Часть 4
14 марта 2023 г., 22:23
Another Love – Tom Odell
«Несколько столетий тому назад исчез из числа живых человек, начертавший на стене это слово; в свою очередь, исчезло со стены собора и само слово; быть может, исчезнет скоро с лица земли и сам собор»
Виктор Гюго
Это пасмурный день. Грязный город. Юнги выехал из дома затемно, а явился к офису лишь на рассвете. Для того, чтобы встретить прислонившегося к стене Чонгука. Его появление не удивило Юнги, ведь он сам его к себе вызвал. Для того, чтобы написать для человека песню, ему нужно узнать его. Мужчине нравится считать себя профессионалом, способным отразить в песне личность исполнителя. Годами он занимается именно этим, и в финале все остаются довольны. Только вызывал он его не к этому времени. – Я звал тебя к девяти, – заявляет, проходя мимо айдола и открывая железным ключом дверь. Та послушно отзывается на знакомое движение, скрипя и пропуская мужчину внутрь. – Я свободен только сейчас, – нахально заявляет парень, проскальзывая за ним следом. – Нет времени, чтобы тратить его на тебя. – Это ты хотел работать со мной, – напоминает, включая в помещении свет. Пространство озаряется светло-желтой лампой в центре. Та бросает по стенам причудливые узоры из линий и кругов, расширяющихся к краям. Юнги подходит к столу, включая ноутбук и сосредотачиваясь на этом деле. Смотреть на Чонгука нет никакого желания. – Не знал, что станешь таскать меня к себе, как любовника. – Это мой стиль работы, – ухмыляется Юнги, принимая сравнение. Парень явно не забыл их первую встречу, несмотря на то что после нее они не раз созванивались. Но не упоминает о ней прямо. И не упомянет. Чонгуку плевать, что на Юнги нашло, и к чему может привести такое его поведение. Он обсудил его с коллегами, бросил камень в сторону Сокджина и успокоился. Теперь он лишь забавляется. – «С новым утром» выйдет в следующем месяце, – намекает, садясь на один из стоящих перед столом стульев и складывая на груди руки. Мышцы на ней мгновенно выделяются четче, и Юнги бросает на него взгляд, пока экран окончательно прогружается. Чонгук в ответ подмигивает. Мужчина встречает этот жест с безразличием, возвращаясь к ноутбуку. В этом весь Чонгук – он сексуален и пользуется этим. Юнги провел несколько раздражающе унылых часов на прошлой неделе, вглядываясь в его концертные записи. На одних он посылает фанаткам улыбки, на других расстегивает рубашку, открывая вид на ключицы, на третьих похабно закусывает губу. Иногда совмещает. Его образ – тщательно выверенная сексуальность с примесью дикости. Чонгук не милашка, но именно за это его и любят. Он позволяет хотеть себя, позволяет сжирать себя взглядом, позволяет прикоснуться и даже выдохнуть на свою кожу, но никогда не показывает себя настоящего. Никто не замечает. А Юнги заметил. – Слышал. – Пойдешь со мной, – ставит перед фактом Чонгук, и Юнги сжимает зубы, открывая рабочую программу. Как интересно. Чонгук – не милашка, именно поэтому Юнги не чувствует себя обязанным даже создавать видимость равнодушия. – Иди нахуй. – Ответ в твоем духе, – отвечает парень, и Юнги кивает. Конечно, пацан его успел выучить. – Я его не принимаю. Мне плевать, какие у тебя заебы, но ты там появишься, и мне похуй, через каких размеров гордость тебе придётся для этого перепрыгнуть. Вау. Впечатляюще. Кукла умеет показывать зубы. Юнги бы даже похлопал, не будь он так занят. Вместо этого он кидает в пацана ухмылку, разом теряя все свое раздражение. Какой смысл злиться на Чонгука, если он даже свои истинные эмоции не показывает? Смотря в его глаза, Юнги видит совсем другое. Чонгук боится. Да, неожиданно, но для Юнги привычно. Его авторитет бьет под дых, и часто ему даже рот открывать не нужно, чтобы навести на сопляка страху. Но Чонгук боится не только его личности. Парень боится себя и не оправдать ожидания родителя. Этого в его глазах заметить невозможно, но Юнги провел какое-то время разбираясь в жизни Чонгука. Он знает, что у него есть влиятельный папаша, погибшая в автокатастрофе мама, и миллионы фанатов, что вряд ли заполнят ту пустоту, что парень испытывает. Юнги для него, что для других учитель, способный в нужный момент поставить на место, а в другой вознести на вершину. Юнги не ведет себя с ним уважительно, не пытается лебезить, и бог упаси его находить в Чонгуке приятное. Он всем своим видом показывает: со мной ты можешь не притворяться, мне это нахуй не сдалось. Чонгуку нужно время, чтобы принять это, но подсознательно он этот знак считал мгновенно. Поэтому нет, Юнги не злится на Чонгука так, как это было в первые дни. Он не знает, зачем Чонгук так сильно хотел с ним работать, но не станет и спрашивать. Он понятия не имеет, какая настоящая личность Чонгука и есть ли она в принципе, но это не его дело. Ему нужно написать песню, основанную на его образе, а затем продать ее подороже. Лезть человеку в душу он не намерен. Юнги берет семпл со своего прошлого трека и вводит в звуковую дорожку. Накладывает пару эффектов, добавляет контрастности, прибавляет гитару. Закольцовывает. Включает. Это занимает у него минут пять, и все это время Чонгук не прекращал выжидающе на него пялиться. А затем раздается звук, и Юнги переводит взгляд на парня. По помещению разносятся ноты скрипки и пианино, разбиваемые виолончелью. Через секунд двадцать вступает гитара на низкой тональности. Часто такое сочетание звучит неуклюже, но Юнги за годы практики научился отрабатывать этот прием в совершенстве. Его стиль состоит в сочетании изначально слабо сочетаемых вещей и сложности звучания, которая контрастирует с оригинальными нотками. – Это я писал для Сеяна, – говорит, когда трек замолкает. – Для тебя я смогу написать что-то в том же стиле. – Я просил реп, а это явно лирика, – хмурится парень, и Юнги возвращается к ноутбуку. – Неплохая, не спорю, но запрос был в другом. Ты чем меня слушал? – Я не стану писать тебе реп, ты обосрешься, пока будешь исполнять его, – отвечает Юнги, меняя семпл и снова перебирая эффекты. – Мы оба знаем, что твой профиль попса. Ты немного разбираешься в джазе, совсем чуть в блюзе, но на этом все. Это твой максимум. – А ты фанат моего творчества? – изгибает бровь парень, и Юнги фыркает. – Было бы что творчеством называть. Так, шелуха и ни капли смысла. То, что ты от меня хочешь – не твой уровень. Это не праздные слова и не лживые упреки. Юнги не желает унижать мальчишку, даже зная, что так ситуация и выглядит. Это происходит непреднамеренно. Грубость из него вырывается, не успев пройти проверку на адекватность, но Юнги никогда не давал себе труда сомневаться в своем языке и подделывать вежливость. Его тошнит от Чонгука, и тот это прекрасно знает. Юнги не прекратит с ним работать, потому что ему нужны деньги, но и играть под чужую дудку не станет. Чонгук – посредственность, не обладающая ровным счетом никакими талантами, кроме самых базовых, а реп Юнги сложный. Техника запутанная, предложения длинные, эмоции яркие. Для Юнги реп – это жизнь, и мало кто в их время относится к своей работе также. Айдолы просили сопливые песенки, сильные треки, вдохновляющую лирику, но никто до Чонгука не додумался попросить написать ему реп. То, что Чонгук оказался первым, не говорит о том, что его желание будет исполнено. Этот человек не поймет глубины текста, не проникнется им внутренне и уж точно не сможет отразить правильные эмоции при исполнении. Это будет пустой тратой времени и грязным пятном на продюсерском имени. Он для исполнителя песню выбирает, а не просто пишет. В этом его ценность. За этим все и идут к нему. – Я возьму этот уровень, – упрямо произносит парень. Юнги переводит на него взгляд, включая сырой трек и вслушиваясь в него параллельно с обдумыванием слов парня. Абсурд. – Хуйня это все, не пори чушь, – на фоне играет спокойная мелодия, и Юнги добавляет барабаны, не глядя. Его взгляд сконцентрирован на пылающих глазах Чонгука. – Ты