Если не смогу покорить Небеса, то вознесу Ад

«Вино из одуванчиков – это уловленное и закупоренное в бутылки лето»

Рэй Брэдбери

Это пасмурный день. Грязный город. Порой Юнги находит особое удовольствие в долгих прогулках за город. Порой ему становится настолько тошно от глаз немногочисленных многоэтажек, сияющих пустыми глазницами и разноцветными стеклами, что лучшим выходом для него становится бегство. От Сокджина, от города, от тревог и обязанностей. Единственное, от чего убежать он не в силах, сколько бы километров ни прошли его туфли – собственная личность, запертая в плотной черепной коробке. Удаляясь от города, мужчина слышит выстрелы, стоны, крики варваров, совершивших набег на деревню. Звуки отбрасывают его назад во времени и окунают в мириады ощущений, плывущих с волнами по рекам жизни. И он больше не Мин Юнги – продюсер и филантроп, чья личность скорее тайна, чем подлинная действительность. Юнги оборачивается, и вместе с ним оборачивается Вселенная. Ряды сгоревших колосьев, выжженная почва и стрекот цикад. Покрытый морозом воздух. В это утро мужчина звучит как цикады, а те, в свою очередь, как мужчина. Все создается. Все изменяется. Все разрушается, разрушается, разрушается. Все созерцается. Он видит город слабо и почти не верит в то, что собирается покинуть его. На час, на два, на три. Каждый раз, как он оборачивается, видит одну картину – цикады, колосья, почва. Нет ничего живого, нет ничего нетронутого. Но Юнги идет дальше, дальше, дальше. Туда, где найдет место, к которому прикипел душой и сердцем. Туда, где Вселенная в его глазах находит покой, а душа распускает крылья. Это место в четырех часах от Сеула. Выжженная солнцем и людской прихотью деревушка, стоящая в отдалении от поселений. Из раза в раз Юнги приходил сюда и из раза в раз путь он держит к местному плотнику. Он заходит в двери, и за его спиной переливаются колокольчики – золото солнца влетает ему в рот, а вылетая, пробивает глазницы. Это не простое место. Оно олицетворяет собой прошлое. Если мифы о сохранившейся памяти предыдущих жизней правда, это место узнает каждый. Вселенная в глазах Чон Чонгука, Ким Тэхена, и Мин Юнги выберет эту непримечательную с виду лавку. А в ней все. Прошлое, настоящее, и то, во что не решается верить. Мужчина подходит к прилавку и кладет на дерево плотный мешочек. Для этого ему приходится перекинуть дорожную сумку через плечо и выложить из нее ноты, айди и хронометр, инкрустированный золотом. Подарок отца, доставшийся ему от его отца. Плотник берет мешочек на руку. Взвешивает, развязывает, пробует золотую монету на зуб, а затем передает то, за чем Юнги и пришел – частичку вечности, заключенной в орнамент. Юнги проводит по надписи пальцем и прижимает дощечку к себе ближе. «Он понял: все люди такие, каждый сам по себе, один-одинешенек. Единица общества, но в постоянном страхе. Как сейчас. Если ему нужно будет закричать, возопить о помощи, какой от этого толк?» Мин Юнги – много это или мало? Далеко или близко? Искренно или порочно? Идя по затерявшимся тропкам, Юнги рассуждает. Может ли так случиться, что один случай, с виду непримечательный, изменит твою жизнь разом? Идя по затерявшимся тропкам, Юнги рассуждает, есть ли жизнь за пределами этой деревни, и есть ли смысл искать ее, если она и имеется? Идя по затерявшимся тропкам, Юнги вспоминает: о своей семье, о своей цели, о своих взлетах. Он не стал самородком, сам взгляд которого ослепляет. Не стал великим с рождения и не познал поцелуй музы. Юнги всего добился тяжелым трудом: засыпая в листах своей музыки, вливая в себя десятую кружку кофе за день, выдерживая скверный характер очередного айдола часами и месяцами. У всего есть плата, и каждый ее принимает. Нет ни одного ленивого бизнесмена, ни одной погибшей от скуки старухи, и ни одних безвкусных талантов. Продюсеров мало не потому, что желающие к такой работе стремиться отказываются, но потому, что не выдерживают темпа. Айдол может быть паршивым, продюсер обязан быть совершенен. И если айдол лишь кукла, продюсер – его кукловод, дернувший за нитки и поднявший ему ногу. Продюсер определяет песню, направление, звучание. Айдол лишь подчиняется. У айдолов нет менеджеров, потому что им их заменяют продюсеры. Написав айдолу песню, продюсер лично отвечает за ее продвижение, а по истечении трех месяцев работа оканчивается, и айдол уходит на поиски нового: продюсера, песни, самой жизни, что сплетается в каждом аккорде. А когда жизнь заканчивается, история заканчивается с ней вместе. Юнги прижимает дощечку к своей щеке ближе и вдыхает аромат пыли и свежего дерева, смежив на мгновение веки. Он вспоминает, вспоминает, вспоминает. Его мать любила Брэдбери, а сам Юнги находил восторг в Гюго. Как бы различны они с ней ни были, временами они находили время на чтение друг другу любимых произведений. Первая книга Рэя, что услышал Юнги – была вино из одуванчиков, и голос матери, произносящий