Если не смогу покорить Небеса, то вознесу Ад

Nes Deus intersit

И Бог пусть не вмешивается

Это пасмурный день. Грязный город. Юнги выезжает на разрушенные улицы в ночь, когда ни один фонарь не осветит ему дороги. На соседнем сидении притаился Сокджин, за окном сияет полночь, в машине играет ненавязчивая мелодия, которую включил Сокджин, и которую Юнги то и дело переключает на аудиокнигу, из которой недавно начал черпать идеи для своих песен. – Иногда мне кажется, что тебя не отделить от книги, – ворчит Сокджин, когда мужчина переключает радиостанцию снова. Юнги, окунувшийся в строчки, его даже не слушает, глуша мотор и останавливаясь посреди дороги. Так они все это время и едут – ненавязчивая мелодия и относительно быстрая езда сменяются книгой и вынужденной остановкой. Сокджин переводит взгляд на мужчину рядом с собой и вздыхает. «Если бы нам выпало счастье самим выдумать эту вполне достоверную историю, а значит и быть ответственным за ее содержание перед судом преподобной нашей матери-критики, то во всяком случае против нас нельзя было бы выдвинуть классического правила: и Бог пусть не вмешивается». – Через две с половиной недели тебе нужно начать писать новую песню, так что твоя одержимость может принести пользу, – вставляет в образовавшейся тишине мужчина, и Юнги переводит на него взгляд. Он сводит звук до минимума и хмурится. – Кому? – почему Сокджин никогда не советуется по поводу его клиентов с ним? Юнги из раза в раз получает в подарок очередного айдола, к которому еще и требуют найти подход. И все оканчивается одинаково – Юнги в глазах общества грубый, песня для пустышки написана, а Сокджин находит новое испытание. В такие моменты, как этот, Юнги жалеет, что мать приучила его к музыке. Возможно, он был бы счастливее, работая плотником или инженером. А возможно, это просто досужие мечты, с начинкой из иллюзорного шелка. – Ким Тэхену, – отвечает, заставляя Юнги нахмуриться еще сильнее. Не понимает. Он ничего толком не понимает. – Он не айдол, – уточняет, уверенный в этом также, как и в том, что небо после пожаров алое, он все еще не лучший на свете продюсер, а война длится двадцать три года. Двадцать три с половиной, если вдаваться в точности. – Но он был им и будет снова. Когда ты напишешь ему песню. – Он все еще болен, – отрезает Юнги, заводя двигатель. Смешно. Оборжаться можно, Ким Тэхен – айдол, с которым он будет работать. Да этот пацан понятия не имеет, как сложно это будет. Работать с Юнги чертовски трудно. Об этом говорят все и не все на своей шкуре прочувствовали. Юнги – перфекционист с зависимостью от иллюзорности мира. – Он не выдержит моего темпа. Кому ты врешь, Юнги? Притворяешься, что дело в этом, пытаешься обдурить себя же, провести Вселенную. Сработало хоть однажды? – Тогда ты свой темп под него подстроишь, – жестко отвечает Сокджин, хватаясь за ручку двери, так как Юнги сбивает мусорный бак на повороте. – Не собираюсь прогибаться под каждого вшивого певаку, – рычит, сжимая зубы. Глаза застилает алым, щеки краснеют, а нога вдавливает педаль газа до упора. Вспыхивает спящим столетия вулканом. – У меня уже есть один, и скоро тебе придется выносить его труп из офиса моей компании. – Повторяю, веди себя прилично, – повышает голос Сокджин, не смотря на разъяренного мужчину. А Юнги заебало слушаться, он компанию не для этого создавал и Сокджина нанимал тоже не для этого. Они за секунду пролетают мимо ошарашенного прохожего, в следующую едва не врезаются в девочку-подростка, а еще через три готовятся к столкновению с цветочным ларьком, который огибают благодаря быстрой реакции Сокджина, вывернувшего руль в сторону. Юнги вылетает из машины, чувствуя в себе нестерпимое желание орать, разорвав звуком бестолковую Сокджинову черепушку. Он пинает авто в бок и слышит заунывное рычание. Хватается за волосы, лезет в карман за сигаретой, достает и глубоко затягивается, выпуская в ночь дым спустя мгновение. Сокджин, выбравшийся за ним следом и все это время молчаливо наблюдающий, поджимает губы. – Подонок, – шипит, отводя взгляд в момент, когда Юнги тушит об свою руку сигарету из карминовой упаковки с изумрудной лентой по центру. Дефицит. Из-за океана. Цена взлетает до неба. Оседает горкой пепла под чужими ногами. Еще один рык вырывается из глотки. А через минуту Юнги потерянно смотрит на свою прожженную сигаретой конечность и облегченно выдыхает. Отводит окурок, выбрасывает во влажную почву. Приходит к равновесию. – Не делай так больше, – говорит, прикрывая глаза. Сокджин на него оборачивается, презрительно щурясь. – Это моя работа, а ты ведешь себя, как ребенок, – выплевывает, подходя к мужчине. Юнги вдыхает едко-сладкий запах паленой кожи глубже, ощущая на языке привкус горечи. Он открывает глаза, но на Сокджина не смотрит, уводя взгляд в сторону. У него планеты рушатся и создаются заново. Возможно, так к людям приходят потрясающие открытия. Для Юнги же это состояние сигнализирует боль – моральную и физическую. – Это онкологический центр, – кидает в пустоту, и Сокджин хмурится. – Что? – Он вышел из онкологического центра. В тот раз. В коляске, но смеющийся и живой. Ким Тэхен онкобольной, Сокджин, – поясняет, доставая еще одну сигарету и давясь истеричным смешком на пару с дымом. Играя с жизнью в карты, будь готов к тому, что она достанет шахматы. – Это имеет для тебя значение? – в недоумении смотрит на него мужчина, и Юнги кивает. Один раз. Второй. Третий. Имеет. Это имеет для него чертовски большое значение. – Разберись с этим, – припечатывает, отводя от него взгляд, и Юнги кивает. Один раз. Второй. Третий. Как болванчик на приборной панели, – на кону будущее. Он неплохая реклама, и ты знаешь об этом. Юнги выдыхает дым в беззвездную ночь и усмехается, не