работаешь на меня, – шипит парень, поднимаясь со стула и приближаясь к самому носу мужчины. Юнги в ответ на это действие пожимает плечами, позволяя чертям заиграть в своем взгляде. – Ты знал, на что шел. Я несговорчивый. – Меня ты слушать будешь, – вызывающе бросает юнец, и Юнги поднимает взгляд к потолку, силясь не… о нет, он все же смеется, спустя секунды возвращая взгляд к возмущенному младшему. – Сопляк, не много ли ты на себя берешь? – и едва Чонгук собирается вступить, Юнги его прерывает, продолжая говорить сам. Веселость с него слетает, как дождь на ветру – быстро и по-особенному грязно. – Я пишу тебе три песни, а ты меня слушаешься, и все будет в порядке. Свои условия мне ставить не советую, полетишь отсюда рогаликом. Я язвительный, грубый, а еще люблю, чтобы мне подчинялись. Мы не в одной лиге, сколько бы бабок у тебя ни было. Уясни это, прояви уважение. В глазах Чонгука в ответ на поэму натуральная буря, и Юнги солжет, если скажет, что ему это не нравится. Именно это он хотел получить от него в тот раз – искреннюю злость, удивление, смущение. Юнги творец и ему нужны эмоции. Насколько сильно написание музыки связано с чувствами? На все двести процентов. Все айдолы фальшивые, а большинство и вовсе пустые, но Юнги, являясь их продюсером, далек от наигранности. Он может обмануть, может притворяться, но ведет себя естественно. Чонгук не сможет подчинить его своей воле и сейчас начинает понимать это. Многие люди приходят и говорят, что он должен делать, но главное правило нового мира – живи сам и не позволяй мертвым до тебя добраться. Юнги плюет на людей, отрицает их достоинства и презирает их слабости, а единственный, кто имеет на него хоть каплю влияния – его менеджер и тот, кому Сокджин служит. Не родилось еще того человека, что смог бы с ним справиться, и Чонгук, что почти не старается, привыкнув получать что-либо, делая в половину силы, явно не станет здесь первым. – Программа, – сдается Чонгук, смотря в глаза Юнги с десяток секунд. То, что он там видит, ему явно не нравится, но Юнги не впервой такую реакцию считывать. Его считают безумцем или невероятно глупым, но никогда еще он не вел себя с айдолами почтительно. Он их не уважает, людей в них не видит, не желает давать поблажек и слушать. Айдолы – пыль под ногами и средство для достижения цели, и в мировоззрении Юнги ничего не изменится. – О чем ты? – понимая, что разговор по теме исчерпан, отвечает Юнги, выключая все еще играющий на фоне трек. – «С новым утром», – поясняет, вновь опускаясь на стул, словно ничего и не было. – Ты пойдешь со мной туда и скажешь, что мы будем работать вместе и дальше, и тогда я позволю тебе написать для меня те песни, что понравятся тебе лично. – Мы не друзья, чтобы работать вместе и дальше, – мрачно отзывается Юнги, не поднимая на парня взгляда, – и я с айдолами на программах не появляюсь. Думаю, ты знаешь. – А со мной появишься. Я знаю, что тебе нужны деньги. Большие деньги. Зачем, спрашивается? – кидает вопрос в пустоту, а затем продолжает, словно его и не было. – Ты выполнишь мою небольшую просьбу, а я заплачу тебе втрое больше. – Ты наивен, – кидает на него взгляд Юнги, – и глуп. Мне столько раз это предлагали. – Но вряд ли плюсом к этому тебе предлагали информацию о смерти твоих родителей, – кидает парень, и Юнги вцепляется в него взглядом коршуна. – Не шути об этом, – предупреждает. Он может выйти из себя, и тогда Чонгука не спасет ни его популярность, ни его деньги. Юнги давно порывается исполнить угрозу, вкинутую Сокджину в пылу эмоций, и не стоит давать ему повода. Ему не нужно злиться на человека, чтобы переломать ему кости. Не нужно испытывать по отношению к нему и капли эмоций. Достаточно одного упоминания родителей, о которых никто не имеет права отзываться положительно и тем более отрицательно. У каждого есть то, что болит и плачет, и для Юнги это отношения с людьми, что не смогли воспитать его, уйдя из жизни рано и бессмысленно. Чонгук не может бросаться подобными словами, а затем делать вид, словно их не было. Юнги не позволит. – Я не посмел бы, – усмехается Чонгук, и Юнги знает, что посмел бы. Такой, как Чонгук, способен с легкостью опустить тебя на самое дно социальной лестницы, а затем с вершины над тобой посмеиваться. Такой, как Чонгук, лично тебя закопает, чтобы проверить, сколько в тебе смелости. Такой, как Чонгук, достанет из гробницы мертвых и не побрезгует. Поэтому у Юнги нет ни одного основания ему верить. Так что он выдавливает из себя смешок и качает головой, опираясь на руки. – Тебе правда хочется сдохнуть в этом месте. – О, только не это, – в притворном ужасе восклицает Чонгук, – какая пыльная каморка, и как мне оставить здесь свой хладный труп? Какая антисанитария, какой позор, какая… – Хватит, – поднимает руку Юнги и вздыхает. – Убирайся, серьезно. Играй в свои игры с кем другим, а ко мне приходи, когда захочешь поработать. – Я не шутил, Юнги, – отвечает парень, стирая с лица веселье и смотря на мужчину пристально. – У меня есть информация о смерти твоих родителей. Это не была случайность. Знаешь, кто убил их? «– Знаешь, кто убил их? – спрашивает мальчик, что смотрит на него безотрывно вот уже два часа к ряду. Юнги переводит на него взгляд и указывает пальцем за его плечо, где недавно был построен онкологический центр. – Их убил Чон Хосок, – отвечает Юнги, не сводя взгляда с выходящего из здания мужчины. У него на руках ребенок, на губах улыбка, рядом сияющая счастьем женщина. А спустя мгновение остается лишь мужчина. Серьезный, хмурый, выбрасывающий сигарету в рядом стоящую урну. Знаешь, кто убил их? Их убил Чон Хосок» – Убирайся, – шепчет Юнги, поворачиваясь к Чонгуку спиной. – Когда будешь готов поговорить об этом, ты знаешь, где найти меня. … «Когда будешь готов поговорить об этом, ты знаешь, где найти меня» Эта фраза заедает в голове Юнги на половину дня, а во второй половине Юнги зарывается от нее в работе. Но это не помогает. Его сжирает опасением, что Чонгук может знать больше. Что он может рассказать больше. Не Юнги, но всему миру. Тогда ситуация примет иной оборот, и Юнги не знает, сможет ли его выдержать. Думать об этом тяжело, притворяться, что все в порядке, – еще тяжелее. Юнги наливает в кофейную чашку чай и делает большой глоток, смотря за окно, покрытое пылью. На улице бродят люди. Они едва передвигают ногами, а в руках у каждого по пакету с небольшим куском хлеба. Сейчас вечер, и к шести половина города выстраивается у местного пункта выдачи продовольствия. Вторая явно обитает у другого, что находится в десятках километров отсюда. Около пятнадцати лет назад экономика страны окончательно рухнула. Не удивительно. Война всегда забирает больше, чем ей позволено, и никогда за это не расплачивается. Люди, что потеряли работу, что потеряли семьи, что потеряли смысл жизни, никогда не получат компенсации. А сейчас они получают тычки и колкие замечания, пока пытаются добиться льготного хлеба. Один кусок на семью, Юнги такой за завтрак съедает, этим же людям приходится растягивать его на день. Этот и следующий. Бедность и отрешенная потерянность. Вот, что царит в этом городе. Боги знают, насколько сильно он хочет убраться отсюда. Купить остров далеко от Сеула, прекратить быть марионеткой, найти свое место в мире. Он не может. Пока не может. Юнги опускает взгляд и подносит к глазам запястье. Крепкое, увитое венами, бледное, как и вся его не знающая солнца кожа. По центру шрам десяти сантиметров. Толстый и отвратительно выглядящий. Даже получив возможность дефект исправить, Юнги не стал это делать. Шрам – это напоминание. Он говорит о том, что нужно бороться, подсказывает о ценности жизни, убеждает находить новый выход. Опуская чашку на подоконник, он возвращается к столу. Он не может позволить себе прекратить работать и раздумывать о прошлом. В словах Чонгука нет смысла. В убежденности в словах Чонгука нет и капли