летние строчки, оплел его внутренности. Сколько бы ни прошло лет, как бы много ни выпало испытаний, и насколько бы сильно он ни хотел сдаться, такой путь был для него под запретом. В его венах, сердце, костях и тканях жило слово – живое и вечное. Каждый шаг, каждый вдох, каждая история, рассказанная слабым голосом, означала большее и к большему стремилась. А затем снова колосья, снова почва, снова стрекот цикад. Пока не заболят глаза, и не умрут в глазницах души. Пока не заглушат звуки, и не рассеются блики. Пока не растворятся, утопнут, исчезнут мириады звезд и созвездий. Пока всего этого нет, Юнги будет смотреть в вечность и ждать, чтобы она смотрела с ним вместе. Сколько чувств должен испытать творец, чтобы знать о ценности своей жизни и музыки в ней? Мириады возможностей, распадающихся на части перед его глазами. Сомны цикад, не прекращающих своей песни. Телефонный звонок раздается внезапно. И все исчезает: цикады, колосья, возможности. Исчезает, исчезает, исчезает. – Да, – раздраженно бросает в трубку, подходя к разрушенному войной городу. – Нам нужно поговорить, – отвечает Сокджин, и Юнги прижимает телефон к уху, быстрым движением закидывая дощечку в сумку и застегивая ту на молнию. Перекидывает через плечо и ускоряется. – Что у тебя там? – Не телефонный разговор, – строгим голосом заявляет мужчина, и Юнги начинает вбивать туфли в почву активнее. – Да мне похуй, заебал скрытничать. – Ты будешь спонсировать центр онкологических исследований, – отзывается на его «просьбу» об открытости Сокджин. – Нет, – решительным отказом отвечает Юнги, не замедляя шага. – Это отличная реклама, тем более, они сами предложили. Если в СМИ просочится информация о том, что ты отказался помогать, будут проблемы. – Послушай, – цедит Юнги, вылетая на дорогу и забираясь в свое авто, – я в этом месяце уже помогаю морским свинкам, жертвам авиакатастроф и даже нашей армии, которую я презираю. Мне до кучи не хватает больных раком, с которыми нужно будет постоянно видеться. Тем более я не собираюсь помогать этому центру. – Кто сказал, что тебе придется с ними видеться? Мы просто перечислим деньги. И что не так с этим центром? Опять начинаешь? – Не делай из меня лоха, Сокджин, – отчитывает Юнги, заводя двигатель, – все организации, с которыми я работал, требовали моего присутствия. Понятия не имею, как мы еще не спалили мою личность. – Я прилагаю большие усилия, чтобы этого не произошло, – оскорбленно отвечает Сокджин, и Юнги скалится, выезжая на перекресток. Сильным движением он прикручивает окно, чтобы морозное утро не обжигало его своим дыханием. – Лучше бы так и было. – Так что, твой ответ нет? – Мой ответ: иди нахуй. – Уверен? – Также, как и в том, что ты заебал меня, – шипит Юнги едва слышно и сбрасывает, откидывая телефон себе за плечо. Тот жестко приземляется на обивку, пока мужчина глушит мотор и всем телом опускается на руль, вдыхая запах кожи. Он прикрывает глаза и пытается дышать ровно, чувствуя, как сердце пытается пробить грудную клетку. Он рисует перед глазами колосья, почву, цикад, силясь вернуть атмосферу спокойствия, что окружала его минутами ранее, но безуспешно. Тот миг прошел и ему не суждено повториться. Не глядя, он нащупывает в бардачке бутылку воды и так, не поднимаясь с руля, вливает в себя все содержимое. Пару раз он прерывается, задыхаясь от скорости, с которой пытается впитать воду. Трижды дышит слишком часто и заставляет себя успокоиться. Четырежды утирает рукавом повлажневшие от эмоций веки. Юнги успокаивается через минуты, проведенные в молчании. В машине не слышно ни звука, кроме агонии тяжелого дыхания и судорожных всхлипов – так плачут люди, которые устали притворяться сильными. Юнги заводит двигатель дрожащими пальцами и сжимает руль крепче, продолжая движение. Мимо проносятся деревья, кусты и разбитый в щепки асфальт, пока Юнги невидящим взглядом уставляется на дорогу. А затем он слышит – бум. Словно тело упало с обрыва в воду. Резким движением он глушит мотор и останавливается. Выглядывает через боковое стекло. Оглядывает местность. Встречается взглядом с огромными глазами Чонгука – словно он сбил Бэмби и не заметил этого. А затем Чонгук начинает подниматься, и Юнги чертыхается, вылетая из машины и подскакивая к парню. – Осторожно, – шипит, подхватывая Чонгука под руку. Парень в ответ болезненно стонет, и у Юнги волосы на загривке встают дыбом от этого звука. Он внимательно осматривает айдола беспокойным взглядом и замечает разорванную одежду, взъерошенные волосы и разбитые в крошево губы. Когда Чонгук пытается заговорить, мгновенно морщится, и Юнги прижимает к его губам палец, едва касаясь и пытаясь собраться с мыслями. Чонгук в ответ на это действие расширяет глаза, но Юнги ничего не замечает. Он затягивает парня в машину и садится на переднее сидение, начиная движение к своей квартире. Он не знает адреса Чонгука, а говорить он ему не позволит. И