастья, боли, надежды. Полторы недели жизни, что никогда на нас не оборачивается. – Я… понимаю, что это неэтично спрашивать… – начинает мужчина, и Тэхен устало взмахивает рукой, позволяя продолжить. Неэтичные вопросы? Как нелепо. Вся жизнь Тэхена с момента постановки диагноза – неэтичные вопросы. Ты заболел, потому что плохо следил за собой? Тебе не стыдно перед родителями, ведь они вкладывали в тебя деньги? Почему ты не можешь продолжить карьеру, раз сегодня тебе лучше? – Все в порядке, – бурчит Чимин со своей кровати. Все это время он притворялся, что Сокджина не существует. Смотрел куда угодно и делал что угодно, лишь бы не замечать его, – мы к таким привыкли. – Как скоро вы подниметесь на ноги? Я хочу знать, когда смогу построить на вас планы. – Две с половиной недели, – отвечает Тэхен, обращая внимание на почти закончившуюся синюю жидкость в капельнице, – мне станет лучше через две с половиной недели. – Вы сможете петь? – уточняет Сокджин, и Тэхен кидает на него взгляд. – И правда, – усмехается, заставляя Чимина последовать его примеру. – Смогу ли я петь? Сокджин в ответ хмурится, смотря на двух парней и заламывая руки. Он чувствует, что сказал что-то не то, и выглядит как тот, что с минуты на минуту попытается исправить ситуацию, но Тэхен берет дело в свои руки. – Не переживайте, это было не смешно, я понимаю. Просто мне так часто задают этот вопрос. Когда я смогу петь? Когда смогу танцевать? Когда открою глаза полностью здоровым? Не знаю, – пожимает плечами, смотря на Сокджина внимательно. Тот под его взглядом съеживается. С онкобольными тяжело общаться. Кажется, что они знают больше, чувствуют глубже, понимают ярче. Здоровым людям с обычными ценностями некомфортно ощущать себя эгоистами с ними рядом. Они не хотят войны, желают счастья, думают о том, не откажет ли девушка им в свидании. И смотрят в этот момент на Тэхена, единственное желание которого – дожить до весны, и чтобы наконец, наконец, перестало быть так больно. – Он поправится, – вмешивается Чимин, смотря на парня и обращая к себе внимание Сокджина, который выглядит так, словно только что его заметил. – Через две с половиной недели он будет петь. Пора. Хватит ему лежать в койке, – фыркает, отворачиваясь. Тэхен переводит взгляд на Сокджина и пожимает плечами. Возражать он не станет. – Кто напишет мне песню? – интересуется, потому что знает – единственный человек, с которым Сокджин работает, это AD, и вряд ли кто ошибется, предположив, что этот мужчина самая влиятельная фигура их разрушенной войной страны. А в их отделении он и вовсе метастазирует не хуже рака. Никто не знает его имени, возраста, национальности. Предполагают, что ему около двадцати пяти, что он мужчина, и что кореец. Так ли это, знают лишь работавшие с ним айдолы и его менеджер. Каждый, кто с ним работал, встречался с ним лично. И каждый, кто встречался с ним лично, говорит одно – высокомерный, нахальный, грубый гений. Да, именно такими словами его описывают. А мечта Тэхена – получить от этого гения песню. Каким бы он ни был. Поэтому, когда в тот день Сокджин его встретил, парень не был уверен, что мужчина не плод его воображения. А теперь фантазия обретает обложку. – Этим займется AD, – отвечает Сокджин, не обращая внимания на загоревшийся восторгом взгляд парня. Наверняка такую реакцию он встречает часто. – Он сейчас немного занят, но я вижу в тебе потенциал, так что ему придется поработать чуть больше, – пожимает плечами, и Тэхен старается умерить свой пыл, коротко кивая. Сокджин оборачивается к окну, собираясь выйти также, как и зашел, как дверь открывается. И входит Чон Хосок. Он щурится через толстые линзы. Смотрит на мужчину в сомнении, словно тот призрак, коих в центре немало, а затем нахмуривает брови. – Ким Намджун, вторжение на территорию! – орет он, и в этот момент Сокджин подмигивает Тэхену и мастерски перекидывает свое немаленькое тело через подоконник. А затем спрыгивает со второго этажа и скрывается в кустистых елях, растущих у центра. Хосок подбегает к окну секундой позже. Смотрит на то, как мужчина приземляется, отряхивается и бежит к центральной дороге, огибая препятствия из пытающихся поймать его санитаров. Мужчина хмурится, смотрит на нарушителя карантина. А затем оборачивается к Чимину, который от неожиданности даже вздрагивает. – Пак Чимин, почему незнакомый мужчина находился в вашей палате? И почему Хосок задал этот вопрос именно Чимину, объяснять он явно не станет.