правды. «Когда будешь готов поговорить об этом, ты знаешь, где найти меня». Ему нет нужды просить у Чонгука ответов, он и без него их знает. Можно облечь все в историю. В сказку. Только это не обычная сказка, которую рассказывают доброжелательные родители. Это сказка, рассказанная ребенком, и в таких счастливый конец не обязателен. На самом деле они обычно заканчиваются ужасно. Когда-то давно жил один мальчик. Одним он казался грубым, другим слишком чувствительным, и лишь он один знал правду – он не был ни грубым, ни чувствительным. Этого мальчика звали Мин Юнги и жил он в квартире желтого дома за желтым забором. Война в то время еще не началась, а семьи спокойно планировали отпуск. Юнги спал в одной постели с сестрой и матерью, отец ложился на пол с ними рядом. Они были бедны, но это никого не заботило. Они поднимались с рассветом, готовили вместе завтрак, заправляли постель и шли в школу и на работу. Это была обычная семья, а затем началась война, и все изменилось. Детей перестали пускать в школу и в садики, родителей сократили, появились хлебные карточки и небольшие подачки, которые давали сами люди. Семья жила впроголодь, и дети часто выпрашивали у родителей последний кусок хлеба. Те себя обделяли, чтобы накормить отпрысков, но этого не хватало. Они росли, но слишком медленно, хотя возраст предполагал обратное. С каждым днем вся семья худела все больше, и со временем смотреть на них стало страшно. Так в то время стали выглядеть все их соседи. А затем сестра заболела. Сначала у нее заболел живот, и родители решили, что она голодна. К сожалению, еды у них к тому времени уже не осталось. Ее отпаивали горячей водой, и мама напевала ей колыбельную снова и снова. Малышка не успокаивалась. К утру терпеть она оказалась не в силах, и ее отвели к доктору. Тот поставил диагноз – гастрит. Лечение было одно – правильное и насыщенное белками питание, которое семья не могла себе позволить. Через несколько месяцев гастрит перерос в язву, а затем клетки стали делиться с чудовищной скоростью, и врач поставил диагноз новый – рак желудка. Прозвучало, как приговор. Им он и был. Сестру определили в центр онкологических исследований, что спонсировался частным благотворителем. Через месяц сестра погибла, а за ней увяли родители. Юнги смотрел на это глазами ребенка, что внезапно стал взрослым. Смерть близких меняет людей и отличает их от тех, кто смерти не видел. Юнги стал замкнутым, угрюмым, и перестал кого-либо слушать. На вопрос, почему умерли его родители, он отвечал кратко – их убили. На вопрос, кто убил их, у него был ответ – убил их Чон Хосок. Онколог, что не смог спасти сестру. Ее смерть сломала их, и одним утром они вышли из дома, чтобы не вернуться в него вновь. Это была автомобильная авария, а виновник скрылся с места событий. Юнги не искал его. Не важно, кто был на дороге в тот день. Не важно, кто из-за этого чувствует себя виновным. Не важно, что случилось и что случиться могло бы. Юнги знает правду – если бы Чон Хосок его сестру спас, родители бы не погибли. Они бы внимательно смотрели на дорогу, меньше витали в своих мыслях и уж точно смогли бы свернуть вовремя. Если Чон Чонгук знает больше, Юнги не хочет об этом слышать. Не хочет окунаться в события тех дней вновь и уж точно не хочет проживать их заново. Не раз и не два Сокджин предлагал Юнги все выяснить, и не раз и не два он отказывался. Ему это ни к чему. Жизнь должна идти своим чередом, а мертвые должны лежать в могилах, где им самое место. Только так можно получить свободу и только такую цену ты за нее платишь. Его мысли прерываются внезапно, с телефонным звонком и дернувшейся от звонка рукой. Чашка разбивается вдребезги, а звук продолжает нервировать. Юнги чертыхается и принимает вызов с незнакомого номера. – Кто?! – рычит он, не думая над своим тоном. Пока на том конце не слышит робкий и испуганный голос. – Я Ким Тэхен, вам должны были сказать обо мне. И Юнги замирает. Он впивается в трубку пальцами крепче и плотно прикрывает веки. Он пытается собраться, в течение нескольких минут ничего Тэхену не отвечая. С его стороны доносятся посторонние звуки. Другой голос, интересующийся, что происходит, сам Ким Тэхен, делящийся «не знаю, не отвечает», сильное завывание ветра и мерный писк работающей капельницы. То, что заставляет кончики его пальцев холодеть, а нутро сжиматься в испуге. – Слышал, – отвечает Юнги, открывая глаза и впиваясь взглядом в давно опустевшую улицу. – Мне нужно, чтобы ты подъехал завтра к шести, нам нужно обговорить детали по твоей песне. С собой ничего не бери, но будь готов к тому, что задержимся мы часа на три, не меньше. – AD… – Зови меня хеном. – Хен… я не могу приехать. – Сможешь, – отрезает Юнги, отходя к столу и беря с него тряпку. Он успевает кинуть ее на пол и вытереть часть чая, ответ так и не получает. Ему приходится откашляться. – Тэхен, ты мне нужен. Так что завтра ты здесь появишься. Что непонятного? – Но… у меня лечение. – В какое время тебе удобно? – спрашивает Юнги, оставляя тряпку лежать в луже чая и подходя к своему блокноту. Он достает ручку и готовится записывать. – Мне не очень хорошо, не могли бы вы ко мне приехать? – Исключено, – отвечает Юнги и опускается на стул. – Говори время. – Я правда не могу… – Хочешь прекратить этот разговор? – Нет, я… - стремительно раздается в трубке и Юнги усмехается. Вот оно. – Я не это имел ввиду. – Тогда ты приедешь, – заключает мужчина. – Когда? – В девять, – отвечает Тэхен после минуты молчания, и Юнги кивает, смотря на свой график. В час у него встреча с Чонгуком, которую отменить он не может, как бы тот ни бесил его. В четыре он встречается с менеджером, а в пять начинает писать для Чонгука песню. У него достаточно информации, полученной через телефонные звонки, несколько личных встреч и концертных записей, чтобы понять, что тому нужно. – Тогда я жду тебя. Не опаздывай, – просит, даже зная, что не рассердится, если Тэхен все же задержится. Он сейчас чувствует себя максимально комфортно, ведь даже если он будет работать с Тэхеном, это не значит, что он появится в центре. Он не готов к этому и вряд ли готов будет. Он боится встретить Хосока, опасается вернуться в те стены, пугается перспективы вдохнуть тот запах, но в конечном итоге все это можно выразить одной фразой – Юнги боится встретиться с призраками своей семьи, все еще витающими в том невыносимом для него месте.*
– Убирайтесь прочь! – кричит Намджун в лицо Чон Хенвону, видному ученому и пока еще спонсору центра. Да, может показаться странным, что Намджун ведет себя так, но, если разобраться в ситуации! Если только попробовать поставить себя на место Намджуна и осознать всю степень его недовольства и скрытого ужаса, то все сразу становится ясно. Во-первых, Чон Хенвон – демон, и это неопровержимый факт, подтвержденный Намджуном лично. Во-вторых, он собирается убить ребенка, пока одного, конечно, но человек с большой буквы людей не считает, он их просто не отдает на убой. Намджун таким человеком себя и видит. И, наконец, в-третьих, – у них карантин! Вот уже месяц как они закрыты. Никто из дверей не выходит и уж тем более в них не входит. Сам Намджун даже дырку на штанах зашить не может, потому что для этого пришлось бы из центра выйти и купить нитку. Но он не может! У них карантин. Так что нет, Чон Хенвон не переступит порог центра, никогда, ни в жизнь, ни разу! До окончания карантина. А потом ему и не нужно будет, так как спонсор навсегда сменится. – Я не к тебе пришел, Намджун, – поясняет мужчина, смотря на него из-под очков в не менее толстой, чем у Хосока, оправе. Это все, в чем эти мужчины похожи. В остальном же – абсолютно разные. Если бы слова «противоположности» не существовало, можно было бы сделать «Хосок и Хенвон» термином. Намджун на чужую фразу внимания не обращает. Конечно же. – У нас карантин! Эбола! Очень страшно! – Вы говорили, что у вас дифтерия, – морщит нос