пусть его сожрет демон, если он решит просить о помощи Сокджина. Резким движением стерев остатки своей слабости, он в последний раз шмыгает носом и мысленно собирается. Не время для слабости. Не время, Юнги. … – Что это было? – шипит Юнги, обрабатывая чужие губы, проходясь по ним заспиртованной салфеткой. У него нет ваты, да и аптечки, по сути, тоже. Он нашел в холодильнике полупустую бутылку соджу и пустил ее в дело. Но Чонгук не жалуется – жмурится, брыкается, стонет, но ни слова не говорит против. Юнги держит его подбородок крепко – так, чтобы не дергался и дал помочь себе. – Да, Юнги, что это было? Ты плакал? – передразнивает его Чонгук, но выходит что-то мало вразумительное. Мужчина его слова едва разбирает. Смачивает салфетку соджу снова и прижимает крепче. В ответ Чонгук болезненно стонет, и Юнги сводит на переносице брови. – Сдохнуть решил? Нахуя под машину прыгаешь? – А что, решил, что я один из этих? – хрипит парень, отплевываясь от салфетки и кидая в Юнги дерзкие взгляды. – Думал, буду с тебя деньги требовать? А может мне и стоит, раз такое дело. – Своих тебе на всю жизнь хватит, – презрительно бросает мужчина, выкидывая салфетку в урну и проходя на кухню. Быстро споласкивает руки, достает стакан и щедрым движением плещет в него остатки соджу. Подумав, разливает и во второй стакан. – Охладись, – кидает, передавая Чонгуку выпивку. – Даже не спросишь, могу ли я пить? – изгибает бровь парень, но стакан берет, откидываясь на спинку дивана. – Вдруг я малолетка? – Рискну, – фыркает мужчина, садясь рядом и отпивая из своего стакана. Они сидят в тишине несколько мгновений, пока Юнги это не надоедает, и он в тишину не бросает. – Кто тебя так, пацан? – Почему ты ревел, мужик? – не остается в долгу Чонгук. И так они замолкают снова. – Мой отец хочет, чтобы я прекратил работать с тобой, – через четверть часа признается парень, и Юнги медленно открывает глаза, пытаясь понять, что не поделил с Чон Хенвоном – онкологом и бизнесменом. – Я его не знаю, – говорит очевидное. – Зато он знает тебя. И знал твоих предков. – Заткнись, – вздыхает Юнги, понимая, куда разговор заворачивает. Ему это не нужно. Он не хочет об этом слышать. – Ты сам просил, я и… – Заткнись. И Чонгук замолкает. – Я не откажусь от тебя. – Как благородно, Джульетта. – Ради тебя, мой Ромео. На пятом этаже, в квартире под номером двадцать, в компании соджу раздаются два смешка. Синхронных и довольно диких для этого времени суток. – Я давно хотел с тобой поработать, – едва слышно признается Чонгук, когда опустошает стакан, и Юнги доливает ему из бутылки, припасенной на крайний случай. Он и есть, похоже. Похоже, он и есть. В ответ мужчина замирает, впиваясь в прикрывшего глаза Чонгука нечитаемым взглядом. Странно. Все это крайне странно. – Не скажу, что был твоим фанатом, конечно же, – фыркает парень, и губы Юнги трогает едва заметная улыбка, он чувствует, скоро услышит от этого парня правду. Редкое явление. – Но мне нравятся твои работы. Твой стиль, то, как ты чувствуешь музыку, как подбираешь другим треки. И я подумал, что ты точно будешь знать, что со мной делать. Я подумал, что выйду на новый уровень, если на моей стороне будешь ты. – Поэтому сказал Сокджину, что я обещал работать с тобой, не спросив у меня? – Я тогда с катушек съехал, – усмехается парень, открывая глаза и встречаясь с Юнги взглядом, – в очередной раз повздорил с отцом и решил, что получу хотя бы что-то. Хотя бы тебя, – в этот момент его взгляд светлеет, и карий становится почти янтарным. Завораживает. – О, так я утешительный приз? – улыбается Юнги, приближаясь к парню ближе. – Ты против? – Против. Я должен быть приоритетом. Всегда приоритетом. – Тогда я могу спросить кое-что? – Если сможешь ответ выдержать. Чонгук на мгновение замолкает, приближаясь к Юнги вплотную и смотря на его губы. Он выдыхает на них и облизывается, вдыхая глубже. А затем, как в трясину: – Почему ты плакал? И Юнги подается вперед. Сминает чужие губы своими, слышит болезненное шипение, становится мягче. Кладет руку на челюсть парня и осторожно поглаживает. Врывается в рот и вылизывает, вылизывает, вылизывает. А затем делает это снова. Напирает на Чонгука, разрушает, отбирает: мысли, рассудок, сознание. Чонгук тянется к его рубашке, хватает за пуговицы, просовывает под них пальцы, а затем замирает. Юнги сжимает чужое запястье крепко и кладет руку парня к себе на колени. Зарывается в его волосы и переходит поцелуями к шее, оставляя короткие кровоподтеки-засосы на память. А Чонгук все стонет, стонет, стонет. – Ты становишься интереснее, – через несколько минут заявляет Юнги, отрываясь от шеи Чонгука, – теперь я вижу в тебе жизнь. – А ты не такой скучный, как я думал, – усмехается парень, смотря на него с чем-то средним между дерзостью и щенячьей преданностью. Юнги этим взглядом выламывает пальцы, и он отворачивается, пожимая плечами. Вот и все. Он просто пожимает плечами.