беспокоясь, кто и что о нем подумает. Давно ли неплохая реклама стала синонимом кошмара, разрушающего иллюзии? Опуская окурок на свою руку повторно, он отпускает взгляд в землю. Конечность шипит, но дым почти не выходит, закупоренный плотной кожей. Юнги сжимает в едва сдерживаемой агонии зубы. Давно ли жизнь стала похожа на иллюзию, а иллюзия сроднилась с кошмаром? – Впихни его в мой график, – соглашается, едва находя в себе силы эти слова выдавить. – Ты должен быть готов к тому, что придется делать то, чего не делал прежде. Я долго ждал его и почти получил в свои руки. Он билет к большим деньгам, и когда мы их получим, будем свободны. Никакого Сеула, никакого шоубизнеса, никакой войны. Только свобода, – заключает Сокджин, глядя ему в глаза, и Юнги кивает, выпуская окурок из пальцев. Тот бесшумно падает на грязную землю, и ни один из них не обращает на него внимания. Сокджин прав, от Ким Тэхена зависит его будущее, ведь каким бы влиятельным и богатым Юнги ни был, есть вещи, которые покупаются за деньги, которые в нулях не измеряются. Когда человек спрашивает: «на что ты готов, чтобы получить это?», обычные люди начинают перечисление, но когда вопрос был задан Юнги, что в то время был десятилетним воспитанником приюта, он посмотрел в глаза вопрос задавшему и сказал, что вопрос был поставлен неверно. «– А как я должен был задать этот вопрос? – интересуется мужчина, смотря на Юнги с насмешливой улыбкой, и мальчик, покрытый следами побоев и с решимостью во взгляде, сжимает в кулаки руки. У него есть ответ, и это единственное, что он выучил за два года жизни в месте, которого избегают и крысы. – Вы должны были спросить «когда я буду готов к тому, чтобы начать расплачиваться?» Потому что для Мин Юнги нет ничего важнее, чем оправдать ожидания родителей, и потому что мечта стать продюсером стала для него целью. И если те, кому мечту ты доверишь, погибнут, ее исполнение для тебя станет делом чести» Как отличить мечту от цели? Если ты веришь в то, что твое желание исполнится, и ежедневно об этом думаешь, это мечта, что оплетает лианой. Если же ежедневно ты кладешь на ее реализацию все свои силы и все ресурсы, то это цель, что закалится лишь в пламени. В тот день восемнадцатилетней давности Мин Юнги ступил на путь, расплачиваться за который ему предстоит пожизненно, потому что сумма, что он задолжал своему спасителю, никогда не может быть погашена. Никогда не ожидал он, что для того, чтобы избавиться от одного кошмара, ему придется столкнуться с еще одним. Но он принимает реальность, потому что нет ничего, что он принять был бы не в силах. Потому что он понимает, что бежать от прошлого больше некуда. Потому что ты бежишь день и бежишь два, чтобы пробежать три, а затем упасть на колени. Потому что каждая победа и каждая уступка не ведет вперед, а лишь затягивает – в трясину, в воронку, в тьму, что равна по силе Чистилищу. Потому что ты делаешь шаг, и прошлое делает такой же. И самое главное, потому что даже пройдя десятки шагов, обернувшись, ты окунешься в его уродливые объятия, из которых ни выхода, ни просвета.

*

– Хочешь…, что будешь… песню AD? – шепчет один голос. – Ты… слышал, – слабо произносит второй. – Не…, что он не врет тебе. – …Ким Сокджин, конечно, не…. – Ауч! – кричит Намджун, вваливаясь в комнату, не выпуская особо ценной для себя папки. Две пары глаз устремляются на него, и мужчина принимает задумчивую позу. Ставит одну руку на пояс, другой подпирает подбородок и устремляет взгляд на Ким Тэхена, лежащего на кровати. Намджун собой доволен, он не выдал того, что подслушивает. Если бы Довон не толкнул его, было бы еще лучше, подумав еще раз, понимает Намджун. Но все в порядке, плохие вещи случаются, а с коллегой он разберется позже. Парни все равно не заметили. Вот Тэхен ничего не понимает, только смотрит удивленно. Почему, кстати? – Господин Ким… – начинает Чимин, откашливаясь, и мужчина переводит на него взгляд. – Я же просил! – выкрикивает, разом теряя всю задумчивость позы. Он показал достаточно актерского мастерства, чтобы никто ничего не заподозрил. Заметь они, это было бы катастрофой! – Намджун, – исправляется парень, и мужчина кивает, – почему ты нас подслушивал? И тогда да, Намджун и правда замирает в задумчивой позе. Он открывает рот, брови взлетают вверх, а ноги стремятся на выход. Он себя останавливает. Нужно принять ситуацию, как мужчина. Да, его почти поймали, но они, может, даже не знают, что напали на верный след! – Как вы можете говорить про меня такое?! – для картинности он даже указывает на себя пальцем. Что на парней не особо влияет, они все также недоверчиво на него смотрят. Тогда Намджун прибегает к самой рабочей технике. – Я просто проходил мимо. Очень рабочая техника, можете ему поверить. Как-то он зашел в лабораторию Хосока, когда тот переодевался, и сказал именно это. Хосок его даже не заметил, но и не поругал, продолжая переодеваться. А потом был еще один случай, когда он поиграл со Стиви, обделив вниманием Кори, но затем сказал: «Я просто проходил мимо!», и его мигом простили. – Мы не верим, – говорит Чимин несмотря на то, что это была самая рабочая техника. Намджун в сомнении смотрит на парней, переводя взгляд с одного на другого, и для верности уточняет. – Точно не верите? – он даже прищуривается, чтобы добавить себе серьезности. Так он ничего не видит, конечно же, потому что серьезные люди прищуриваются слишком сильно. Это того стоит. Все понимают серьезность намерений, и когда Намджун так делает, люди обычно смеются и радуются, что не входит в план, но все равно приятно. Намджун умеет ладить с людьми, и из-за него люди довольны, смех подтверждает это. – Точно не верим, – машет рукой Тэхен, что Намджун видит, потому что вовремя открывает