Часть 6
22 апреля 2023 г., 16:28
Это пасмурный день. Грязный город.
Ни одной машины не проезжает за окном, и ни один пешеход не плюет под окна. Юнги смотрит на улицу краем глаза, стараясь собраться с мыслями. Не оборачиваться. Только не оборачиваться.
– Может, сводишь меня на свидание? Все равно спешить мне некуда, – заявляет Чонгук, пока Юнги готовит для них завтрак. Не то чтобы он настолько заботливый партнер, чтобы после одной совместно проведенной ночи вести себя как джентльмен, но выставлять мальчишку на мороз было бы грубо. К тому, чтобы вести себя грубо, ему не привыкать, это верно. И все же нет действа гаже, чем длительная работа с тем, кому ты самолично плюнул в душу. У Юнги на Чонгука большие планы, и шаги, в которых они измеряются, выходят далеко за пределы этого города. К тому же, идти Чонгуку и правда некуда.
– Может, скажешь, почему попросил остаться у меня? – спрашивает, переворачивая яичницу лопаткой, – единственное, что он умеет готовить.
– У меня нет своих денег, а домой я не вернусь. Отец меня выгнал. Из-за тебя, между прочим, так что возьми ответственность, – нахально заявляет, закидывая ногу на ногу. Обернувшийся на него Юнги, тяжело сглатывает. Вот, чего он боялся. Парень в одних боксерах, и черт его знает, почему мужчине так сложно противостоять айдолам. Чонгуку ему противостоять еще сложнее, ведь он оказался куда интереснее, чем Юнги о нем изначально думал. Этой ночью у них случился не только секс, как бы странно это ни звучало в контексте истории этих двух. Они говорили. Довольно много и активно. Тогда Чонгук и попросил пару месяцев пожить у него. Пока не выйдет трек, и пока он не разберется с правами на него, на себя оформив. Юнги не сказал «да», «нет» он тоже не ответил. Его тогда как закоротило. Он промолчал.
Ему понравился Чонгук. Правда понравился. В постели, как личность, в наличии которой он убедился. Это совсем не значит, что он собирается делить с ним быт.
– Мы не в отношениях, – ставит точку, выключая плиту и перекладывая еду из сковороды в тарелки, – значит не должны жить вместе, – он ни с кем, кроме родителей и кучи воспитанников приюта, не жил вовсе.
– Именно поэтому я говорю тебе сводить себя на свидание, – как маленькому толкует Чонгук. Юнги в ответ с громким стуком ставит перед ним тарелку.
– Исключено.
– Аннулирую исключение.
– Аннулирую твое аннулирование.
– Аннулирую твое аннулирование моего аннулирования.
– Аннулирую… черт, я запутался, – вздыхает Юнги, не понимая, каким образом попался на эту удочку. Ему не нужно было спать с Чонгуком. Он и работать с ним был не должен. А теперь вот, пожинает плоды отсутствия сдержанности. Он с Чонгуком связан. Быть с кем-то связанным для человека вроде Юнги пытке подобно. Ему хватает Сокджина.
– Свидание сегодня вечером, оденься красиво, ресторан я выберу сам, – заявляет, и Юнги кидает в него угрожающий взгляд.
– Я не безработный, если ты забыл. У меня встреча.
– С кем? – подается к нему парень, и Юнги начинает есть, не обращая на парня внимание.
– С кем? – повторяет Чонгук через секунду.
– С кем? – повторяет еще раз через две.
– Хен, я не успокоюсь, с кем?
– Свидания не будет, – заявляет, возвращая себе спокойствие. Он благополучно заканчивает завтрак, переодевается в спортивный костюм и кидает Чонгуку его одежду. – Убирайся из моего дома, как закончишь.
Он же не благотворительный фонд, в конце концов, чтобы детишек из беды вытаскивать.
Чонгук, оставшийся на месте, смотрит на дверь, что за мужчиной захлопнулась. Кажется, придется ему наведаться в офис Юнги этим вечером.