*

– Это мой день рождения. Это не что-то важное, – говорит Чимин, отмахиваясь от желающего надеть на него колпак Тэхена. Получается не очень. Он слишком слаб для того, чтобы совершить такой подвиг, как достаточно далеко отклонить голову. Но он честно старается. За последние недели его состояние стало еще хуже. Если Тэхен порхает, записывая песню с известным продюсером, то Чимин загнивает в своем собственном теле. Если Тэхен улыбается, радуясь новым дням и неделям, то Чимин вымучивает улыбку с боем. Если Тэхен поднимается по утрам с бодростью, то Чимин не наскребет ее и к полудню. Чимину тяжело. Чертовски утомительно нести на плечах вес болезни, а когда твоя болезнь убивает настолько стремительно, ситуация становится еще тяжелее. Чимин просто хочет знать, что ждет его за очередным поворотом, и выдержит ли он путь к нему. Доктор Ли неизменно его поддерживает, а Хосок не устает твердить о том, что совсем скоро ему введут препарат новый, но все это так несущественно для Чимина, все тело которого сгорает в агонии. Большую часть информации он даже не воспринимает. Он забывает лица, события, детали. Он забывает то, что казалось ему существенным днем ранее, и совсем не помнит о том, что казалось ему великим неделями. Он ощущает себя в клетке собственного тела и отчаянно желает из нее вырваться. Только когда твоя клетка – собственные плоть и кости, ситуация становится куда сложнее. – Мне нужно поспать, – слабо шепчет Чимин, когда ощущает на своей голове колпак. – Скоро придет Хосок и Намджун, – настойчиво уговаривает друг, – остальные тоже собираются. Ты можешь не вставать. Отпразднуем здесь. Но ты должен отпраздновать. Тебе девятнадцать. Это важная дата. – Ты говоришь так, потому что боишься, что это моя последняя дата, – устало отзывается парень, прикрывая глаза. Шестеренки в голове крутятся с разрывающей череп скоростью, и на выходе он формулирует мысль. – Рюджин будет? – Не сообщали, – отвечает Тэхен, – но надежда есть. Они не ответили на приглашение. – Это и есть ответ, – признает Чимин, выдыхая. Ну что за радость праздновать день рождения, если даже сестра рядом не будет? – Зато я здесь, – словно читая его мысли говорит Тэхен, присаживаясь на край кровати, – и Хосок будет. Мы хорошо отпразднуем, не переживай. – Я переживаю не об этом, – опровергает. Его голова как в тумане. Он едва в состоянии выражать свои мысли словами. – О чем тогда? – приближается к нему Тэхен, и парень открывает глаза, оглядывая его с внимательностью клерка, просчитывающего свою зарплату. – О том, что моя семья обо мне забудет, Тэхен. Вот она, правда, что его мучает. Иногда нам не нужно особо задумываться, чтобы понять, что нас тревожит. Иногда все лежит на поверхности. Годами Чимин верил в то, что поправится, и годами в то же верила его семья. Прошло много месяцев с тех пор, как вера покинула их. Смотря на свое состояние в эти дни, Чимин их понимает. Каждый человек с рождения стремится к смерти, а когда у тебя рак, все происходит намного быстрее. Чимин не молил о смерти, он не желал ее, но она никогда не приходит к тем, кто о ней молится. Она коварна и жестока и заглянет лишь к тем, у кого полно амбиций и планов. Она забирает радость, забирает тревоги, забирает печали. Она сменяет жизнь и все с ней связанное. В конце концов она забирает даже воспоминания. Все это так тяжело. Так невыносимо для осознания и так несовместимо с верой в лучшее. Чимин тонет в меланхолии, а затем теряет себя в апатии. Его состояние меняется каждую минуту, и это выматывает. Боль. Раздражение. Безразличие. Надежда. Словно фон, о котором никто не просил и не спрашивал. Эмоции сменяются. Но когда дверь открывается, и в проеме появляются Намджун и Хосок, Чимин находит в себе силы посмотреть на них. Смотря на решительность во взгляде Хосока, Чимин, как и прежде, заряжается верой. Той верой, что разъедает, когда не оправдывается. Той верой, что способна поставить тебя на ноги.

*

Он не понимает. Ну вот честно, он не понимает Хосока. Вроде бы все в порядке, и он может спокойно любить и быть любимым, а он ни в какую. Апельсины Чимину носит, часто с ним разговаривает, а что касается активных действий – стена неприступная. Намджун, стоя на входе в кабинет, поджимает губы. Хосок выглядит как обычно – в застегнутом на все пуговицы халате, в очках с толстыми линзами, со сгорбленной спиной. Только в этот раз склоняется он над микроскопом, а не над книгами. Что он там высматривает, и без того ясно – кровяные клетки и действие на них ядов. – Опять со своими рисинками возишься? – подкалывает его мужчина, не сменяя позы. Хосок на него не оборачивается. Намджун, конечно, не обижается. Хосок редко с кем разговаривает. – Слышал, в твоем исследовании прорыв. – Протоплаксан поглощает раковую клетку, – шепчет мужчина, и Намджун к нему приближается. – Что-что? – Протоплаксан поглощает раковую клетку, – послушно повторяет Хосок. Это забавно. Когда работает, Хосок поддается на любую провокацию. Однажды он неосознанно повторил за Намджуном его список покупок, рассматривая очередную клетку в микроскопе. – Карантин скоро закончится, – упоминает, сам не ведая, когда успело пройти столько времени. Они ведь только-только закрылись, и кажется, что совсем недавно сюда приходил дьявол. Но прошло полтора месяца. – Человек, которого я хотел попросить спонсировать центр, не звонит мне. – Что? – оживает Хосок, и Намджун вздыхает, притворяясь утомленным. – Наш план рушится. – Какой план? – сводит Хосок на переносице брови. – План по изгнанию дьявола. Это дает эффект. Хосок полностью к нему оборачивается, начинает смотреть внимательно, даже щурится, словно очки