в раздражении мужчина, но Намджун не сдается, сводя на переносице брови и восклицая еще более яростно. – Эпидемия эболы появилась у нас позже. У нас и дифтерия, и эбола. Так что убирайтесь прочь! – Мне нужно переговорить с Хосоком. Это не займет много времени, – настаивает Хенвон, и Намджун смотрит на него как на говорящий кактус на Севере. – Вы не боитесь эболы? – В первую очередь я бизнесмен и я знаю, когда контрагент лжет мне. – Контра… что? – выплевывает Намджун, но затем цепляется за фразу, сощуривая глаза в недоумении. – И почему вы считаете себя бизнесменом? Вы онколог! Такой же, как и Хосок. – А еще я владелец развлекательной компании. Думаешь, откуда у меня столько денег? – Вы их разве не как врач заработали? И теперь настает очередь Хенвона смотреть на Намджуна как на говорящий кактус на Севере. Очень невежливо, между прочим. Намджун ведь правда ничего о Хенвоне, кроме того, что он демон, не знает. Так что и смеяться над ним неправильно. – Ладно, – вздыхает он, протирая лоб ладонью, – просто позови Хосока. Нам нужно обсудить важные вещи. – Он работает, – отказывает Намджун, складывая на груди руки. В ответ мужчина крепко сжимает желваки. Намджун это прям с расстояния видит. Знаете таких людей, у которых все на лице написано? У Намджуна такая теща была – ей страх как не нравился Намджун, и она вечно пучила глаза, чтобы он испугался и убрался поскорее. Но Намджун не уходил. Потому что видел, чего она добивается – у нее все на лице было написано. С такими людьми удобно иметь дело, как психолог он их понимает еще лучше. И все же ни опыт, ни умение налаживать связи, ни несговорчивость не спасают его от проходящего по коридору Хосока, к которому Хенвон и цепляется. Ну конечно, сейчас утро, и у друга обход в самом разгаре. – Чон Хосок, подойди сюда! – кричит мужчина через всю комнату, и несколько детей, наблюдающих за перепалкой, даже вздрагивают от неожиданности. Хосок, хоть и не ребенок, вздрагивает тоже. Он поднимает голову и встречается с Намджуном взглядом. Тот в ответ на такую удачу старается передать другу послание – «Беги!». Но это не срабатывает! Хосок к ним подходит. Складывает на груди руки, притопывает ногой раз, второй, третий. А затем смахивает со лба волосы. Все это происходит в считанные мгновения, а затем Хосок поднимает набыченный взгляд и буркает. – Чего тебе? И это видному ученому, все еще спонсирующему их центр! Намджун едва не падает как мышь замертво. От гордости, конечно же. – Ну зачем ты так? – отвечает Хенвон, смотря на Хосока каким-то странным взглядом. Намджун еще их общение лично не видел. А теперь смотрит на двух стоящих на расстоянии мужчин в растерянности. Какие-то они… необычные. Мягко говоря. Один нервничает, но отвечает грубо. Второй пытается первого умаслить, как младенца или смазливую школьницу. Намджун, конечно, знает, что эти двое знакомы со школы и их многое связывает. Все же одноклассниками были. Но он никогда не рассматривал этот факт как что-то, заслуживающее внимания. Потому что с Хосоком своеобразным образом общался и мало что мог подметить в отсутствующих словах в принципе. А теперь и подмечать не нужно – все на ладони. И то, что на этой ладони проглядывается, Намджуну ой как не нравится. Свербит в носу. Хочется или чихнуть, или пнуть кого, пока не до конца ясно. – Мы с тобой закончили. В тот раз. – Ты просто стал слишком эмоциональным, Хосоки, такое бывает. С тобой тем более, – отвечает мужчина, и в этот момент Намджун понимает, что лишний. Разговор явно не для его ушей, но он ни за что не уйдет. Пусть и не просят. А те и правда не просят. Если говорить правдиво, то они даже Намджуна не замечают. Хосок – по привычке. Хенвон – из вредности. Намджун никогда себя таким брошенным не чувствовал. А это обидно. Когда о тебе забывают, обидно. – Та мышь умерла, – сурово произносит. – Они иногда умирают, это ведь не зря зовется исследованиями. Мы исследуем реакцию живого организма на яд. Конечно, порой будут случаться осечки. Ты это не лучше меня понимаешь. – Я бы понял, если бы ты сказал, что нужно провести больше исследований, поменять дозировку. Но ты сказал, что мы будем колоть это людям, – слегка повышает голос мужчина, опуская руки по швам. Он не выглядит расстроенным – скорее разочарованным. В его глазах обида мирового масштаба назрела, и Намджуну все интереснее, что же на самом деле этих двоих связывает. Третий раз в жизни Хосок оказывается выведен из строя, и два из них – из-за Хенвона. Ничего не значащего Хенвона, несколько лет спонсирующего центр сейчас, а годами ранее одноклассника Хосока, в альбоме расположенного в противоположном от Хосока конце. Интересно. – Организм мыши не такой стойкий, как организм человека. Я говорил тебе, мы должны попробовать. – Слишком радикально, – качает головой Хосок, и опускает взгляд в пол, – я не хочу убивать людей, я хочу лечить их. – Я хочу того же, Хосоки, – шепчет мужчина и раскрывает для объятий руки. – Мы на одной стороне, правда? Мы ведь столько лет были на одной стороне. Намджун смотрит на Хенвона шокировано. Тот, как злодей из сказки. Со своей этой улыбкой и странными жестами. Что за чертовщина творится? В этом нет смысла! В параллели – одноклассник-спонсор нет ни намека на раскрывающего объятия Хенвона. Благо, Хосок в них не идет. Он отрицательно качает головой, и мужчина опускает руки. – Мы больше не на одной стороне. Не в этом вопросе. – Нас многое связывает, ты не можешь перечеркнуть все это, – зловеще кидает Хенвон, и Хосок пожимает плечами. – У нас корь, прошу прощения, можешь задать все интересующие тебя вопросы через месяц. Или по телефону. Мой номер ты знаешь, – отвечает, закрывая перед носом мужчины дверь. – Я вакцинирован! – кричит Хенвон, но поздно. Дверь перед ним уже закрылась, – а еще не боюсь эболы! И дифтерии тоже не боюсь! Намджун едва не падает замертво от гордости вторично.*
– Ты уверен, что сможешь поехать один? – шепчет Чимин, в сомнении смотря на друга. Сейчас он не может повысить и голоса. Не может даже повернуть голову в полной мере. Несколько минут назад его вырвало, а часа два назад закончилась его капельница. Противорвотные перестали помогать – организм к ним адаптировался. Чимин не может поехать с ним. Настаивал на обратном он долго. Тэхен был против. Хосок тоже. Вчерашний вечер был наполнен упрямостью и уговорами. Совместными усилиями было решено – Тэхен поедет в одиночестве. Чимину пришлось смириться, но согласный он все равно не стал. Он лишь смотрит на собирающегося Тэхена и черт знает, что в его голове в это время творится. – Уверен, – кивает Тэхен, подтягивая сумку на плечо выше. – Я съезжу на несколько часов и вернусь. Хосок мне разрешил, Намджун знает, а еще у меня устоявшаяся ремиссия уже две недели. Все будет в порядке, – по крайней мере он на это надеется. – Таблетки взял? – Тэхен проверяет. – Проездной? – проверяет еще раз. – Воду? – и делает это снова. – Все на месте, – кивает, чувствуя себя слабым от заботливости старшего. Иногда он не может поверить, что из всех людей мира познакомился именно с Чимином. – Лежи, не вставай, – настаивает парень, когда друг начинает подниматься с постели. Он сам подходит к нему и тепло обнимает. – Поправляйся, не стоит пробовать выходить из палаты сегодня. Прекрасно знает, что Чимина собственное состояние не остановит. В последнее время Хосок стал заходить чаще. Предлог – проведать Тэхена. Но Тэхен в порядке. Химиотерапию ему делают раз в пять дней, переливание крови на следующей неделе. Его проверять нет смысла, у него даже пятна, не прекращающие покрывать спину, начинают блекнуть. Хосок просто не может придумать другую причину для посещений конкретной палаты. Уж лучше бы он сказал правду. Чимин на него как на чудо смотрит. Особенно сейчас, когда одержимость поиском лекарства для Хосока безумию сродни. Парни знают, что мужчина почти не спит, дни и ночи проводя в своем кабинете. И он