*
– Я нервничаю, – шепчет Чимин подошедшему к нему другу. Тэхен осматривает парня цепким взглядом: волосы, взгляд, одежда – все идеально. – Ты в порядке, – удовлетворенно хмыкает, отходя от друга. Он садится на стул и заглядывает за камеру, что на Чимина направлена. Подумать только, реальность оказалась куда ближе, чем предсказывалось. Казалось бы, только вчера Чимин появился в этой палате, и Тэхен узнал о том, что тот рисует. Сегодня же он дает интервью по поводу получения второго места, а через несколько дней возвращается в родные пенаты. Пенаты – новое слово. Тэхен усвоил его от хена, с которым теперь общается часто. Они работают. Но не только. Не раз и не два оба ловили себя на мысли, что их общение – нечто большее. Близкое, спокойное, даже интимное. Единение душ проявляется таким образом, и у Тэхена сомнений в том, что AD – человек, сломавший стереотипы и предрассудки, его родственная душа – нет. Тэхен это просто видит. По их разговорам, по взглядам, по своей реакции на мужчину и его замечания. Когда они начинали, Тэхен верил – они не найдут общий язык с хеном. Теперь эти мысли в прошлом. Позади всех разговоров и близости, в которой разговоров не было, он не верил ни во что, кроме успеха песни. Теперь, когда все это накрыло его волнами, он не верит, что на такие мысли был способен. Откидываясь на спинку стула, Тэхен переводит взгляд в сторону. Монтажер, сценарист, интервьюер – все собрались сегодня, чтобы послушать Чимина. Узнать его мысли. Тэхен бесконечно предан моменту и возможности стать его частью. Порой он не верит. Во все, что окружает его. Во все, что стало возможным. Камера включается мгновенно. Свет становится ярче. Улыбки фальшивее. А затем… – Вы можете рассказать нам о том, когда начали рисовать? Камера. Мотор. Действо. А затем, все начинается. Тэхен подтягивает к груди колени и смотрит, смотрит, смотрит. Чимин невероятен, или невероятно все, его окружающее? Порой легко спутать. Порой лишь моменты спутанности и определяют реальность. – Мне было лет шесть, когда я впервые взял в руку ручку. Ей я нарисовал линию. Потом еще одну. И еще одну. Папа сказал, что через неделю углы округлились, и я научился рисовать вазу. – Когда вы пошли в художественную студию, вы уже умели рисовать? – Мне было шесть, – смеется Чимин, откидывая со лба волосы совсем как айдол, – и я все ещё умел рисовать только вазу. Меня научила бабушка, мы были очень близки. Она показала мне основы и учила тому, что знала сама. Но она была старенькой, и сил на занятия со мной у нее было немного. Многое в силу возраста я не мог усвоить. Я очень ей благодарен. Когда она могла отдыхать, она вкладывала труды в меня. – Вы можете передать ей привет, – предлагает женщина в строгом костюме. Она берет интервью и следит за Чимином зорким взглядом. Парень не может допустить ни одной ошибки. Эта индустрия не терпит изъянов. Не важно – кино или телевидение, новости или журналы, пение или танцы, ты обязан показывать себя с лучшей стороны. Быть идеальным, быть преданным, быть послушным. Таков удел всех, кто избрал этот путь в жизни. Говорят, в военное время больше всего общество нуждается не в правде, а в иллюзии счастливого будущего. Говорят, военное время никогда не заканчивается. – О, она давно не с нами, – отрицательно качает головой парень и замирает. Над чем-то раздумывает. Тэхен почти уверен, над чем именно. А затем Чимин улыбается – более напряженно, как видит парень. Более расслабленно, как замечает камера. – Бабуль, я надеюсь, ты там в порядке, постарайся не вставать без надобности, я скоро навещу тебя. Спасибо тебе за все, я всем тебе обязан, – а затем он кланяется. Встает и опускается на колени, кладя руки на пол. Тэхен наблюдает за этим стеклянным взглядом. Чимин быстро понял систему. Он не сказал причину, по которой передать привет не сможет. И теперь принял верное решение, исправил ситуацию. Люди любят подобное, экраны любят подобное. Смертей в это время много – никто на них не концентрируется. Им нравится смотреть на милые моменты – внук благодарит бабушку, жена мужа, дети родителей. Каналы напичканы подобным под завязку. И все