ему не помогают. Друг всегда так себя ведет, когда чего-то не понимает. Намджун же всегда использует моменты его непонимания на максимум. Так и сейчас, он упирает в бока руки, поднимает голову выше и пытается взглядом показать Хосоку, что именно он имеет ввиду. Со стороны они наверняка похожи на двух разбушевавшихся петухов. Но Намджуну нравится такое их взаимодействие. Намджун по-другому с Хосоком общаться и не может. Так что он смотрит в глаза Хосоку долго. Минуту. Две. Три. А затем Хосок отворачивается, расслабляясь. – Мы с Хенвоном все уладим. – Нет, нам не нужно этого делать! – вмешивается Намджун, подходя к Хосоку ближе. Тот уже успел частично погрузиться в работу, так что мужчина быстро кладет ему руку на плечо и также быстро ее убирает. Это привлекает внимание. – Нужно, – нервно отзывается мужчина, потирая плечо. – Он наш спонсор. – Плохой спонсор. Мы не его проститутки, чтобы делать все, что он скажет. Нам нужен Ким Сокджин, – заявляет Намджун, и тут происходит невероятное – Хосок весь сжимается. Он весь сжимается и открывает рот. Начинает дышать чаще, оборачивается к нему с необъяснимым взглядом. А затем говорит: – Нет, – четко и решительно. – Что нет? – не понимает Намджун. – Мы не его проститутки, не спорь с этим. Ты слишком умный для того, чтобы быть проституткой. Я же, – показывает на себя, расширяя глаза, – невинен, как цветочек. – Нет, нам не нужен Ким Сокджин. Никогда, никогда, Намджун, – выделяет его имя Хосок. Стоит отметить, что Хосок никогда не произносил его имени. Намджун даже не был уверен, что он его имя знает. Так что мужчина удивлен. И причем сильно. Он в растерянности хлопает глазами и пытается показать свое удивление в полной мере. Это приводит к тому, что он начинает пучить глаза. Причем сильно. – Нам нужен спонсор, – повторяет очевидное мужчина. – Но этим спонсором не будет Ким Сокджин, – повторяет Хосок, и Намджун внимательно в него вглядывается: не красный, испарины нет. Он даже кладет на его лоб руку, что заставляет Хосока отпрыгнуть от него к стене. Оттуда Хосок начинает смотреть неодобрительно. Намджун же весь в своих мыслях. – Ты не болен, – утверждает. – Я слежу за своим здоровьем, – возмущенно доносится из-за угла. – Найди свой голос и заговори, как мужчина! – внезапно заявляет Намджун, и глаза Хосока расширяются. А потом Намджун начинает смеяться. Шутками и смехом он всегда старается успокоиться. – Хенвон не может быть нашим спонсором. – Но он им будет. – Что ты будешь делать, когда он в очередной раз решит убить ребенка? – Я что-нибудь придумаю. – Ты ничего не сможешь с этим… «Сделать» – замирает в воздухе. Хосок кладет руку ему на грудь. Сам. Секунду назад он отпрыгнул на полметра, когда Намджун едва его тронул, а теперь трогает его сам, в мгновение ока подойдя вплотную. Значит, его пугает не само прикосновение, а когда прикасаются к нему. Странно. Очень странно. Намджун запоминает. – Я знаю Хенвона двадцать лет. Я смогу уговорить его, – смотря в глаза Хосоку, Намджун бы и в пришельцев поверил, не то что в поддающегося на уговоры дьявола. И все же… что-то здесь не так. – Кто такой Чон Хенвон? – прямо спрашивает, боясь упустить момент. В последнее время Хосок говорит больше, даже с Намджуном. В последнее время Хосок чаще присутствует на групповых консультациях, особенно по вторникам. В последнее время Хосок активнее возражает, в компании Чимина и Тэхена в особенности. Намджун знает, причина изменений в Чимине. Он должен получить от этого, нового Хосока, максимум. Поэтому да, вопрос в том: кто такой Чон Хенвон? – Мой друг, – отвечает, и Намджун хмурится. Он не верит. Не может поверить. Звучит логично, но логично исходя из желаемой логики. Своими глазами он видел другое. – Вы не выглядели, как друзья. – Потому что мы не всегда ими были. – А были вы… – Любовниками, Намджун, – говорит Хосок, опуская руку и отворачиваясь. Сердце же Намджуна начинает стучать в миллион раз громче. Он не ожидал, что Хосок и в школе был геем. Хотя нет, он не ожидал, что Хосок до Чимина с кем-то встречался. Тут требуется пояснение! Когда Намджун пришел в центр, а было это два года назад, Хосок ни с кем не общался. Даже с коллегами. Многие до сих пор думают, что их гений общается с мышами, что абсолютно не верно, с мышами общается Намджун, Хосок до сих пор называет их по кодовым номерам, чудом не перенеся эту свою привычку на пациентов. Тогда же замкнутость Хосока была доведена до максимума. В центре не проводилось праздников, не было задушевных бесед, даже сплоченный коллектив сформирован не был. Хосок – глава центра, но он ничего не возглавляет. Он человек, который найдет лекарство от рака, чего бы ему это ни стоило, но ни за что не станет общаться с коллегами. Хенвон, в свою очередь, человек, который общается со всеми. Он дружелюбен, почтителен и очень любезен. Намджун знает, что это личина дьявола – Хенвон при первой возможности испортит представление в середине второго акта, чтобы досматривать пьесу ни у кого желания не возникало. Намджун предполагал, что они оба были такими и в школьные годы – а значит, ни за что не стали бы ближе, чем знакомые. Такие люди не дружат. Они бегут друг от друга или вынужденно находятся рядом. Эти же встречались. Он удивлен! Причем сильно. – Оставлю тебя. Подумай еще раз, – говорит, едва находя подходящие по смыслу слова. Их словно мышь съела. – Никакого Сокджина, – повторяет, и Намджун дергано ухмыляется. Чертовщина какая-то. Сокджин не звонит, хотя обещал, Хосок не хочет, чтобы он был их спонсором, хотя не знает его. Что происходит, и как узнать это, если единственный человек, который хоть что-то понимает, это Чон Хосок?