все равно находит время прийти к Чимину. Обычно это происходит ночами. Он сжимает руку парня, заменяя Тэхена часами. А днем возвращается с апельсинами. Рассказывает о себе, слушает о Чимине. А затем Чимин стал приходить к нему сам. Ежедневно он выбирается из постели, чтобы добраться до последней двери на этаже и бесшумно за нее проскакивает. Тогда на ноги встает весь блок, ведь Чимину нельзя перенапрягаться. Но влюбленного парня такие мелочи не заботят. Он хочет видеть Хосока – он его видит. А смотреть на склонившегося над книгой возлюбленного для него как хобби. Но сегодня все должно быть иначе. Сегодня ему особенно плохо и выходить он не должен. Поэтому Тэхен просит, даже имея слабые надежды на успех затеи. В одни моменты его слова помогают Чимина образумить. В моменты иные, Чимин поступает ему наперекор, повинуясь своей склонной к дерзости натуре. – Хосок будет ждать, – шепчет Чимин, и в его глазах отстранившийся Тэхен видит упрямство. Как же это глупо, быть влюбленным настолько, чтобы не замечать ни болезни, ни преград, ни расстояния. Как же это глупо со стороны Тэхена мечтать о том же. – Он придет к тебе сам, – произносит, веря в это всем сердцем. Хосок не был бы собой, не приди он после того, как лично увидел состояние Чимина ночью. Если Тэхен насчет мужчины не ошибается – а он в этом уверен – тот не сможет противиться желанию быть с ним рядом. Особенно зная, что без Тэхена он останется в одиночестве. – Я не хочу зависеть от его настроения. Хочу сам сваливаться ему на голову, – шутит Чимин, но Тэхен знает, что это вовсе не шутки. Что самое страшное в болезни? Неспособность делать то, что для всех остальных не стоит и мысли. – Ты поправишься и тогда сделаешь все, что захочешь. Чимин в ответ на эти слова в слабой улыбке изгибает губы. Это та надежда, что мы всегда стараемся дать друг другу. И как всякая надежда, в нее верит лишь тот, кто пока жив и способен на чувства. Тэхен выходит, прикрывая дверь за собой тихо. Чимин же, оставшийся по ту сторону, пустым взглядом устремляется к цели – нет ничего проще, чем ломать границы, когда твоя жизнь посвящена этому.*
– Прошу прощения! – кричит Тэхен, опуская кулак на дверь и пытаясь пробиться сквозь шум на улице. Беспорядки. Толпы людей вышли бастовать против военных действий и все они проходят мимо Тэхена, прижавшегося к двери всем телом. Его толкают, пинают, обругивают. А он стоит ни жив, ни мертв, и лишь молится, чтобы AD услышал его как можно скорее. Благо, его молитвы оказываются услышанными, и спустя минуты отчаянных криков дверь открывается, и появляется рука, хватающая его за рубашку и затягивающая внутрь. Тело одного из протестующих едва не заваливается на потерявшего в миг равновесие парня, а другой ломится за ним следом. Но не успевает. Едва Тэхен оказывается в помещении, дверь за ним захлопывается. – Ахуели совсем, – шипит мужчина, что спас его от давки, и Тэхен поднимает на него взгляд. Весь взъерошенный, со сдвинутым в сторону париком, с тяжело вздымающейся грудью, он смотрит на нахмурившегося мужчину, которого впервые видит. Он знает, что это, должно быть, продюсер, и все же в этот момент разглядывает его в ином свете. Как мужчину. С аккуратными бровями, с четко очерченной челюстью, с метающим молнии взглядом – хен кажется ему значительнее. Он явно старше Тэхена и явно увереннее – по силе, с которой его втянули в комнату, он это понял. – Ты в порядке? – задает вопрос мужчина, и Тэхен вздрагивает. Он совсем потерялся в мыслях. И что это за мысли… о, он не должен вновь об этом думать. – Да, я… в норме, – смущенно отзывается парень, отходя от мужчины на несколько шагов и прижимаясь к двери, за которой все еще творится настоящее безумие, спиной. А он чувствует себя в безопасности. Оглядываясь по сторонам, он замечает не много вещей. Письменный стол, стоящий на нем ноутбук, одна чашка. Два стула. Место выглядит так, словно в нем не появляются. Нет календаря, нет книг, нет даже подобия уюта, которое соблюдается и в офисах. – Сядь, – кивает на стул мужчина, и парень следует его приказу. Именно так это и звучит, как приказ, но не как просьба. По пути он поправляет парик, опускает в карман руку, разглядывает мужчину. Низкий, но крепкий. Решительный, но уставший. Отстраненный, но внимательный. Сплошные противоречия. Красивый. Мужчина заваривает ему чай, кидая два кубика сахара, даже не спрашивая, а затем ставит перед парнем чашку. При мысли о том, что чашка эта единственная, и мужчина без сомнений ему ее отдал, Тэхен чувствует себя школьником. Он едва заметно краснеет щеками, но на его бледной коже все отчетливо видно. Хен это не комментирует. – А как же вы? – шепчет, смотря на края черной кружки. На ней нет узоров, сколов или трещин. Простая, и по-спартански красивая. – Пей давай, тебе нужно успокоиться, – произносит мужчина, подходя к ноутбуку. Несколько минут работает за ним, а затем достает из ящика стола скрепленные листы бумаги, кладя их перед глазами пьющего чай Тэхена. – Заполни. Я должен хоть что-то знать о тебе. Тэхен переводит на них взгляд и пробегается по первым строчкам – «возраст», «хобби», «знак зодиака». Обычные вопросы, известные каждому, у кого есть социальные сети. У Юнги, как Тэхен предполагает, такие имеются. У самого Тэхена аккаунты стерты. И все же – в глобальной сети о нем информации немерено. Он откладывает анкету в сторону и достает смартфон, забивая свое имя в строку поиска. – Вот, прочитайте, – подает телефон мужчине, но тот отмахивается. – С тобой мы так работать не будем. Напиши все здесь, – кивает на анкету, – а затем мы поговорим о тебе. Я никогда не работал с… - мужчина мнется, на миг теряя невозмутимость, и в этот момент Тэхен видит в нем большее. Оказывается, он может теряться, смущаться и даже чувствовать себя неловко. – Я болен раком, но такой же человек, как и вы. Вам не нужно искать ко мне особый подход. – Что еще за особый подход? – взрывается мужчина напротив, и предыдущая растерянность в миг сменяется жесткостью. – Я ни к кому особый подход искать не собираюсь. Уясни себе на носу. Тэхен в ответ на чужую вспышку вздрагивает. Он кивает, вжимает голову в плечи и быстрым движением берет распечатанные листы и ручку, начиная вписывать данные. Тэхен не знает, почему на обычные слова последовала такая реакция, но нарываться не стоит. Ему нужна эта песня, потому что такими шансами не разбрасываются. Юнги тем временем не сводит с него взгляда, становясь свидетелем и чужого испуга, и чужой растерянности. Но не чувствует радости и привычной удовлетворенности. Поставил айдола на место, дал ему понять, что с Юнги не просто – молодец! Потому что Тэхен – не айдол. Он обычный парень, которому не повезло в жизни, и все мечты которого зависят от самого мужчины. Юнги не должен был работать с ним, это чревато последствиями. Он может стать мягким, как ванильный пудинг, что любит есть Сокджин. Причин несколько, но одна для Юнги важнее всех прочих – Тэхен чертовски сильно напоминает ему сестру. Та была такой же. Доброй, отзывчивой, сильной. Его сестра и на пороге смерти не прекращала смотреть ясным взглядом и повторять их имена снова и снова. Знала ли она, что его имя, срывавшееся с ее истерзанных муками губ, застрянет в памяти Юнги навечно? Даже если и так, вряд ли она что изменила бы. В именах, что она произносила, сестра черпала силы. Юнги бы дал ей все, лишь бы продолжить слышать ее голос. Но жизнь редко когда позволяет нам испытать подобную радость. Иногда для того, чтобы успокоиться, нам нужно взять другого за руку. А иногда и это не сможет помочь нам. Когда анкета оказывается заполненной, Юнги пробегает ее взглядом, уясняя лишь несколько новых фактов. Конечно, он готовился и большая часть информации ему известна. Некоторые факты Тэхеном раскрыты по-новому, и именно к ним он цепляется. Найти эти противоречия и было его целью. – Ты написал, что учился в Тэгу, хотя в официальных