яркое, громкое, напыщенное. Словно ведро краски вылили на белоснежные обои. Мужчина рядом с Тэхеном удовлетворенно кивает. Женщина на соседнем с ним стуле тихо шепчет оператору «Вырежи начало». Маскарад продолжается. – Вам было тяжело готовить работу на конкурс? Из-за вашей болезни, – задает очередной вопрос интервьюер, и Чимин отрицательно качает головой. – Это было просто, – пару раз он терял сознание, – я почти не заметил, как закончил, – он стонал от боли и все равно продолжал водить кистью, – это нормально, порой раздвигать рамки, так что я просто сделал то, что и обычно, – подвергал себя испытанию снова и снова, чтобы срок не был пропущен. Вот она, упущенная всеми правда нового времени. Хен говорит, жизнь не меняется с нашим в ней присутствием. Хен говорит, никого нельзя исправить и никому нельзя верить. Тэхен же делает исключение для тех, кто ему дорог. Кто-то притворяется, кто-то лукавит, кто-то теряется. В это же время кто-то живет в сердцах и растворяется в душах. В этом пластмассовом мире, где реальность сливается с вымыслом, Тэхен хочет остаться собой. Хен тогда выслушал его – кивнул, следом закатил глаза. Но выслушал. Парень понимает, что тот имеет то же мнение. У него просто нет желания его выразить. – Я слышала, у вас есть сестра. Ей нравятся рисунки брата также, как и комиссии? – продолжает женщина, и Тэхен возвращается в палату. – О, она точно оценивает их на первое место, – смеется парень, и все в палате выдавливают из себя улыбки. Оператор бросает быстрый взгляд на часы. Женщина рядом с Тэхеном поджимает губы. Интервьюер начинает постукивать ногой по полу. Время идет. – Если бы вас спросили, что важнее, быть профессионалом или быть счастливым, что бы вы выбрали? – Быть профессионалом, – без запинки отвечает парень. И где тут правда, а где ложь, разобрать никто не сможет. Годами ранее, когда Тэхен еще не знал Чимина, он узнал о том, что значит жить в этом мире, и какую цену мы за жизнь эту платим. Когда нам кажется, что все идет правильно, что никто в нас не усомнится, мы должны хорошо задуматься, на какой основе наше предположение строится. Актеров учат азам – быть вежливыми, в меру любопытными и без меры фальшивыми. Айдолов учат примерно тому же. Разница лишь одна – они еще и должны быть притворно пустыми. Часто эта маска срастается с личностью. Тэхен множество раз слышал о том, что для того, чтобы стать успешным артистом, нужно стать успешной оболочкой. Айдол должен быть ординарным. Его должно быть легко заменить, и каждый поклонник должен уметь поставить себя на его место. Часто так бывает, что поклонники прилипают к экранам ради иллюзии. Иллюзии успеха, иллюзии стабильности, иллюзии жизни, что у них никогда не было. Задача айдола им эту иллюзию обеспечить. Продюсеру плевать на твою личность, ему безразличны твои страдания. В условиях бесконечной войны личности выжигаются, а страдания становятся общими. Ты больше не единица общества, но ее завершение. Ты больше не живешь для себя, но для общества. Успешный айдол – это фон, который он поставит к себе в машину. Успешный айдол – это кукла, которая им надоедать не станет. Успешный айдол – это иллюзия, увековеченная в памяти. Со временем эти критерии перешли на другие уровни. Из пыльных подвалов трейни они переползли в телевизоры, смартфоны и в конце концов в ваши души. Вы не заметили. Сначала вы радовались – они такие же, как и я. Затем испугались – чем один человек от другого отличается? А после смирились – все в порядке, так работает общество. Вы сами построили это общество, сами же стали ему причиной. Смотря на Чимина, рассказывающего фальшивые истории и верящего в фальшивые страхи, он это понимает. И когда обложка станет реальностью, а реальность не отличат от обложки, вы поймете цену нового общества. Так говорили поколениями. Его родители, и родители их родителей. Теперь же пророчество обрело свою силу. Ты можешь получить все: фальшивую радость, иллюзию близости, расслабление в похоти. Цена фиксирована и никогда не меняется в качестве – одиночество, страхи, депрессия. Он прикрывает глаза, и остаток интервью пролетает для него как в тумане. Он плывет в своих мыслях, расплывается в гранях – где правда? А где вымысел? Он думает. Впервые за долгие месяцы он в состоянии думать. На него не влияют родители, не оказывает давления общество, не разрушает агония. Правда ли то, что им навязывают, или это лишь картинка, что фальшива также, как и картонные здания, выросшие на привычных ему улицах? И если фальшь стала правдой, а та утратила былое влияние, то где найти истину и существует ли она в принципе? Города строятся, поколения сменяются, технологии становятся лучше. Люди – не меняются.*