глаза. Чимин на своей кровати сидит, улыбаясь. Контакт с двумя подростками налажен. Мужчина втягивает носом воздух, чтобы продолжить атаку, параллельно замечая странное – в палате пахнет апельсинами. Что было бы нормально для любой палаты, кроме той, в которой лежат два подростка, одного из которых постоянно от еды тошнит, а второй местные апельсины любить отказывается, как бы сильно Намджун ни настаивал. – У вас странно пахнет, – переводит тему, усыпляя чужое внимание. – К вам таскают апельсины, – парни не выглядят впечатленными, но Намджун свою мысль развивает. – Довон не мог, он все утро был занят, врач Чхве заботится об Элли, а я сам брел по новостному следу. Остается только один вариант, – поднимает указательный палец вверх, для наглядности облизывая губы. – Вы взяли их с первого этажа, нарушив строгое правило Хосока не выходить из палаты неделю! Как вы это объясните? – Хосок занес их этим утром, – говорит немыслимое Чимин, и Намджун даже замирает, роняя папку с результатами групповых консультаций. Листы разлетаются по всей палате, и Намджун спешно к ним приседает, собирая по одному и тщательно рассортировывая в нужном порядке прямо на месте. При этом мыслительный процесс он не прекращает. То есть как Хосок? Тот самый, который дальше Чиминовой двери не заходит? И вдруг апельсины, да еще и так изумительно пахнущие. Принюхавшись еще раз, Намджун понимает, что первоначальная догадка была ошибочной, – их апельсины так не пахнут. Значит Хосок вышел из центра – что уже немыслимо! А потом он купил дорогие апельсины, зная, что Чимин станет есть только апельсины высшего сорта, к которым привык и которые получает лишь раз в месяц, – когда приходят его родители. И это все сделал его друг Чон Хосок. Немыслимо. – Чон Хосок, – растерянно повторяет Намджун, поднимаясь с бумагами, часть которых собрал Чимин, которого он в своем замешательстве и не заметил. – Он самый, – кивает парень, передавая мужчине потерянную часть, и Намджун начинает спешно сортировать кучку. – Не Довон в его халате и даже не уборщик. Именно Чон Хосок? – уточняет, не поднимая от бумаг взгляда. – Думаешь, я Хосока с кем-то спутаю? – задает провокационный вопрос парень, и Намджун замирает. Напряженно думает. А затем кивает. Чимин Хосока ни с кем не спутает, все верно. – Почему ты подслушивал? – вторгается в разговор Тэхен, напоминая о том, о чем оба успели забыть, – Намджун в коварном притворстве, Чимин – в священной невинности. Намджун смотрит на Тэхена один раз. Переводит взгляд на Чимина. Вдыхает запах апельсинов. Смотрит на Тэхена еще раз. И что ему в такой ситуации остается делать? – Хорошо, вы меня раскрыли, – соглашается раскрыть все карты Намджун, и сразу же опускается на ближайший к нему стул. Продолжать разговор нужно с комфортной для спины позиции. Так что он выпрямляется, еще раз прочищает горло и смотрит на Чимина. Потом на Тэхена. – Я слышал имя Ким Сокджина. Вы же говорили о том самом Ким Сокджине? – уточняет для верности. Мало ли, он напутал, и в городе существует другой Ким Сокджин, не менеджер AD, делающий от его имени пожертвования. – Он хочет подписать контракт с Тэхеном, – кивает Чимин, ничуть не скрываясь, – а я против. – Сокджин хочет помочь мне, – вставляет Тэхен, пока Намджун шокированным взглядом смотрит то на одного, то на другого. То есть искать Сокджина не нужно было? А он уже сотню писем ему на имейл отправил, пытаясь привлечь внимание. Пока безуспешно, видимо, Намджун не кажется благотворителю серьезным. А два подростка смогли с ним даже поговорить. – Это он в окно выпрыгнул? – догадывается мужчина, и двое парней смущенно кивают, прерывая свой едва не продолжившийся спор. – Хосок едва не поседел, когда решил, что у тебя появился парень, – кивает на Чимина Намджун, вспоминая растерянное лицо друга. Впервые Намджун увидел, как выглядит в его исполнении ревность. Хосок сначала долго мерял шагами лабораторию, потом также долго смотрел на мышей, а затем лег спать без ужина. Для Хосока, который заботится о своем здоровье, это было явным нарушением священных традиций. Если бы этим утром он не приступил к работе, Намджун бы решил, что его вывели из строя. Но работа для Хосока явно важнее ревности, даже если та на несколько часов и сбила его с толку. – Он правда так подумал? – отзывается Чимин, осторожно на него поглядывая, и Намджун переводит на него серьезный взгляд. Он снова ничего не видит, но сейчас без серьезного взгляда никуда. – Когда вернется Ким Сокджин? – А разве вы не должны сказать, что он вернуться не должен, потому что Тэхен слаб и петь не может? – хитростью пытается взять его парень. – Это дело Хосока, он его врач. А я психолог центра и мне интересно, когда вернется Ким Сокджин. – Почему? – Ответь на мой вопрос. – А вы ответите на мой про Хосока? Намджун задумывается, прекращая смотреть на Чимина серьезным взглядом. У Чимина тоже взгляд серьезный, только не такой серьезный, как у Намджуна секундой ранее. Мужчина в замешательстве чешет подбородок, не зная, что делать. Подставлять друга не хочется, конечно, но ведь Хосоку нужна помощь. Он так Чимину никогда не признается, а Чимин сам возьмет все в свои руки, если ему дать намек, что его попытки будут приняты правильно. Хорошо, решение принято! Намджун сам себе кивает и протягивает парню руку для скрепления сделки. Тот с готовностью ее пожимает. – Хосок приревновал тебя, потому что ты ему давно нравишься. – Ким Сокджин вернется через две с половиной недели. – Я тоже тут буду. – Зачем? Намджун, не отвечая, встает и выходит, кидая на парня предупреждающий взгляд. – Если Хосок узнает, кто мышь зарыл, я приду за тобой, – а затем оборачивается к удивленному их разговором Тэхену. – Удачного лечения, Хосок подойдет к обходу.