источниках говорится, что учился в Сеуле. – Я оттуда родом, – отвечает Тэхен, – но, когда дебютировал, мне посоветовали этот факт скрыть. Мой родной город разрушен, и теперь с ним связано много негативных воспоминаний. Компания решила, что это помешает моему продвижению. – Тогда почему не скрыл и сейчас? – в недоумении косится на него мужчина. Если ты привык говорить ложь годами, она станет слетать с твоего языка с легкостью. Так обычно бывает. – За мной больше не стоит компания. Они разорвали контракт годами ранее, когда поняли, что шанс на мое излечение минимален, – парень на мгновение замолкает, сжимая в тонкую линию губы. Юнги не давит на него с продолжением ответа. Он все понимает. И компанию, и самого парня. Компания не хочет терять время, поэтому ей не нужен Тэхен. Парень не хочет терять надежду, поэтому ему нужна была компания. Две параллельные прямые, что никогда не пересекутся. – Теперь я хочу строить карьеру самостоятельно. – И решил начать с честности? – С основ, – поправляет Тэхен. – В стране много лжи, о которой я знаю, и о большем я не имею понятия. Я не хочу в этом участвовать. Я выживу, – уверенно отвечает, встречаясь с Юнги взглядом, – и когда болезнь останется позади, я смогу сказать себе, что был открытым. Все это время. Юнги в ответ лишь хмыкает, скрывая восхищение парнем. Мужчине такая позиция близка и понятна. Долгие годы он и сам борется, чтобы не прибегать к использованию масок. Сокджин хочет от Юнги выверенной точности. Правильных разговоров, продуманных жестов. Сокджин – профессионал в плане построения личного бренда, и он знает, что нужно людям. Им не нужна грубость, не нужно и безразличие. Что того, что другого, в Юнги с избытком. Это всегда было камнем преткновения между ними и из раза в раз мешало карьере. Он бы уже давно достиг тех высот, что для него пророчили завистники и доброжелатели. Но он захотел достичь их на своих условиях. Смотря на Тэхена, у Юнги мурашки пробегают по коже. От силы, от решительности в словах парня. Юнги не должен был работать с Тэхеном. Не должен был видеть его. Не должен был разговаривать с ним. Это знакомство обещает изменить его жизнь, окунув на глубину водной глади. Останется ли Юнги тем же, со дна вынырнув? Едва ли. Пора научиться задерживать дыхание или ему будет туго. Они продолжают в том же духе. Вопросу следует ответ, а тому вопрос новый. Они говорят долго – часа два, а может и три. Со временем переходят на разговоры на отстраненные темы. Они не сближаются и даже не приближаются к этому, но что-то в обоих меняется. Юнги начинает больше верить Тэхену, хоть пока и не осознает этого. Тэхен же понемногу влюбляется, в полной мере осознавая это. Что же случится в результате этого сотрудничества?*
Стук он слышит, как сквозь вату. Беспорядки на улице не стихают, а разгораются лишь сильнее, так что Юнги даже пришлось подвезти Тэхена до центра, чтобы его не снесло толпой по пути к остановке. Все время в дороге они не прекращали разговаривать. И эти разговоры оправдали себя – у Юнги сложился костяк песни. Он точно знает, что подойдет Тэхену, и что станет он делать. С этим парнем работать ему придется иначе. Теперь дело не в образе, который у Тэхена сформировался, и который Юнги предстоит обозначить в лирике. Дело в борьбе, которую отразить необходимо. И что это за борьба – с раком, с притворством, со всем миром, с его недостатками малыми и недостатками большими. Притворщикам, лжецам, потомственным неудачникам нужен герой. Они нуждаются в том, кто встанет и покажет путь новый. И этим героем станет Тэхен. Юнги уверен, у пацана хватит на это смелости. Вернулся в офис мужчина в смешанных чувствах. Словно Тэхен за те несколько часов, что Юнги знает его, успел завоевать его расположение, что было явно сомнительным. Но иной причины, по которой Юнги мог бы чувствовать себя так странно, не было. Понемногу, шаг за шагом, он возвращается к своему прежнему «я» с Тэхеном. Он не хочет размякнуть, ведь таким в их мире не выжить, но с Тэхеном иначе не получается. Он не может быть груб с этим парнем, в точности зная, через что он проходит, не может перестать его слушать, ведь ему нужно написать для него песню, не в состоянии даже отвернуться, сам вид Тэхена кричит об обратном. На Тэхена нужно смотреть, его нужно слышать, с ним нужно разговаривать. И Юнги это делает, выходя далеко за пределы деловой необходимости. Но ему нужно быть осторожным. Тэхен – айдол. Или скоро им будет. Ему придется забыть о своей честности, об открытости, о человечности. Ему придется начать притворяться, и свет в нем неизбежно померкнет. Юнги не хочет поверить в чистоту Тэхена, чтобы затем наблюдать, как вся она, капля за каплей, вытекает из его тела. Юнги не хочет наблюдать и за тем, как жизнь Тэхена выливается с кровью. Ему нужно быть осторожным. Что бы это ни значило. Но стук не прекращается. Сперва Юнги решил, что это один из бастующих, ищущий способ завербовать его в свою веру. Затем, что это кот, которого протестующие по незнанию придавили к железной двери его офиса. Через время, когда стук не утихнул и начал сопровождаться дерганьем ручки, Юнги подумал, что это Сокджин, и даже позвонил ему. Они проговорили минут пять, обсуждая повседневные дела и изменения графика. Когда Сокджин предупреждал о том, что ему придется принимать решения, которые он никогда не принял бы ранее, Юнги не ожидал, что все будет настолько плохо. Есть ли у него выбор? Он всегда есть, но проблема в том, что Юнги его принял в десятилетнем возрасте. Его жизнь буквально предрешена. Затем они попрощались. Сокджин в это время навещал мать в километрах отсюда. На самом деле Юнги давно понял, кто за дверью. Он подходит к ней ленивой походкой и открывает. Человек за дверью влетает в помещение мигом, и железная преграда за ним запирает их. Парень смотрит на Юнги диким взглядом. Его волосы взъерошены, несколько пуговиц на белоснежной рубашке вырваны, портупея, что обвивает тело в нескольких местах, сдвинута в сторону. Юнги смотрит на Чонгука в легком недоумении. Он выглядит так, словно пришел к нему с концерта. В два часа дня, хотя они договаривались на час. Чонгук не прекращает менять назначенное ему время по своему усмотрению, и Юнги надоело наблюдать за этим. Он отходит от двери и садится на стул, позволяя Чонгуку сесть напротив. Тот в спешном порядке пытается привести себя в порядок, но затем успокаивается, очевидно делая все по привычке. Он должен вести себя скромно за пределами сцены и должен быть опрятен в любом месте. Кроме этого. Кроме места, где кроме него и Юнги никого нет. Чонгук начинает понимать это. Но они не говорят друг другу и слова. Юнги может сказать много чего – и про своевольство, и про прошлое предложение, и про песню, но ждет, пока Чонгук соберет свою дерзость. Чонгук же явно говорить не желает. Он смотрит Юнги в глаза, и мужчина видит всех его демонов. Одни пугают своей изворотливостью – эти найдут способ избавиться от тебя, в каком бы состоянии Чонгук ни был. Другие помогают понять, насколько этот парень внутри разрушен – те демоны, что приходят к нам из детства и не дают покоя пожизненно. Третьи кусаются и читают нравоучения, так как на иное не способны. Но это Чонгук – реальный Чонгук, и он решил показать себя. Удивлен ли Юнги? Не то слово. – Ты подумал над моим предложением? – через время задает вопрос парень, и Юнги хмыкает. Неужели все это время в этой голове летали эти мысли? – Мне не нужно было над ним думать, – отвечает Юнги, отпивая чай из кружки. Часами ранее из нее пил Тэхен, и Юнги его личность пока не отпустила. Но он старается выбросить из головы все лишние мысли. Сейчас перед ним Чонгук – который требует ответа. – Я не хочу знать о том, что именно тогда случилось. У него есть ответ, и он с аварией не связан. – Хочешь сказать, что тебе не интересно? – изгибает бровь Чонгук, и на его лице читается чистейшее недоумение, но Юнги