Намджун не понимает ничего из того, что происходит. А такое для него редкость. Как психолог, а также до крайности любопытный любитель сплетен, ему нужно знать все – в точности. Намджуна в центре все любят – от медсестер до врачей и уборщиков. Единственный, кто питает к нему отвращение – Ли Довон. Самый грубый человек, которого Намджун только мог встретить. Он мог бы смириться и относиться к поведению Довона со спокойствием. Мог бы даже представить, что его нет вовсе. Если бы не одно но – Намджун желает нравиться. Все без исключения, если можно. Так что он подходит к парню – осторожно и почти на цыпочках. Спугнуть добычу было бы глупостью. – Чего тебе, Ким? – насмешливо произносит Довон, и Намджун, притаившийся за его плечом, вздрагивает. Это не входило в его планы. Быть так быстро раскрытым было последним, чего он желал в это утро. Мышь его подери, какая несправедливость! – Поговорить хотел, – бурчит, напуская на себя важного вида. И тогда парень к нему оборачивается. Окидывает его любопытным взглядом, хмыкает и складывает в карманы руки. Туда же отправляется и ручка – Намджун отвлек его от работы, Довон заполнял бумаги на поставку медикаментов. Если кому интересно, Довон, это ребенок. Такой весь веселый и взбалмошный. Обычно с детьми Намджун ладит, но точно не с этим. Видимо, причина в том, что ребенку двадцать шесть, и он на голову выше Намджуна, который и сам не мал ростом. Намджун не может показать свой авторитет в полной мере из-за физических данных. Это все решает. Это очень многое! – О чем говорить будем? – нагло заявляет парень, когда не получает ответа через секунды, и Намджун приосанивается. Он складывает на груди руки, а саму грудь выталкивает вперед, чтобы казаться значительнее. Затем он делает свой фирменный серьезный взгляд. – Перестань вести себя таким образом! – звучит требовательно. Как он и рассчитывал. – То есть издеваться над тобой? – хмыкает парень, и Намджун открывает глаза, кивая болванчиком. Он хотел именно этого. Хорошо, что Довон так легко его… – Но это же так весело, – … понял – повисает в воздухе. Намджун только наполняет грудную клетку воздухом, чтобы возмутиться как следует, как Довон продолжает: – Ты сам подумай – я подставил тебе подножку, трижды, – загибает палец, – и ты упал, каждый раз прямо на пол, а на четвертый, пока летел, врезался в медсестричку. Затем я дал тебе поджопник, и ты ходил с синяками. А потом, словно всего этого мне было мало, – усмехается, загибая два пальца одновременно, – я начал высмеивать тебя перед главой отделения. Всего этого веселья, которое я получаю, не было бы, прекрати я месяцами ранее. Я все понимаю, тебе грустно. Мне тоже бывает грустно, разрешаю тебе поплакать. – Почему ты вообще все это делаешь? – обиженно восклицает Намджун, и Довон хмыкает, потирая подбородок. – А ты сам не понял? Вот совсем ничего не понял? Намджун в ответ смотрит на него глазами теленка. В этот момент взгляд Довона смягчается, и Намджун только диву таким переменам дается. Ответить он ничего не успевает – парень дает ему подзатыльник, затем кладет в его руку апельсин и уходит восвояси. Намджун смотрит на этот апельсин как на пришельца с минуту. Затем подносит к носу – вдыхает. – Вкусно, – бормочет и откусывает прямо со шкуркой. Заглядывает в записи Довона и берет их, чтобы закончить. Парень даже не взял свою работу. Какие же безответственные в это время дети. Он поговорит с ним позже. Результатом их диалога он не доволен. Когда он подходит к кабинету Хосока, то успевает вписать все препараты. Или почти все. Он останавливает проходящего мимо врача и растерянно чешет затылок, не