*

Марсианский язык – это язык снов, которые показывают, какой должна быть жизнь на самом деле

Эрик Берн

Когда-то давно все было проще. И смотреть на небо, и читать книги, и радоваться дням без навязчивых мыслей. Все было проще когда-то давно. Но это лишь иллюзия. На самом деле проще не было, но было иначе. Чимин не знает, почему люди придумали эти фразы про «раньше было лучше», «лечение – всегда благо», «потерпи и когда проснешься, все будет в порядке». Почему они говорят это себе и повторяют друг другу, если и сами не видят в этих словах смысла? Почему бы не сказать правду? Иногда Чимину кажется, что слова разрушают. Что они орудие дьявола или форма пытки для желающего испытать ее. Обычно у него нет таких мыслей. Обычно он более мотивирован. Когда-то давно все было проще. - Сынок, ты как тут, в порядке? – интересуется мать, улыбаясь ему. Принесла апельсины. Связала ему свитер. Перекинула на карту денег. Вот она, забота, которую Чимин получает один раз в месяц. Он не жалуется. Совсем нет. Но это максимум. Больше она ничего для него не сделает. Она не хочет рисковать своим добрым именем, бросая умирающего сына, но и оставаться с ним ей в тягость. Всей семье в тягость – поэтому отец не появлялся три месяца. Раньше было лучше. До болезни или до твоего рождения, Чимин? Почему бы не сказать правду? Потому что правда слишком болезненна, а цена ошибки измеряется в марсианской валюте. – Недавно была операция, сейчас я в процессе химио и лучевой терапии, – отвечает Чимин, улыбаясь в ответ. Этим утром он едва поднялся с постели, чтобы к обеду ее встретить. Но она об этом не знает и не должна знать. Есть вещи, которые всем нам приходится испытывать, и у одних этот список шире, чем у других. Ничего нового. Все в порядке. Он в порядке. Повторяй чаще. – Как Тэхен? – Через неделю ему станет лучше. Когда я уходил, он спал в палате. – Поправляется, да? – спрашивает женщина, прекрасно зная, насколько это наивный по своей сути вопрос. Ким Тэхен не поправляется, он медленно умирает, и никто ничего с этим сделать не может. – Да, скоро бегать начнет, – шутит, ощущая ком в горле. Все будет в порядке, и его не вывернет на колени матери. Она же об этом и позаботилась, купив ему лекарств из Италии, которые он делит с Тэхеном. Теперь парню и правда лучше. В памяти Чимина сохранились ужасающие моменты, в которые он сомневался, переживет ли Тэхен лечение. Лечение – всегда благо. – Он хороший мальчик, недавно видела его родителей. Они ждут пополнение, наверное, он рад. – Нет, у них только Тэхен, – в замешательстве отвечает Чимин, и мать отводит от него смущенный взгляд. Прикуси язык – кричит ее вид. – Наверное, он просто не хотел тебе говорить. Все же срок небольшой, в любой момент все может измениться, – смеется женщина, следом неловко кашляя себе в руку. Чимин смотрит на нее внимательно. Срок небольшой, и поэтому не сказали? Неужели? – Когда ты их видела? – требует, не давая шанса избежать ответа. Но женщина все равно не дает его, и Чимину приходится надавить сильнее. По-другому результата не сложится. – Я не требую решить задачу по высшей математике. Когда? И тогда женщина переводит на него взгляд, выпуская неловкий смешок и зарываясь пальцами в волосы. Понимает, что дело не в сроке. Осознает, что проблема глубже. Она знает, что родители о Тэхене думают. Она с ними разговаривала и наверняка их поддерживает. Они похожи. В этом они похожи. Оставить умирающего в палате ребенка – предосудительно или в пределах нормы? Ад или рай? Черное или белое? Может, ни то, ни другое? Или и то и другое одновременно. Когда черное и белое меняют грани, а смешение оказывается неизбежным, тебе не приходится делать выбор. Поверни направо, поверни налево – нет абсолютно никакой разницы. – Пару недель прошло, – отвечает женщина, и Чимин кивает. – В начале января. Чимин не удивится, если они… – Пятого января. … стояли в этот день у них на пороге. Парень медленно поднимает взгляд на женщину напротив. Красива, умна, успешна. И у нее больной сын. Вспоминает мать Тэхена – красива, умна, бедна как святой пастор. И у нее больной сын. Почему их судьбы сложились таким образом? Нет ответа. Почему человек заболевает раком? На это есть… нет ответа. – Спасибо, я был рад увидеть тебя, – формально отвечает, ставя в разговоре точку. – Кушай хорошо и спи побольше, – снова улыбается мать, возвращаясь к роли заботливой матери. Чимин кивает, улыбаясь в ответ. Получается едва заметная гримаса, но мать не замечает – она его реакцию и не считывает, говоря заготовленные заранее фразы как актер дубляжа, не более. – В следующий раз приведи Рюджин, – просит напоследок, уже стоя у двери на выход. Сестра единственная, способная превратить этот фарс в реальную жизнь, которой они лишены так долго. – Конечно, сынок, – отвечает женщина, и за Чимином захлопывается дверь. Потерпи, и когда проснешься, все будет в порядке. Он опускается на колени, глубоко вдыхая и хватая себя за живот. Когда он говорил, что его не вывернет перед матерью, то имел ввиду именно это. Благо, проходящий мимо санитар подставляет ему тазик. И если сны показывают нам истину, то видеть ее он больше не хочет. Просыпаться слишком болезненно.