ответить ему на это, кроме правды, нечего. Ему и правда не интересно. Более того, он бы многое отдал за то, чтобы никому интересно не было. Никто не хочет, чтобы его могилу перекапывали, но, если ты знаменитость, это происходит без остановки. Общество жестоко. Всегда было. Музыкальная индустрия любила копать под своих участников задолго до начала войны, а с ее началом карты и вовсе смешались. Теперь нет ни белого, ни черного; ни правильного, ни неправильного; ни ада, ни рая. Есть лишь люди, что никогда не желали быть жертвами и которые стали ими против своей воли. Юнги, со своей стороны, и вовсе потерянный случай. Он говорит им – вы не можете копать под того, кто давно мертв, а они ему отвечают – но, если ты мертв, значит есть твое тело. Поэтому все они пытаются докопаться до правды о смерти его родителей. Поэтому им не все равно и все равно не будет. Юнги отстранен, холоден, скрытен, но у него есть слабое место. Если они не узнают Юнги, они узнают, где похоронено его тело. Так они считают и на протяжении лет своего мнения не меняют. – Я вчера поработал над треком и вот что вышло, – говорит Юнги, на вопрос не отвечая. Он нажимает на ноутбуке «play», и помещение заполняют звуки скрипки. Вместе с этим он подталкивает к Чонуку листок бумаги с от руки написанными словами. – Часть припева, – поясняет парню в ответ на его удивленный взгляд. – Скажи честно, тебе правда не интересно? – возвращает тему Чонгук, когда через двадцать минут они заканчивают слушать все заготовки мужчины, и Чонгук из них даже несколько выбирает. – Совсем? – Совсем, – отрезает Юнги, переводя на него раздраженный взгляд. – Ты скучный, – заключает парень, и Юнги пожимает плечами. – Иди на войну, а не жопой крути, и встретишь не таких скучных людей. Надеюсь, мне пришлют твое мясо, чтобы я сделал из него котлеты. – Я предлагаю кое-что интереснее, – говорит Чонгук, и Юнги переводит на него равнодушный взгляд, а затем Чонгук начинает расстегивать на своей рубашке пуговицы. Мужчина смотрит на него секунду, другую, третью. – И что это значит? – спрашивает Юнги, когда вся портупея оказывается перед его глазами. Та оплетает тело Чонгука, обвивая талию двумя широкими линиями и сплетаясь в области груди в центре. По краям она обшита стразами, а на шее Юнги замечает несколько драконов – переводные рисунки, что Чонгук часто использует для выступлений. Он замечает шрам от ножевого ранения на боку, яркий синяк у ключицы, порез у пупка. – Мы с тобой столько раз виделись на премиях, – начинает Чонгук, запуская под одну из полос портупеи пальцы, – и столько раз ты смотрел на меня. А я смотрел на тебя, когда ты не видел. Я слышал, что ты спишь с айдолами, с которыми работаешь, – бросает на него озорной взгляд парень, и глаза Юнги темнеют. Тем временем Чонгук опускает руку на свое бедро, крепко сжимая. Юнги опускает взгляд и проходится по телу парня жадным взглядом. Останавливается на крепкой шее, острых ключицах, ярко выраженной талии и прессу, затянутых в портупею. Опускает взгляд на чужую промежность и замечает, что Чонгук возбужден. Он опускает руку на свой стояк и сжимает его свозь ткань сильными пальцами. Юнги тяжело выдыхает, чувствуя, что и сам возбужден не меньше, а затем Чонгук выпускает стон. Мелодичный, развязный и в высшей степени свободный. В моменты возбуждения человек теряет свою маску и становится честным. А затем помещение разрезает звук сообщения, пришедшего на телефон Юнги. Мужчина вынимает смартфон из кармана и читает. Ким Тэхен «Еще раз спасибо, что подвезли меня, рад буду поработать вместе. Файтин!» Юнги отводит взгляд от телефона, и в него впиваются горящие страстью и яростью глаза напротив. Чонгук, что успел запустить руку себе в штаны, требует к себе внимания. Смотрит дико, неустойчиво. Словно в любой момент накинется и разорвет на части. Юнги знает, так и будет. Позволь он парню поймать себя на крючок и никогда больше не найдет путь обратно. Он потонет. В Чонгуке. В себе. В своем грехе и в своей природности. Чонгук прав, Юнги спал с айдолами раньше. Нет ничего проще, чем найти одноразовый секс, если ты Мин Юнги, и им и останешься. Его называют грубым, его обвиняют в холодности, его порочат с жестокостью, но вместе с тем присуждают премии, роняют взгляды, сгорают в желании. Люди порочны и лишь притворяются невинными. Их к нему тянет ровно то же, что и отталкивает. Те айдолы, что сильнее всего кричали о его поступках, громче всех стонали в его объятиях. Он спал со многими и ни разу ему за это стыдно не было. Но с Чонгуком он спать не станет. Потому что Чонгук первый, на глубине глаз которого он разглядел уязвимость. В нем что-то есть, в этом парнишке. Поэтому он не станет одноразовым сексом, и поэтому ему интересно, что произойдет между ними дальше. Он поднимается с места и пожимает плечами, смотря в удивленные глаза напротив. – Я пойду с тобой на программу, но тебе придется смириться с тем, что ты будешь не единственной звездой там. – Разделим славу поровну, – соглашается Чонгук, выпуская из штанов руку и начиная застегивать на себе пуговицы. Юнги, смотря на это, лишь усмехается. Кто такой Чон Чонгук на самом деле? Парень, что несмотря на свой страх упасть в глазах Юнги ниже некуда, предлагает себя. Парень, что своим телом пытается выторговать то, что ему нужно. Парень, что играет свою роль мастерски и всегда получает то, что ему нужно. – Нас будет трое, – отвечает Юнги, смотря на парня с насмешкой. Чонгук поднимает на него взгляд в ту же секунду. Не ожидал. Не думал. – Надеюсь, тебе известно имя Ким Тэхена, потому что следующие два года вы будете встречаться часто. Юнги все решил. За себя, за Сокджина, и за двух парней, пока друг друга не знающих. Он возьмет под крыло их обоих и вознесет на вершину. Напишет им лучшие песни, подарит сладчайшие комплименты, позволит ступить на тот уровень, о котором оба не могли и помыслить, и затем, когда оба они начнут приносить ему миллиарды, Юнги станет свободным. Что может быть лучше для айдола, чем сияние славы? И что может быть лучше для Юнги, чем возможность избежать ее? Он будет писать для них песни, будет поддерживать их карьеры, станет их старшим братом или дядюшкой, если ему придется, но все это со своего личного острова далеко за пределами Сеула. И если Тэхена не сожрет рак, что сжирает многих, а Чонгук от Юнги не устанет, все будет в порядке.*
«Flectere si nequeo Superos, Acheronta movebo
Если я не смогу покорить Небеса, я вознесу Ад»
Колеса кресла едва слышно рассекают коридоры. Чувство свободы, что наполняет его в эти особенные мгновения невозможно спутать ни с чем кроме. И все же в этот раз они приглушены слабостью. Нет ничего необычного, учитывая состояние парня, и все равно он расстроен. Ему не хочется даже думать о том, что эту слабость вызывает. Но ему приходится – день за днем и час за часом. По пути Чимин встречает нескольких медсестер и здоровается с ними. Он часто выезжает из палаты в последние недели. Ему проводят лучевую и химиотерапию, и обычно он слишком измучен для того, чтобы передвигаться. Чтобы залезать в кресло, чтобы проворачивать руками колеса, чтобы держать тело ровно. Так говорит врач Ли, но Чимин считает иначе. Днем все в порядке. Днем он способен покорить горы. Да, лечение никогда простым не бывает и на самом деле оно мучительно, но это лучше, чем умереть на месте. Или потерять личность. Пациенты с глиобластомой личность теряют раньше жизни, это Чимин знает. В плохие дни он оглядывается по коридорам и не узнает их. В дни еще хуже он оглядывается по коридорам и не осознает, о чем ему следует беспокоиться. Вне зависимости от дня, он всегда знает, где расположен кабинет Хосока. Чимин подъезжает к двери и дергает за ручку – открыто. У Хосока всегда открыто. Чимин думал, что его кабинет закрывается, ведь там не только кабинет, но и лаборатория. Вдруг недоброжелатель спутает результаты исследования? Вдруг зайдет