прекращая в сомнении пялиться на заполненный листок бумаги. Протоплаксан вычеркнут. – Почему тут так? – интересуется у пожилого онколога. Седой мужчина склоняется над листком, хмыкает и пожимает плечами. – Ситуацию в стране видел? Его больше не изготавливают. Недавно закрыли пути поставок с Германией, а он как раз оттуда. – Но как же так? – растерянно лепечет Намджун. – Что делать пациентам, которые им лечатся? – Ждать нового лекарства, – сочувствующе говорит доктор. – Бедные дети, – вздыхает, продолжая движение по коридору. – Бедные дети. Намджун вглядывается в лист еще раз, но черная линия, перечеркивающая название важного препарата, не исчезает. Наоборот – она, кажется, чернеет. Но каким пациентам его назначали? Намджун идет по коридору, обдумывая эту мысль. Он проходит отделение больных раком легких, печени, горла. Почти все виды рака распределены по категориям. Одни отправляются в одно крыло и одни палаты, другие расположены в местах дальше. Раз или два он встречает Патрика, у которого глиобластома четвертой стадии, и который каждый раз, как видит его, отворачивается. Милый мальчик. Был когда-то. Теперь же он проходит мимо, как мышь бледная. Оба раза. Он не здоровается, Намджуна не вспомнив. Он скользит по нему пустым взглядом, устремляется им в пол, а затем продолжает свой путь. На третий или четвертый раз Намджун к нему подходит. Он сам обошел центр уже трижды. – Патрик, ты снова не можешь вспомнить, где твоя палата? – вежливо интересуется, и мальчик смотрит на него ничего не понимающими глазами. – Где моя мама? – Она ждет тебя в палате, – добродушно улыбается Намджун и протягивает ему руку. – Пойдем к ней? Мальчик послушно вкладывает в его руку свою – хрупкую и совсем бледную. Пока идет, то напевает знакомые всем онкобольным детям мира строчки: «Тироидный рак, тимома, тератома или треклятая лимфома». Он не поправится. Его мать об этом знает – бедная женщина, потерявшая на войне мужа и обреченная на войне другого толка схоронить и сына. Как станет жить она после? Найдет ли она силы вставать утром, готовить завтраки, ходить на работу? Что с ней станет, когда смысл, ради которого она так старается, умрет разом? Намджун не знает. Им не суждено знать, что случается даже с пациентами, что уходят отсюда. Он знает, что лишь три варианта реалистичны: они либо живут счастливо, либо возвращаются с рецидивом, либо погибают в пылу битвы или под обломками здания, в котором мирно жили, пока судьба не пришла за ними. Что происходит с близкими тех, кто умирает в белых палатах, они знают и того меньше. Проходя мимо палаты Чимина с Тэхеном, он встречается взглядом с первым. Парень лежит на коленях Тэхена, а тот поглаживает его волосы. Оба выглядят расслабленными, счастливыми, одухотворенными. Протоплаксан… разве не Чимину его выписывали? Разве не он причина его ремиссии? Намджун заглядывает одним глазком в палату и смотрит список лекарств, который висит на двери каждого пациента. Ищет имя Чимина и находит лекарство, поставки которого прерваны. Глаза Намджуна расширяются в два раза, и он их мигом закрывает. Нельзя. Нельзя Чимину узнать новости от Намджуна. Он должен узнать их от своего врача или от Хосока. Никак иначе. Он доводит Патрика до его палаты. Передает матери и получает от нее благодарности. А сам думает, думает и бесконечно думает. Что будет с Чимином? Что будет с Намджуном? И что, боже помилуй, произойдет с Хосоком, что наверняка о новостях наслышан?*
– Я поеду с тобой, – сурово произносит Чимин, и Тэхен хмыкает. Сам он уже собран. На плечах черная рубашка, штаны подвернуты и вычищены, ботинки сверкают чистотой и новой кожей. В руке рюкзак, на запястьях бесконечные браслеты всех цветов и размеров. Он не задерживается на лежащем в пижаме Чимине взглядом, проверяя, собрал ли все вещи. Рюкзак, проездной, лирика хена, что тот дал ему для запоминания. Вот и все, что ему нужно. – Я серьезно, – снова начинает Чимин, когда Тэхен уже берется за ручку двери. При этом Чимин хватает его за руку, – ты от меня так просто не отделаешься. – Ты только поправился и скоро поедешь домой. Тебе не нужно рисковать, – вздыхает Тэхен, хмуря брови. Он