*

– Если он не появится через минуту, я за себя не ручаюсь, – стуча зубами, говорит Чимин, вместе со словами выпуская порывы снежных поцелуев в открытое настежь окно палаты. Он слишком негативно все воспринимает, даже если сам заявил Сокджину, что Тэхен его предложение примет. Тэхен знает, друг рад за него. Просто не может отделаться от мысли, что помогать ему будет такой человек, как AD – слухи разлетаются скорее ветра. Если же они негативные – вдвойне. Так что реакция Чимина понятна, он за друга переживает. И все же понимает желание того чего-то добиться. – Ты отправил рисунок на конкурс? – Рассказал об этом неделю назад как, – отмахивается парень, и Тэхен переводит на него не впечатленный взгляд. Он этот отрезок жизни как через марлю помнит. Расплывчато и жестковато местами. Его голова превратилась в лабиринт, из которого выход лишь в искаженном виде. К сожалению, памяти это коснулось в первую очередь. – Еще раз, Чимин, – вздыхает парень и друг начинает бубнеть, не прекращая всматриваться в ночную улицу. Там же ни одного фонаря, что он там может увидеть? – Отправил тот портрет врача Ли, который тебе так не нравится. – Потому что… - пытается подобрать подходящее слово Тэхен, щелкая пальцами. Из головы вылетело. – Ты сказал, что мрачно, – рассеянно поясняет Чимин, и парень кивает. Конечно. Вот это слово. Он в растерянности опускает взгляд на бедра. Как мог он забыть такое простое слово? А затем прекращает об этом думать, опуская ладонь на голову, чтобы поправить парик. Та встречается с лысой макушкой. Чертовщина – думает Тэхен, открывая ящик и натягивая на себя парик. Как мог он забыть надеть свои волосы? – У тебя все мрачное, – хоть это он помнит. – Твой рюкзак не мрачный, – упоминает, погружаясь в свои мысли, пока Тэхен рассматривает свои белоснежные пряди в свете тускло горящего ночника. – Закрой окно, мне холодно, – просит через несколько минут бесплодного ожидания. Сокджин не появится. Почему они вообще решили, что сегодня он будет тут? Он может прийти не ровно через две с половиной недели. Он наверняка занят. – Еще немного, – отвечает Чимин, не прекращая вглядываться в свои мысли. – Не хочу говорить это, глядя тебе в глаза. – Что говорить? – О причине, по которой я разрисовал тебе рюкзак. – Я ее знаю, – усмехается Тэхен. Это же у него тут проблема с памятью, но что-то он все же помнит. – Хотел, чтобы я оставил тебя наедине с Хосоком. – Не получилось, – вздыхает парень, и Тэхен пожимает плечами. – Итак неплохо вышло. Сколько раз за эти недели он тебе апельсины принес? Раз пять? Не разори его, вряд ли у него настолько большая зарплата. – Мне приятно, что он проявляет внимание, – отзывается Чимин, и Тэхену с кровати видны его красные на морозе щеки. Вряд ли дело в погоде. – Так что там с рюкзаком? – возвращается к теме парень, хватая названный предмет в руки и большим пальцем проводя по лицу айдолки второго поколения. Он фанат вот уже десять лет, и она стала его вдохновением самому стать айдолом. И вот как оно вышло – IU все еще выступает, а Тэхен, как и десятью годами ранее, все еще исполняет ее хореографию, сидя в кровати. Только теперь на стенах не голубые обои, а розовые. И матери с отцом нет. Года карьеры как и не было, едва появившаяся слава почти рассеялась, а единственный шанс вернуться в бизнес – известный скверным характером продюсер. Не то чтобы он жаловался. Вся его прошлая жизнь теперь как в тумане – радости, тревоги, печали. Теперь у него все новое – и печали, и тревоги, и радости. С каждым днем жизнь прошлая кажется вымыслом, а новая лишь набирает свои обороты. Скоро он вступит в новый этап, и единственная надежда – чтобы он не стал для него последним. IU тоже записывалась у AD, так что она бы наверняка была за него рада. Или нет, все же отозвалась она о мужчине не лестно. Все равно дело не в личности. – Я расписал твой рюкзак в качестве последнего подарка, – отвечает Чимин спустя десятки минут молчания, наконец закрывая окно и погружая комнату в молчание. Тэхен с ответом не находится. Он тянется к ночнику и выключает его. Лампа издает пару бликов, а затем отключается. Парень выпускает из рук рюкзак и складывает на коленях руки, продевая в дырки на штанах пальцы. Последний подарок. Можно ли подарить последний подарок последнему человеку? А может, и вовсе все подарки последние? Вот, о чем думает в этот момент Тэхен, и когда Чимин опускается головой ему на колени, он рефлекторно начинает массировать его едва отросшие и уже выпадающие столбики – колючие волосинки, что никогда не отрастают достаточно. Можно ли подарить последний подарок последнему человеку? – Потому что я твой последний человек? – уточняет, на мгновение прекращая действия. – И потому что ты мой последний подарок, – отзывается, коротко зевая и устраиваясь удобнее. – Срань господня, я был почти уверен, что сдохну. – Эль ты говорил не об этом, – напоминает, слабо помня, о чем там речь была, но чувствуя, что сказать это сейчас будет правильным. – Эль в порядке, у нее вторая стадия. Сделают резекцию, и все закончится. И глазом моргнуть не успеет. У нее больше смысла бороться. У нас с тобой… сам знаешь. Тяжелый случай. – Мы все равно выживем. Не надо так говорить. Борись ради Рюджин, – напоминает, как и сотни раз до этого. Но сейчас Чимин реагирует иначе. Он тянет Тэхена лечь на кровать полностью и устраивается на его груди, обвивая хрупкое тело руками и кладя аккуратно голову. – Не думаю, что еще раз увижу ее, – шепчет, разрывая тишину спустя минуту. – Мать что-то сказала тебе? – осторожно спрашивает, и Чимин хмыкает, прижимаясь к нему крепче. – Тэ, ей и не нужно. Видел бы ты ее взгляд. Она не хочет, чтобы сестра обо мне помнила. Она сейчас маленькая, большая часть воспоминаний со временем выветрится. Наверное, она считает, что так будет лучше. – Она единственная из семьи по-настоящему тебя любит, – говорит Тэхен, сжимая в кулак руку, которую отстраняет подальше от Чимина. Чтобы он не видел и не переживал и за него тоже. – Они все меня любят. Просто это тяжело, любить таких, как мы, – отвечает Чимин, прикрывая глаза, когда парень проводит по его бровям указательным пальцем. Брови у Чимина мягкие, а щеки совсем впалые. Когда