Намджун и по неосторожности столкнет клетки с мышами? Вдруг заявится Чимин и потеряет в кабинете сознание, зацепив несколько книг в процессе? Он долго наблюдал за Хосоком, пытаясь обнаружить беспокойство о своих подопечных, но ничего не заметил. Судя по всему, мыши Хосока не заботят, как и чистота исследования. Или в нем много доверия? Вопрос. – Хен, – слабо шепчет Чимин, следом откашливаясь, собирая силы. Путь по коридору легким для него не был. Хосок к нему не оборачивается, склонившись над книгой и позволяя Чимину подъехать ближе. Парень аккуратно прикрывает за собой дверь и подъезжает к Хосоку вплотную. Тот читает очередную книгу, исчерканную и по несколько раз выделенную маркерами. – Карл Меннингер говорил про рак так, – едва слышно отзывается Хосок. – «Болезнь – это отчасти то, что мир сделал с жертвой, но главным образом то, что жертва сотворила со своим миром, с самим собой», - парень на его слова ничего не отвечает, складывая на коленях руки и прижимаясь лбом к спине мужчины. Порой он выходит из палаты, лишь затем, чтобы побыть с Хосоком рядом, ему нет нужды разговаривать. Обычно Хосок и сам не желает, изредка задавая вопросы. Чимин прикрывает глаза, сжимает в кулаки руки, старается не думать о том, что в мире полно людей, считающих также, как и человек, которого мужчина цитирует. Считающих, что их болезнь – лишь их вина и ответственность. – Как же так, Чимин-а? – продолжает Хосок, не сменяя позы. – Как же так вышло, что дело всей моей жизни и причину смерти стольких людей равняют с последствиями пьяной вечеринки или незащищенного секса? Почему они хотят ранить и ранят снова и снова, прикрываясь «честностью»? – Мои родители сказали мне… – начинает Чимин, опуская взгляд в пол. – Они сказали мне, что я должен был быть менее эмоциональным. Что рак – болезнь творческих и эксцентричных натур. Они почти прямым текстом обвинили меня в том, что я заболел, а я даже не смог им ответить. Потому что я не знаю причины. Я мог бы сказать, что не виноват, что это неправда, но что тогда правда? – Науке неизвестно точных причин развития глиобластомы мозга, – шепчет Хосок, пока Чимин не находит в себе сил на кивок, – она может быть унаследована от близких родственников, проявиться в результате длительного воздействия радиационного излучения, выявиться после работы на вредном производстве. Шанс заболеть глиобластомой минимален, а шанс заболеть ей в возрасте семнадцати лет еще ниже. – Я подал рисунок на конкурс. Шанс пройти в тройку лучших минимален, сегодня пришли результаты. Я занял второе место, – спустя время отвечает парень. – Шанс вылечиться от глиобластомы еще меньше, но я сделаю все, чтобы он стал твоим, Чимин. – Твое исследование, – осторожно интересуется парень, – есть результаты? – Небольшие, – он отходит от стола и подходит к клетке с мышами. Указывает на пятнистую, с кучерявой шерсткой. – 0573 проходит то же лечение, что и ты, я лишь добавил к изначальному составу химиотерапии протоплаксан. Прошло две недели, и она идет на поправку. Если через еще неделю она останется жива и, более того, наступит ремиссия, тебя ждет новое лекарство. – Родители согласны? – спрашивает Чимин, смотря на активную и довольную собой мышь. Та бегает по всей клетке, обгоняя своих больных и усыхающих от рака братьев. Чимин сейчас и с кресла встать не смог бы. – К тому времени, как мы приступим, ты станешь совершеннолетним, – упоминает Хосок, переводя взгляд на Чимина. Очки делают его глаза еще больше, и Чимин в них тонет. – Вы запомнили дату? – Конечно. Я легко запоминаю даты, – предсказуемо отзывается мужчина. Он запоминает названия и дозировку препаратов, кодовые номера мышей, а их больше сотни, кодовые номера пациентов, а их с пару десятков, а помимо этого тонну информации по исследованиям – своим, и чужим. Ему ничего не стоит запомнить день рождения Чимина. Парню становится грустно, ведь он не особенный. Пусть Хосок приносит ему апельсины, держит за руку и рассказывает о себе, но исследование для него дороже. Он знает дату его рождения, но еще лучше он знает код, что приписан Чимину. – А если я… умру раньше? – спрашивает Чимин, тяжело сглатывая. Хосок в ответ хмурится и отрицательно качает головой. – Этого не произойдет. Я не позволю тебе умереть. – Не помню, кто сказал, – начинает Чимин, опуская взгляд на ботинки Хосока: – «лечение от рака и сама болезнь соревнуются в гонке под названием «кто быстрее убьет больного». Что, если таков исход меня ждет? Что, если я умру… А ты так и не скажешь, что ко мне чувствуешь. – Не думай об этом, – отрезает Хосок, подходя к нему. Он останавливается напротив, и Чимин краем глаза замечает возвышающуюся над собой фигуру. Он впивается пальцами в бедра и старается успокоиться. Не плакать, не кричать, не «выносить мозг», как говорил его бывший в то время, когда измены в отношениях волновали его сильнее прочего. – Но я думаю, – шепчет, не в силах повысить голос. – Каждую ночь я только об этом и думаю. Легко забыть о том, что ты болен днем. Я могу отвлечься на Тэхена, на тебя, на врача Ли. Медсестры, пациенты, уборщики. Здесь куча людей. Но когда наступает ночь, мы с болью остаемся вдвоем, и я почти не вижу вас с Тэхеном. Даже если вы рядом, для меня вы почти равняетесь белому шуму. Я жду, пока придет ночь, и из раза в раз верю – она станет последней. Я ничего не могу сделать с этими мыслями. – Нет, ты можешь, – отрицает Хосок, становясь перед Чимином на колени и заглядывая в его лицо. – Ты можешь перестать бояться смерти и продолжать думать о том, чтобы выжить. – Это сложно, – срывающимся голосом хрипит Чимин, и в его глазах сквозит отчаяние. Ему страшно. Каждый день ему страшно. Что он не проснется, что проснется и никого не вспомнит, что Хосок, не успев стать его близким, станет для него лишь невидимкой, потерявшейся в пустоте его пораженного болезнью сознания. – Я мог так делать месяц назад, два месяца назад и три месяца назад тоже. Но вчера Ли сказал, что мне становится хуже. Что лечение меня убивает, и он не знает, что будет дальше. Если даже мой врач не знает, что со мной будет, как мне не бояться? Как мне продолжать верить? – Потому что я верю, – шепчет Хосок, беря его лицо в свои руки. Оба на этот жест вздрагивают, и Хосок порывается исправить оплошность, прекратить держать Чимина и вернуться к роли просто врача, просто знакомого. Чимин не позволяет. Он собирает силы и прижимает руки мужчины к себе крепче. Так, чтобы чувствовал. Так, чтобы понимал – Чимин иссохнет от боли быстрее, чем рак сможет настигнуть его. Если Хосок отпустит его. Если он даже подумает об этом. Чимин эгоист и он это знает. У него уже есть Рюджин и Тэхен, но он не может отпустить Хосока, сколько бы времени у него ни осталось. Он будет держаться за мысли о мужчине и в свою последнюю секунду. – Тогда прошу, посмотри на меня. Посмотри на меня и скажи, что ты видишь? – молит парень, и Хосок впивается в него взглядом, прерывисто выдыхая. Чимин в этот момент выглядит дико. Он слаб, и вся его сила сконцентрирована в руках, лежащих на ладонях Хосока. Лысый, худой, в больничной пижаме, он кажется Хосоку ценнее всего в этом мире. – Я вижу победителя, – начинает мужчина. – Я вижу того, кто все выдержит. Человека, который вернет свою жизнь и не испугается трудностей. Чимин вглядывается в него, как в лампу, исполняющую желания, и медленно моргает. Он понимает, что это не просто слова. О простых словах Чимин и не просил вовсе. Это просьба. Хосок хочет, чтобы Чимин был таким, и будучи влюбленным до безумия, парень не может ослушаться. Он лишь надеется, что, когда все будет позади, он сможет найти в себе силы признаться и сможет выслушать признание Хосока. Каждый видит свой свет в глазах другого, и само небо не способно объяснить причины этому. «– Братик, а правда, что цвета не для всех одинаковы? – Да, сестренка. Каждый видит их по-своему. – А как их видишь ты?» А как их видишь ты?