переживает. Чертовски сильно. Чимин очень упрямый, и редко кого слушает, но в этот раз послушать он должен. Путь до офиса хена не близкий, да и сам хен гостей не любит. Не раз и не два Тэхен ловил себя на мысли, что мужчину люди скорее отталкивают, нежели привлекают. И все же с самим Тэхеном он говорит спокойно – почти нежно, по крайней мере, так это ощущается. Тэхен не хочет увидеть другую его сторону. Это значит, что он не может позволить Чимину пойти с ним. – Я поеду, – снова настаивает парень, и Тэхен, помедлив, отпускает ручку. Он оборачивается к другу и заглядывает в его горящие упрямством очи. Он никому не скажет об этом, но именно это упрямство и восхищает его в друге. Если в одни дни оно заставляет его чувствовать себя воодушевленным, то в другие проблем доставляет немерено. Так уж повелось в их дружбе – Тэхен всегда Чимина останавливает, если тот пытается перейти рамки. По крайней мере, он пытается делать это. – Твоя семья нуждается в тебе больше меня, – снова пытается парень, взглядом показывая свои истинные эмоции, а там все: от переживай до страха за открытие правды, что непременно заметит Чимин. Тэхен не хочет, чтобы Чимин видел то, что между ними с Юнги происходит. Со временем Тэхен начинает понимать, что это более личное, чем ему казалось ранее. Их разговоры, их мысли, их души, что стремятся друг к другу. Это особое чувство, и не с кем ему разделить его. Он мог бы поделиться с Чимином, но ни один человек в мире не поймет его. Потому что лишь один человек в мире является Ким Тэхеном и испытывает его чувства. – Почему ты не хочешь? – меняет Чимин тактику, и Тэхен опускает взгляд. Стыдно. Рассказывать о таком чертовски стыдно. – Потому что есть вещи, которые тебе знать не обязательно. Мы всегда всем друг с другом делились, потому что кроме нас самих и центра никого не имели. А теперь все меняется. У тебя есть Хосок, и я вижу, что скоро вы придете к пониманию этапа нового, а у меня есть хен, и то, что между нами происходит, для меня важно. Я не хочу, чтобы ты в это вмешивался. – Ты влюблен, – спустя секунды шепчет Чимин, от него отшатываясь. Тэхен поднимает на него взгляд вновь, и то, что он видит, пугает его. Чимин водит глазами из стороны в сторону, машет головой влево, затем вправо, а затем и вовсе опускается на пол. Тэхен следует его примеру, садясь напротив. – Что такое?! – он трогает его за плечо, но Чимин его руку сбрасывает. А затем устремляет на него взгляд. И в этом взгляде все: обида, желчь и бесконечная жестокость, на которую способны лишь самые невинные из созданий. Тэхен тяжело сглатывает. Он ничего не понимает. – Что такое? – коверкает парень, и в его голосе больше горечи, чем звука. – Ты обещал мне, что все будет в порядке. Ты обещал, что всегда будешь со мной рядом. А теперь что, ты бросаешь меня? – Нет, – опровергает Тэхен, садясь на колени и подползая к отодвигающемуся от него парню ближе, – я бы никогда так не сделал. – Тогда почему? – обиженно сопит Чимин, доползая к углу, в котором Тэхен решает его и оставить. Не преследовать. Не давить. Дать поддержку иначе. Словами, голосом, жестами. Именно поэтому он склоняет голову набок и складывает в молящем жесте руки. – Пожалуйста, Чимин. Ты должен понять меня. Ведь ты тоже любишь. – Я люблю человека, который никогда не разлучит нас, – опровергает Чимин. – Я люблю человека, который никогда не займет противную мне сторону. Я, в конце концов, люблю человека, который помогает нам обоим. Ты же… – на пару секунд он замолкает, и в одну из них Тэхен замечает пугающую его потерянность в чужой позе, движении, взгляде. – Ты же влюбился в того, кто сбежит отсюда. – Я не понимаю, – шепчет Тэхен, смотря на друга в замешательстве. – Включи телевизор, Тэхен! – повышает голос Чимин, почти начиная кричать на друга. – Открой сраные газеты, прочитай письмо голубя, если хочешь. Твой AD на каждом интервью заявляет, что хочет удрать из города. И если ты влюблен в него… я надеюсь, что это не взаимно, потому что он обязательно потянет тебя следом. Я был готов принять многое, но я не приму твоего отъезда. Ты знаешь, что стал моей семьей, и ты не можешь бросить меня. После