он только попал сюда, был полнее кило на десять. За несколько месяцев изменился до неузнаваемости. Но рак меняет не только нашу внешность, еще больший эффект он оказывает на личность. Он как испытание, о котором ты не просил и не спрашивал, а в конце получаешь награду, которая ничего и никогда не компенсирует. – Они все меня любят, – повторяет Чимин спустя время. – Ты увидишь ее снова, – уверяет Тэхен, прижимаясь к его макушке губами. – Обещаю тебе, ты увидишь ее. Звучит, как пустые слова вплоть до того момента, как на следующий день Чимин открывает глаза, чтобы заметить собирающего их вещи Тэхена. – Тэ… - сонно зовет он, и парень переводит на него взгляд, едва заметно вздрагивая и прикладывая ко рту палец. – Не шуми, мы сбегаем, – а затем застегивает сумку, начиная собирать в отдельный пакет апельсины. – Хосок знает? – отзывается Чимин, зевая и поднимаясь с постели. Необычное пробуждение. – Мы сбегаем, что это должно значить? – вновь оборачивается к нему парень, а затем, чуть подумав, добавляет. – Только он знает, остальным не докладывали. – А куда мы? – запоздало интересуется, когда Тэхен кидает в него заранее сложенную кучкой одежду и начинает переодеваться сам. – К Рюджин, – отвечает Тэхен, просовывая в футболку голову. Та едва помещается, а конечности оказываются для вещи слишком длинными, так что футболка больше похожа на майку. У Тэхена начался скачок роста, когда наступила ремиссия. Чудо или нет, но пару месяцев назад он сильно вымахал. А затем снова случился рецидив, так что вымахал он не на максимум. Новые вещи у него с того времени не появились, ведь купить их не на что. – Они живут на другом конце города, – говорит Чимин, и Тэхен отмахивается, подгоняя парня начать одеваться. – Мы же уже ездили на автобусе, не в первый раз. – Мы так далеко не заезжали, – справедливо возражает Чимин, а затем останавливается, натягивая штаны до середины бедер. – Нужно делать пересадку. – Значит, сделаем. И почему ты такой нерешительный? – бурчит Тэхен, уже полностью одетый смотря на полуодетого парня. У него тазовые и ключичные кости выпирают, как крылья у птицы, настолько он худой. Но даже в этом есть своя эстетика. Страшно признаться, но годами ранее, когда Тэхен еще был айдолом, к такой фигуре он и стремился. Теперь у него такая есть, но он больше не айдол. В отделении почти у каждого такая фигура, потому что химиотерапия высасывает все соки. Иронично, что айдолы мечтают о том, от чего больных тошнит нещадно. – Не хочу, чтобы случилось что-то плохое, – говорит Чимин, все же натягивая на себя джинсы с кофтой и вдевая в красную куртку руки. – Все будет в порядке. А затем Тэхен берется за сумку и с трудом ее поднимает, перекидывая через плечо. В ней мало что наложено, все же они уезжают на день, а не на неделю. Даже вес бутербродов и нескольких запасных футболок для набирающего силы Тэхена едва посилен. Но он справится. Он всегда справляется. Впервые за месяцы Тэхен встал с постели и не пересел через секунду в коляску. Ремиссия вступила в свои права, и, если бы Хосок не сообщил ему об этом раньше, он бы и без него это понял – по своему состоянию. Никогда с начала болезни не чувствовал он себя лучше. Начинает понимать, какого это – жить, не беря у судьбы взаймы и секунды. Жаль, что это обманка. На самом деле каждая его секунда заложена, и он отдает этот долг с рецидивов. – Тебе повезло, что мне не настолько плохо, – качает головой Чимин, и Тэхен ему подмигивает. – На это я и рассчитывал. А затем он открывает дверь, и парни ступают навстречу неизвестности. И если в пределах центра нет жизни, возможно, за ее пределами, они найдут ее?

*

– Небо плачет, – шепчет Чимин, прижимаясь к Тэхенову боку. Они едут уже час и осталось им столько же. Дело не только в расположении семьи Чимина – а они и правда живут не близко, но еще и в состоянии дорог в это время. Тэхен мало об этом слышал, будучи ребенком или занятым трейни, но и он знает, что война не пожалела улиц. Раньше у Тэхена был старший брат, и их разница в возрасте составляла одиннадцать лет. Тэхен не помнит, в какой день это произошло, но однажды он увидел его на экране – убитого под прицелом вражеской винтовки. А затем ему сказали, что брат герой и им гордится вся нация. Это было пятнадцать лет назад, и он мало помнит себя в то время. Знает лишь то, что потеря его не подломила. Он почти не знал проводящего все время в горячих точках родственника. И все же его смерть повлияла на мать, на отца, на соседей, что знали его. Теперь же, смотря на дороги, Тэхен не понимает – за что его брат боролся и за что в конечном итоге умер? – Я боюсь, Тэхен-а, – говорит Чимин спустя какое-то время, и Тэхен переводит на него взгляд с немой просьбой продолжить. – Боюсь, что она не узнает меня. Прошло много времени, и я изменился. Внешне. – Так говоришь, будто умер и переродился в другом человеке, – пытается сгладить ситуацию парень. Но шутка получается такой же, как и реальность каждого в это время – пресной и тянущей за собой склепы. Ни у кого не получается шутить так, чтобы другие смеялись. Все слишком заняты трагедиями, чтобы думать о ценности своей жизни и смеха в ней. Они день и ночь думают о жизнях других людей, и им возносят молитвы. – Так я ведь и умер, притворяясь живым. Судя по статистике, моему телу тоже осталось недолго, – бросает Чимин, и Тэхен примерзает к месту. Он переводит взгляд за окно, на дождь, без остановки проливающий слезы, и вдыхает коротко. Вот он, тот Чимин, которого Тэхен знает. Не вежливого парня, что улыбнется и позволит тебе выдохнуть. Не милого парнишку, знающего состав своих препаратов вплоть до последнего «цискоклуид» в центре. Не поддерживающего других мечтателя, которому раз за разом говорят – «тебе осталось две недели, подумай, как проведешь их», но который сдаваться не намерен. Часто он встречает Чимина этого – плачущего ночами от боли и безнадежности своего положения. Думающего о смерти пятнадцать раз за день и широкими шагами бегущего к цифре побольше. Говорящего о своем положении с удрученностью каторжника, обреченного на пожизненный срок в алмазных копях. Чимин, каков он есть – смешение двух этих граней. Об этом знает только Тэхен, как