*

«– Я занял второе место, – тихо произносит Чимин». «–Второе? – оборачивается к нему Тэхен с восторженным взглядом, – а когда интервью?». «– Они приедут завтра». Завтра. – Сегодня я хочу поговорить с вами о важном, – начинает Намджун, садясь в центр круга. – У нас у всех есть проблемы, о которых мы не хотим говорить друг с другом, но сегодня я принес шляпу. – Распределяющую шляпу? – восхищенно шепчет Эль, подаваясь к мужчине ближе. Вокруг нее тут же раздаются смешки, а несколько мальчиков ее восхищение разделяют. – Ты читаешь слишком много книг, миледи, – подает голос Чимин, озорным взглядом осматривая комнату. Ему уже лучше. Тэхен, сидящий рядом, это понимает. Но для этого он чуть не умер. Тэхен боялся за него ежечасно, и едва не начал молиться. А затем он стал подниматься с кровати, есть апельсины Хосока, улыбаться Тэхену. А затем он стал жить, и этим все сказано. Доктор Ли говорит, что это чудо. Чон Хосок заявляет, что это реакция на новый препарат. Как бы то ни было, жизнь в парне биться не перестала, и это все, что для Тэхена имеет значение. Часто он вспоминает времена, когда они познакомились. Тэхен тогда находился в процессе ремиссии, а Чимин был болезненно слабым, но это никогда его не останавливало. Они пугали медсестер, играли с другими пациентами, разыгрывали Намджуна, и все смеялись, смеялись, смеялись. Это было время движения. Время, когда весь мир раскручивается в разные стороны, а тебе остается лишь стоять в центре и наблюдать за этим. Время счастья и время радости. Время жизни и время свершения. Время нежности и время заботы. – В этой шляпе вопросы! – перебивает разбуженных интересом пациентов Намджун, привлекая к себе внимание. И Тэхен переводит на него взгляд. – Она пройдет по кругу, и каждый вытянет по карточке, прочитает вопрос и ответит на него. Так мы сможем сблизиться и поделиться своей болью. «Это исцеляет». – Это исцеляет, – оканчивает Намджун, и шляпа приземляется на колени Иссо. Девушка достает карточку и смотрит на нее с несколько секунд, а затем начинает читать вслух. – Когда ты вылечишься, что ты сделаешь в первую очередь? – Хочу покататься на велосипеде, – заявляет девушка пятнадцати лет с ампутированной на пути борьбы с раком ногой, – хочу поплавать в тихом океане, посмотреть на дельфинов, а еще хочу съесть мороженое, о котором вечно говорит Эн. – Хочу купить те наушники, о которых говорил на прошлой неделе, – подхватывает мальчик, решая тоже ответить на вопрос. И так начинается безумие. Отвечать начинают все. Перебивая друг друга, посмеиваясь друг над другом, подначивая друг друга. – «Хочу съесть сахарную вату, и чтобы никто не говорил, что мне сейчас нельзя есть», «хочу на концерт BTS, но у меня нет денег», «хочу влюбиться», «хочу стать айдолом», «хочу стать художником», «хочу покрасить волосы». – Стоп, стоп, – посмеиваясь, прерывает их Намджун, пока Иссо передает коробку другому, – мне приятно, что вам всем есть, что сказать, но вопросов много. Каждому хватит. – Какой момент борьбы с раком для тебя самый тяжелый? – раздается в правом углу, и все переводят туда взгляды. А там новенький, мальчик, что в прошлый раз говорил с Чимином, и который едва находит в себе силы бороться. – Я… не знаю, все моменты. Наверное, тяжелее всего мне было, когда друзья пошли в школу, а я остался здесь. Все кивают и опускают взгляды. Они понимают. Прекрасно понимают, что это значит. Когда ты болен не так сильно, тебя заставляют ходить в школу, и многие ненавидят это. Из-за бесконечных расспросов, жалости, неспособности найти компанию. Но когда ты болен достаточно сильно, школа для тебя под запретом. Некоторые учатся самостоятельно, в моменты ослабления симптомов, но чаще они используют эти моменты для наслаждения жизнью. Тэхен раньше думал, что сделает все для того, чтобы не ходить в школу. Он сидел на холодном балконе часами, ел замороженный сок, легко одевался зимними вечерами. Тогда он понятия не имел, насколько вел себя глупо. – Почему ты выбрал именно этот центр для лечения? – читает вопрос Эль, которой недавно сделали резекцию легкого, и теперь она поправляется. – О, это просто. Родители сказали, что здесь лучшие врачи в стране, и поэтому я обязана попасть сюда, – все в кругу кивают. Каждому эта история знакома. Все они, выбирая центр, ориентировались на онкологов, но попасть в центр этот было особенно сложно. Количество пациентов в одно время не должно составлять более тридцати человек в силу малого количества врачей, которых всего шестеро, плюс психолог, плюс три уборщицы, плюс несколько медсестер и медбратьев. А еще этот центр практически единственный в городе, в котором лечат пациентов и ищут лекарство от рака. Обычно такие вещи не сочетаются. Отчасти именно это и стало причиной, по которой количество пациентов так малочисленно. Это не простая больница, это корабль борьбы, на который может ступить лишь избранный. Желающий попасть сюда записывается в очередь, а затем терпеливо ждет… пока другой ребенок умрет, и в центре освободится место. – Какими словами родители объяснили тебе, что твоя болезнь, не твоя вина? – читает Чимин, и Тэхен замирает. Мир останавливается, пока Тэхен испуганно сжимает руку друга. – Они не объясняли, – признается, отрывая глаза от текста, – скрывали от меня правду, пока мне не стало совсем плохо. А затем определили сюда. Первое время я не замечал изменений, а затем они стали отдаляться. Теперь я вижусь с ними раз в месяц, потому что они стараются обо мне не думать. – Это причиняет тебе боль? – задает вопрос Намджун, и Тэхен вздрагивает. Чимин переплетает их