всего, что говорил мне, ты не имеешь на это права. Глаза Тэхена наполняются слезами, а его взгляд влетает в Чимина стрелами. Взгляд Чимина творит не меньшее. Они дружат столько времени. Столько преодолели вместе. Они действительно обещали друг другу многое – не сдаваться, помогать, быть всегда вместе. Смотря на Чимина такого: разрушенного и потерявшего веру, Тэхен понимает, что любовь, какой бы она ни была – жестока. Они говорят вам, что любить прекрасно. Что один взгляд на него будет стоить всех испытаний и всех лишений, что понести вам придется. Они говорят, что друг, возлюбленный, родитель, стоят выше всего прочего. И вы им верите. Вы бесконечно, бесконечно им верите. Потому что хотите обманываться. Они не предупреждают. О боли, что за любовью следует. О страхе, что ее сопровождает. И вы живете. С мыслью, что преград, которые невозможно выдержать, не существует. Это ведь он, это ведь она, это ведь они – что может быть дороже этого? И вы идете на риск снова, а затем еще раз. Вы отдаете свое сердце, вы вырываете из груди душу и в конце концов понимаете: отдавать вам больше и нечего. Вы встречаетесь один на один со своей покинутой обитателями вселенной и понимаете: так пусто вам никогда еще не было. Они не заботятся. О вас и о ваших проблемах. О ваших печалях и о ваших горестях. Они говорят: в военное время ради любви можно позволить себе многое. Можно позволить себе предать, можно позволить себе убить, можно позволить себе разрушить то, что было дороже всего ранее. Тэхен смотрит на Чимина такого и понимает, что никогда не желал попадать в эту ситуацию. Он не желал причинять другу боль и никогда даже не думал об этом. Он шел по миру без противоречий и с отсутствием каких-либо страхов. Он ставил хена выше всех условностей и выше всех пределов, себя же он мнил стремящимся к свету. Зная, что Чимин хена не жалует. В полной мере осознавая, что Чимину смотреть на светящегося от открывшихся чувств Тэхена больно. Без сомнений ведая, какова цена счастья и в чем его стороны – он рискнул. Всем и ничем одновременно. Он не сказал хену, что тот ему нравится. Не признался в своем стремлении быть к нему ближе. Не задумался о развитии их отношений в ином русле. Ему хватало: взглядов, касаний, личных мыслей, которыми хен с ним делился. Но риском был не хен и даже не сердце Тэхена. С первой минуты он ставил на карту Чимина, направляя в него вражеские снаряды. Снова и снова. Пока мир в глазах друга не потухнет, и пока не останется ни ростка, ни зазубрены пути старого. Он рискнул тем, кто всегда был ему дорог, ради того, кто даже не знает о его чувствах. Подползая к сжавшемуся и рыдающему Чимину, Тэхен опускает на его голову руку. Он вплетается в его пряди и пытается передать свои чувства. Он ему дорог. Этот парень, который всегда смотрел на мир с решимостью. Он не может от него отказаться. Он не может предпочесть его другому. Любовь бывает разной, но, если и выбирать между, Тэхен всегда выберет любовь дружескую.*
– Я сказал, что не приеду, – говорит Тэхен, возвращаясь в комнату после короткого разговора с хеном. – Я останусь с тобой. Чимин к нему даже не оборачивается. Он лежит на кровати, на которую Тэхен его уложил часами ранее, свернувшись калачиком. Он лежит к нему спиной, и Тэхен знает, глаза у него открыты. Парень подходит к другу и ложится рядом, прижимая его к своей груди и вздыхая. Насколько же тяжело быть другом тому, кто давно сломлен. И насколько же трудно порой принимать реальность, в которой никто не может быть цельным. – Прости, – шепчет Чимин спустя время, и Тэхен прижимает его к себе крепче, давая ответ таким образом. Все в порядке. Все правда в порядке. Порой он закрывает глаза и представляет, что было бы, не встреть он тогда Чимина. Что, если бы этот потрясающий парень никогда не вошел бы в его жизнь и не изменил бы ее ни на йоту? – Это мне жаль. Я эгоист, прости меня. – Ты просто хочешь любить, – отрицательно качает головой Чимин, и в комнате раздается короткий всхлип, – а я все для тебя порчу. Но я тоже люблю тебя. Прости, я тоже люблю тебя, – его слова прерываются новой порцией всхлипов. На это Тэхен ничего не отвечает. Комната