человек, которому дано право видеть больше. Или как самый внимательный, не столь важно. Он вдыхает глубже и старается улыбнуться, переводя взгляд на Чимина. – Три тысячи злокачественных опухолей выявляют в год. Срок жизни при этом составляет от одного до двух лет. Процент выживаемости при глиобластоме – четыре. Срок твоей жизни – от двух до восьми месяцев. Эффективность лечения под вопросом, новые исследования проводятся ежедневно, новых лекарств пока не выявлено. Статистическая вероятность того, что ты мог умереть в первый год, намного выше, чем вероятность того, что проживешь два. Статистическая вероятность того, что ты умрешь в третий год, не стоит точных подсчетов – грубо говоря, она стопроцентна. Статистика говорит, что физически ты мертв. – Статистические данные – это человеческие существа, утершие слезы, – потерянно повторяет известную фразу одного из американских журналистов Чимин, и Тэхен на эти слова улыбается шире, ловя чужую дрожащую руку двумя своими и крепко сжимая. – Нахуй статистику, Чимин. Посмотри на себя, весь мир говорит, что ты должен быть мертв, а ты к сестре едешь. Кому есть дело до того, что говорят в мире, если Чон Хосок и Господин Ли не прекращают за тебя бороться? Кому есть дело? Чимин ничего ему на это не отвечает, и оставшиеся минуты поездки они проводят в молчании, вглядываясь каждый в себя и в свои тревоги. Тэхен боится, что его слова окажутся ложью. Чимин опасается, что вновь возникшая надежда сгорит без остатка. Проезжая мимо горящего жилого здания, Чимин знает – в нем жили люди, которые строили планы, думали о будущем, собирали детей в школу. А теперь их вывозят в мешках для трупов. Опасались ли они, что их надежды сгинут в огне, либо решали не думать об этом? Как бы то ни было, правда одна – если ты решаешь закрыть глаза на реальность, она на тебя глаза не закроет. Ты можешь не смотреть на нее и стараться не думать, но в каждом стуке ты станешь слышать ее шепот. Пока однажды она не заберет у тебя все: твои слезы, твои радости, и то, что стало твоим смыслом. … – Давай, – шепчет Тэхен, помогая Чимину забраться на выступ. Окно в спальню девочки находится на небольшом от земли расстоянии, но им все равно нужно быть выше, чтобы заглянуть в него. Через несколько секунд парень успешно хватается за оконную раму, а Тэхен поддерживает его под спину. Чимин очень слаб и норовит упасть через каждый выдох, но Тэхен клянется себе, что удержит его, даже если сам потеряет сознание. А затем друг случит по стеклу, и за ним показывается сонная мордашка. Тэхен из-за спины Чимина видит мало, но это без сомнений Рюджин – в розовой пижаме с пандой в центре футболки, с растрепанными после сна волосами, прижимающая к себе плюшевого медведя. Она постоянно трет глаза и с каждой секундой становится более встревоженной. – Привет, малявка, – шепчет Чимин, но девочке наверняка из-за толстого стекла ничего не слышно, так что она открывает окно настежь. Чимин показывает на нее пальцем и строгим голосом произносит. – Завернись в одеяло. Рюджин, смотря на брата, даже не возражает, закутываясь в розовое облако по шею. Тэхен же чувствует, что Чимин на него заваливается, сильнее прижимаясь к его груди лопатками. Он понимает, что силы оставляют друга. Они даже не успели позавтракать, перекусив сделанными Хосоком бутербродами в дороге. Как он отпустил их, до сих пор остается для Тэхена загадкой. Возможно, он знает о любви Чимина к сестре – но это будет значить, что он их подслушивал, что исключено. Либо он читал личное дело парня и знает, что семья к нему приходит редко. Какой бы ни была причина, когда Тэхен сказал, что Чимин впадает в апатию и ему нужно видеть сестру, Хосок согласился отпустить их. Тэхен уже может выходить за пределы центра и позаботиться о Чимине в отсутствие врачей для него труда не составит. Всего несколько часов – что может случиться? – Братик, почему ты здесь? – говорит девочка, возвращаясь к окну, и Чимин пожимает плечами. – Хотел раньше тебя увидеть. Давно не виделись. – Мама о тебе не говорит. Я у нее спрашиваю, а она переводит тему. И папа тоже не говорит. Только плачет, когда мама не видит. Ты же в порядке? – тараторит Рюджин. – Я в норме, скоро вылечусь, и мы снова будем проводить все время вместе. – Не хочу идти в школу без тебя, – признается девочка, перекидывая через подоконник руки. Она хватается за щеки брата, и Чимин на этом движении вздрагивает. – Обещай, что в первый класс меня поведешь ты! – Уверена, что миссис Кан тебя пустит? Ты ведь не научилась читать. Какой тебе первый класс? – шутит парень, и девочка забавно надувает губы. – Зато я все буквы выговариваю, даже это слово, – повторяет по слогам. – Вы-го-ва-ри-ва-ю. – А можешь произнести австралопитек? – медленно произносит последнее слово Чимин, и Рюджин начинает с рвением пытаться повторить за братом. Тэхен, наблюдающий сцену воссоединения с первого ряда, отводит повлажневшие глаза в сторону. Что ребенку нужно, кроме брата рядом? Что старшему брату нужно, кроме сестры, повторяющей за ним «австралопитек» под боком? Но идиллия прерывается. Проходит минут двадцать, прежде чем Чимин устает окончательно, и Тэхену приходится выносить на себе большую часть его веса. Благо, Рюджин ничего не замечает, отвлеченная игрой, наскоро придуманной братом. Они пытаются повторить друг за другом сложные слова, а затем, если слово было произнесено верно, загадывают желания. Так Чимин обещает купить Рюджин «вон того медведя, как на рисунке», «ту ручку, которую никогда не дает мама» и «динозавра, который рычит, а не лает». А Рюджин обязуется ложиться спать не позже девяти вечера, перед сном чистить зубы и, самое главное, – вспоминать о Чимине каждый раз, как ей станет особенно грустно. А затем они слышат новые звуки – хлопанье дверей, звон посуды, стуки в комнату девочки. Дом просыпается, и родители готовы начать новый день, когда двое приморозившихся к открытому окну не решаются прерваться и взглядами. Когда мать стучит в комнату в четвертый раз, а Рюджин в четвертый раз кричит «Я щас, мам, одеваюсь!», им все же приходится прерваться. Чимин бросает на Рюджин последний взгляд, треплет на ее макушке волосы и произносит четко и впервые так