пальцы, и парень переводит на него растерянный взгляд. – Моему другу больнее, – отвечает, смотря в глаза Тэхена. – Ведь он страдает за нас обоих. Когда-то давно, когда ему было девять, и он понятия не имел, что такое болезни и почему они так опасны, он встретил парня. Тому было около двадцати, и он страдал от того, что онкологи называют синдромом приобретенного иммунодефицита. Врачи не знали, как его вылечить. В то время все лекарства, которыми лечили СПИД постепенно исчезали. Аптеки закрывались, поставки ограничивались, исследования не проводились. Этот парень, чьего имени Тэхен даже не знал, умирал с каждым часом. Ни любовь матери, ни поддержка брата, ни сочувствие окружающих помочь ему не смогли бы. Он угасал, как гаснет свет, покрытый чашей, и также стойко боролся с этим. Он не хотел сдаваться, не хотел верить, что жизнь конечна, и более того, отказывался признавать, что она окончится так скоро. Поэтому он рискнул. Без ведома и без контроля врачей, этот парень самостоятельно вколол себе в вены яд, чтобы убить болезнь, что поразила его. Он был образованным. Много читал, о многом думал. Он знал, что рак способна победить химиотерапия, и нашел в ней спасение для болезни, как он тогда считал, с раком сходной. Он провел те же действия, в том же порядке, что и врачи того времени. У него это вышло только потому, что он сам был медиком. Месяцами ранее он проходил практику в онкобольнице, видел больных и их семьи. Замечал их отчаяние и их заботы. Соотносил их истории с собственной. Они встретились лишь однажды. Тэхен тогда ждал мать у выхода из церкви. Парень же смотрел на нее мутным взглядом. Тэхену хватило мгновения, чтобы понять – парень вышел на плато. Он смотрел на него в упор, и когда тот заметил это, то обратил к нему взгляд. Они проговорили меньше получаса, а затем разошлись в разные стороны. Этим парнем был Чон Хосок, и тогда он сказал ему, что решился на это из отчаяния. Он сказал, что возможные несколько месяцев ремиссии казались ему целой жизнью. Как выяснилось в дальнейшем, ему суждено было прожить намного дольше. Но того парня, что умел веселиться, того человека, что умел мечтать, больше не было. Чимин напоминает ему Хосока. Когда смеется сквозь боль. Когда поддерживает без оглядки на прошлое. Когда смотрит в будущее со смутной надеждой. Когда всем своим видом говорит – две недели жизни пустяк, но для меня они равны целой жизни. Сколько бы они ни продлились. – Когда ты думаешь о будущем, каким ты его видишь? – читает Тэхен, и на мгновение замолкает. – Хочу записать песню с хеном, а еще продолжать дружить с Чимином, и влюбиться тоже. А еще хочу, чтобы родители были счастливы. – Что лучше, не испы-ты-вать боли, или испы-тать ее однаж-ды, – произносит мальчик четырех лет. У него синие глаза, черные волосы и большое сердце. Он мигрировал в Корею из Америки два года назад, не побоявшись войны и болезни. А теперь борется ежедневно. – Мне часто больно. Но мама почти всегда рядом, и тогда мне совсем-совсем не больно. Мне три года, и скоро мне будет пять, а в пять я буду взрослым, и я буду ходить в школу. Было бы здорово, если бы мне никогда не было больно, но сейчас тоже все хорошо. У меня есть мама, – и звучит это с такой гордостью, с таким восторгом. Тэхен опускает взгляд себе на колени. Через десятки минут вопросы заканчиваются, и они идут по второму кругу. Под конец Тэхен чувствует себя опустошенным. Он отвечал на вопросы, он слушал чужие ответы. Он словно прожил десятки жизней и дал другим прожить свою собственную. А затем Намджун встает и улыбается. В глазах его стоят слезы, которые он и не думает смахивать. Он смотрит на каждого. Каждому благодарно кивает. Тэхен прикрывает глаза, и мир замирает.

*

Чимин входит в полупустую комнату на своих двух, и уже это заставляет его чувствовать себя лучше. Вставать с постели, когда ты болен, всегда тяжело. Для того, чтобы проверить теорию, достаточно заболеть простудой. Не обязательно пускаться в крайности подобно Чимину. Но сегодня он встал совсем как здоровый. Врач Ли сказал ему, что за выздоровление стоит благодарить Хосока, потому что именно его опыты на мышах помогли сделать препарат совершеннее. Чимин же знает больше, то, чего Ли Хенвон ему не скажет – протоплаксан стал причиной его больших страданий. Он понял это по глазам Хосока, держащего его за руку еженочно, в них словно скопились бури. Таким образом выглядит для Чимина вина. Он на Хосока не в обиде. Он выживет, чего бы ему это не стоило, теперь, когда худшее позади, он может найти в себе силы бороться и верить. Когда ситуация была иной, боролись и верили за него другие, но теперь все изменится. Он не может позволять нести свой груз другим людям, как не может позволять им из-за его состояния плакать. Первой он видит Рюджин – пятилетнюю девочку, что в этот раз надела голубое платье, предпочтя его привычному розовому. Сестру, что никогда не позволяла в себе усомниться. Затем он замечает мать – полноватую женщину с глазами цвета бури и увесистыми мешками под глазами, тянущими ее лицо к полу. И еще позже, когда надежды на большее не остается, он сталкивается взглядом с отцом – решительным мужчиной, что жизнь положил на благополучие семьи и ее единство. На нее он и смотрит – на семью, что в этот день объединилась. На глаза наворачиваются слезы, но он усилием воли загоняет их обратно. Он не станет плакать. Не в этот день. Не в день, в который впервые за многие месяцы увидел отца. – Сын, – первой отзывается мать, и Чимин ей кивает, подходя к столу. Она выглядит иначе. Не так, как в раз прошлый, и совсем не так, как месяцами ранее. Приглядевшись внимательнее, Чимин понимает причину – она перестала играть роль и теперь показывает себя настоящую. Не подобие матери, что было у него прежде, а себя искреннюю. Страдающую, сожалеющую, испытывающую всю скорбь разом. Иногда Чимин задумывается, может ли быть еще больнее? Может ли боль пробить пространство и вылететь в бесконечность? Может. Конечно, может. Не в силах выдержать взгляд чужой, он опускает свой. – Братик, не грусти! – раздается голос, и Чимин протягивает руку, хватая Рюджин за подол платья и притягивая к себе ближе. Он сажает ее к себе на колени и привычным движением зарывается в волосы, трепля косы. Девчушка вся поджимается, фыркает и взбрыкивает руками. – Моя прическа, оппа! Я делала ее все утро! – смотря на выбившиеся из прически пряди, Чимин это понимает. Видна детская, едва набившая опыт ручка. Ее голос, ее платье, ее прическа – все это топит, топит, топит Чимина, заливая лицо волнами. – Нам сказали, что тебе лучше, – говорит отец, и Чимин поднимает на него взгляд. Отец. Сколько же смысла заложено в этих нескольких буквах. Сколько боли. Сколько понимания. Сколько благородства. Отец. Смотри на него чаще, отец. – Я вижу, что это так. Доктор Ли сказал, что через неделю ты можешь отправиться домой, у тебя ремиссия. Будешь возвращаться на плановые осмотры, и, если через полгода болезнь не вернется, сможешь поступить в универ, и продолжить свою жизнь. Чимин в ответ на слова кивает. Он все это слышал от врача лично. Еще неделей ранее, когда ему стало лучше, и когда никто еще не был уверен, как долго его улучшение продлится. Тогда онколог хотел дать ему надежду. Тогда Чимину нужна была надежда, и онколог это явно видел. Среди врачей Чимин встречался с несколькими. Одни были высокомерными снобами, с эмоциями, погребенными в углах пыльных и покинутых. Эти были сторонниками радикальной резекции, радикальной мастэктомии, радикальной химиотерапии. Все радикальное было для них свято. Они ходили с толстенными книгами и в застегнутых под горло халатах, всем своим видом показывая – я на другом уровне, и вы все должны лишь смотреть на меня, ведь история медицины творима мной, моими руками и моими стараниями. Другие предпочитали подход сострадания. Они ходили за своими пациентами на цыпочках и во всем им угождали. От них нельзя было услышать грубого слова, их нельзя было заподозрить в пристрастности, и упаси бог заявить, что они кого-то не понимают. Эти люди, сотканные из шелка, вышли из лона ангелов, и это понимал каждый, кого судьба на их путь насылала. А были третьи. Эти сочетали в себе порывистость и грубость первых с нежной заботой и ласковостью вторых. Они часто грубили пациентам и едко отвечали коллегам. Зло подшучивали над друзьями, отказывались слушать начальство. Чтобы затем быть нежными и понимающими, когда это нужно тем, на благо которых и служат. Эти врачи могли сказать суровую правду, чтобы затем сгладить ее крохой надежды. Невозможно переоценить значение надежды для больного раком. Как невозможно переоценить знание алфавита для язык изучающего. Ли Довон входит в категорию третью, и Чимин обожает его. Будучи врачом опытным, Довон может говорить с ним открыто, а затем потрепать по макушке и предложить конфету, совсем как ребенку, коим Чимина, несомненно, считают все сотрудники. Все это он сочетает с несгибаемым профессионализмом и знанием дела. Довон строгий, но добрый; суровый, но справедливый; решительный, но понимающий. Довон стал его другом, которого он так не назвал бы, и он стал его опорой, о чем Чимин бы не заикнулся. Мужчина заменил ему родителей, старшего, мессию. В одни дни его слова или взгляд вселяли в Чимина надежду. В дни другие они ее отбирали. Но Чимин никогда не жаловался. Это то, каким врач Ли всегда был. Чимину было достаточно. Он сообщил ему новости в тот же момент, как сам узнал о них. И тогда он сказал: «Ты можешь вернуться домой», и тогда он отметил: «Если тебе есть к кому возвращаться», и тогда он уверил: «Я всегда рядом», и тогда Чимин понял. Все понял. – Я почти здоров, – вот, что говорит он родителям. Те устремляют на него взгляды с едва теплящейся на глубине надеждой. Чимин молчал долго. Слишком долго. Но теперь он обязан высказаться. Он обязан сказать правду, обязан распрощаться с сомнениями. Чего бы ему это ни стоило, – но готовы ли вы принять меня? – готовы ли вы узнать, какого это, жить на мине заново? – Я не всегда буду таким. Я знаю, что сейчас вам кажется, что все позади, и я навсегда поправлюсь. Этого может не случиться. Я проходил химиотерапию, я проходил лучевую терапию, – упоминает, внутренне содрогаясь от силы, что таят эти три слова. Да, это не было простым. Как и вся его жизнь с момента постановки диагноза. – Шанс на то, что рак вернется, может быть минимален, но он никогда не исчезнет. Я ваш сын и навсегда им останусь. Но я не хочу быть эгоистом. Я хочу спросить у всех вас, – при этом он переводит взгляд на девочку, что внимательно его слушает. – У всех вас, – повторяет, чувствуя ком, разрастающийся у него в горле, – готовы ли вы бояться со мной вместе? Готовы ли дать мне шанс вернуться? Готовы ли стать моей опорой и моей силой? «Потому что тот потенциальный вред, что я представляю, способен вымыть всю любовь, всю заботу, что в вас теплится». Когда отец протягивает свою руку и крепко сжимает Чиминову, а мать начинает плакать, он все понимает. Еще до того, как Рюджин шепчет ему в ухо «я люблю тебя, братик», он не обманывается. Они будут с ним. На его стороне. В его команде. Есть ли что-либо для него дороже этого?