строго. – Будь в безопасности, не выходи из дома и не играй со спичками, – а затем целует ей руку, прибавляя, – принцесса. Принцесса в ответ на такое обращение рдеет, но слушаться обещает. Возвращаются в центр они в ритме аллюра – также стремительно. На пороге комнаты, однако, встречают гостя. Долгожданного, но от этого не менее неожиданного – Ким Сокджина. Мужчина стоит перед ними собранный, серьезный, в темном костюме, в синей бабочке. Постукивает ногой по полу, и когда они появляются, бросает взгляд на часы. – Десять утра, Господин Ким, вы заставляете меня ждать. Реальная ли это жизнь, или она им лишь кажется? Они рассаживаются по кроватям в тот момент, когда дверь открывается снова, и в проеме появляется Ким Намджун, что словно все это время на двери поглядывал. Тэхен не удивится, если так оно и было. Намджун по общему признанию – странный. Вот и сейчас, мужчина входит, ни с кем не здороваясь и прижимаясь к косяку боком. Устремляет взгляд на Сокджина, и есть в выражении его лица что-то от зверя – выжидающего, опасного, хищного. Тэхена пугает такая перемена в обычно веселом и взбалмошном человеке. Намджун не одногранен, он постоянно показывает себя нового. – Вы кто? – начинает Сокджин, переводя на него взгляд. – Психолог центра, – отвечает Намджун, складывая на груди руки. – Я хотел бы переговорить с вами, когда вы закончите. – Зависит от того, стоит ли этот диалог моего времени, – деловито заявляет мужчина, поправляя пиджак, и Чимин с Тэхеном обмениваются ничего не понимающими взглядами. Он даже не стал возмущаться такой странной просьбе? – Поверьте, это стоит того, – заверяет Намджун, и Сокджин хмыкает, вновь переключая внимание к Тэхену. Намджун в это время едва слышно выходит, прикрывая за собой дверь. Все это происходит за пару минут, но при этом оставляет впечатление на лицах двух парней. Сокджин же выглядит так, словно с Ким Намджуном общается ежедневно, и сейчас они просто обсудили совместные планы на ужин. Единственное, что в данный момент понимает Тэхен, это то, что взрослые очень странные. – AD согласился написать для тебя песню, – говорит Сокджин, доставая из кармана листок бумаги. Его он передает Тэхену. Он смотрит на цифры и переводит взгляд на мужчину вновь. – Его номер. Позвони ему как можно скорее. Возможно, он потребует к нему подъехать, но ты не соглашайся, пусть едет сам. – Я могу выехать из центра, – отвечает Тэхен, разглаживая бумагу пальцами. Теперь это самое ценное из того, что он имеет. Предыдущее странное поведение мужчины он решает не комментировать. – Это я знаю, – усмехается мужчина, а затем его взгляд становится строже, – но ему ты скажешь другое. Скажи, что настолько болен, что врач тебя не отпускает. Ему придется приехать. – Что тут происходит? – вмешивается в разговор Чимин. – Зачем Тэхену лгать? Мы вместе поедем, и все будет в порядке. – Моему другу нужен толчок, чтобы перестать быть таким высокомерным снобом, – фыркает Сокджин, и Тэхен расширяет глаза. – Не смотри на меня так, у меня свои причины. Просто сделай, как я тебя прошу. А затем мужчина достает контракт, в который Тэхен даже не думает вчитываться, быстро оставляя размашистую подпись и позволяя Сокджину оставить свою. – После того, как песня будет написана, вы с AD вместе появитесь в эпизоде «С новым утром», чтобы презентовать ее. Все будет в порядке, если ты не будешь сильно нервничать, но можешь во всем положиться на своего компаньона, он знает, как там все устроено. Тебе просто нужно будет вести себя как обычно, многого от тебя не требуется, – размеренным тоном поясняет мужчина, и Тэхен прикрывает ладонью рот, чтобы не закричать от чувства смущения, переполняющего его. Впервые за четыре года он окажется перед объективами камер, и это произойдет в совместном кадре с величайшим продюсером их страны. Еще вчера он и мечтать о подобном не смел бы, а уже сегодня – это его новая реальность. «С новым утром», это программа, первый выпуск которой зрители увидели тридцатью годами ранее, и уже тогда они освещали новости из музыкальной индустрии. Основатель Чон Чено, имя которого вошло в историю, постарался, чтобы сделать шоу зрелищным и приковывающем внимание с первой секунды. Первая часть традиционно посвящалась выпущенным недавно трекам, вторая личной жизни артистов, и, наконец, третья, ради которой люди и прилипали к экранам, стала символом этой программы – в ней артисты, имя которых мало кому было известно, получали шанс засиять в лучах славы. Каждый айдол, что участвовал в заключительной части программы, был обречен стать знаменитым, и, если еще вчера о нем знали лишь некоторые, уже завтра о нем узнавал весь мир. В третьей части айдолы обычно исполняли свои песни, рассказывали о трудностях, делились забавными историями и, конечно же, благодарили немногочисленных поклонников. Если же у айдола есть продюсер, написавший ему песню, и он согласился приехать с ним вместе, чтобы поддержать его, это вызывало еще большую радость публики. Продюсеров в стране не так много, так что каждый снискал свою славу. Они посвящали все время им отданное продвижению артиста и собственного имени. Часто совместное появление в программе означало тесное сотрудничество между айдолом и продюсером. Поэтому Тэхен невероятно смущен. Поэтому он не может поверить своему счастью. Вместе с тем ему немного боязно. AD до этого никогда не появлялся на публике с айдолом, ведя закрытый образ жизни, а на все предложения от самих айдолов отвечал решительным отказом. Эта программа станет знаменитой. Нет никого в индустрии, влиятельнее AD, также, как и нет никого в индустрии, кто не хотел бы узнать о нем больше. Все внимание будет приковано к AD, а он, в свою очередь, станет выступать на стороне Тэхена. – Ничего не бойся, парень, – напоследок отвечает Сокджин, выходя за дверь, – ты будешь сиять, уж я позабочусь об этом. Каждый понимает, что ситуация сулит выгоду. Для одного – огромные деньги, для другого исполнение мечты, что распаляется ярче. И при этом есть сторона третья, мотивы которого остаются загадкой. Почему AD решил выйти из тени, и по какой причине айдолом, с которым он решил это сделать, оказался Тэхен? К чему же приведет это сотрудничество?