погружается в тишину на долгие секунды. Что было бы, не встреть он тогда Чимина? Не было бы шуток над медсестрами. Не было бы поддержки друг друга. Не было бы и дружбы, выросшей в мгновения. Он бы не посмеивался над влюбленным Чимином. Не отдавал ему любимые части из своей тарелки. Не обнимал ночами и не слушал его страданий. Он не знал бы, почему Пак Чимин так ценен, и что их могло бы связывать. – Я тебя не оставлю, – повторяет фразу, сказанную месяцами ранее в этой палате. Чимин тогда не хотел, чтобы Тэхен сидел с ним ночами. Не хотел, чтобы он лишал себя сна и отдыха. Он едва не поменял палату, но Тэхен остановил его, сказав эту фразу. Это было началом их дружбы. Прошли месяцы, но парень до сих пор помнит, тогда Чимин ответил… – Но тебе придется. Он ответил, что Тэхену придется, но тот все равно остался. Нельзя сказать, что ему никогда не хотелось сдаться. Что он ни разу за все время своей болезни, за все время дружбы с Чимином не думал, что было бы, реши он свернуть в другом направлении. Есть ли большая разница между тем, кто стремится к жизни, и тем, кто умирает, не познав ее? Мечта ощущается сладко, но послевкусие от нее неизменно горькое. В этой фразе, не видно ли в ней противоречия? Он не оставит Чимина, потому что ни к кому не уйдет, или потому что вылечится и переживет, затем отправившись за ним в вечность? Хороший друг должен сделать и то, и другое. Только если верить этому принципу, хороших друзей мало. Наши жизни меняются. Планы, ожидания, проблемы. Мы видим новое, верим в большее, и пока жизнь пролетает за закрытыми в страхе веками, реальность, в незыблемости которой мы не сомневались, меняется. Тэхен понимает, что не может остановиться. Не может прекратить жить, не может закончить метаться. Единственный способ быть Чимину хорошим другом – раствориться в моменте. Застыть в определенном состоянии и поверить в его исключительность. Именно этого Чимин от него хочет, и именно в этом люди, по сути, и нуждаются. Они боятся от перемен, и они в ужасе от того, что меняться будем мы с вами. Человек хочет, чтобы реальность была проще. Чтобы мысли упростились, события замедлились, а изменения растворились в воздухе. Что можете пообещать вы другу, страхи которого слишком сильны для того, чтобы их вес был бы ему по силам? – Я не изменюсь, – шепчет Тэхен и прикрывает с усилием веки. Обещание, которое он не сможет исполнить. Обещание, пропитанное ложью и фальшивым усилием. Тэхен неизбежно вновь влюбится. Без шансов найдет еще одного друга. Без вариантов увидит реальность новую. Чимин в его руках обмякает, позволяя обвить свое тело руками. Тэхен неизбежно свое обещание нарушит, ведь изначально оно не совместимо с человеческой сущностью, но Чимину не нужна правда. Ему необходима надежда. В конфликте с совестью это все, что имеет значение.*
Он меряет шагами комнату часами. Вперед, назад. Вперед, назад. Снова и снова. Как кукла под управлением, или как пакет, гонимый ветром. Юнги смотрит на часы с мгновение: черная стрелка не меняет своего положения. Отворачивается и продолжает. Вперед, назад. Вперед, назад. – Сокджин звонил, – говорит сам себе и бросается к телефону. Берет его в руку и проверяет: он ошибся, нет звонка. Возвращается в центр комнаты. Начинает ритуал заново. Вперед, назад. Вперед, назад. Раздается звук. Словно стекло царапают со стороны улицы. Юнги коротко вздрагивает и переводит взгляд к двери, за которой и раздаются звуки. Приближается к ней и прикладывает к железной двери ухо. Звук раздается снова. Он чертыхается и зажимает рот руками. Оглядывается назад и не замечает ничего, чем можно было бы загородиться. В офисе ничего нет. Единственный раз, когда отсутствие мебели ему помешало. Тогда он отходит и садится на пол напротив закрытой на все засовы двери. Ждет. Не Тэхена – тот сказал, что не сможет. Благословение, не иначе. Он ждет Сокджина, что его вытащит. Юнги был в офисе все это время. Работал, читал, расслаблялся с помощью чужой музыки. А затем на улице начались беспорядки, но Юнги не удивился. Он ведь знает, какое сейчас время – беспорядки абсолютная норма. Но в этот раз все иначе. Через пару часов он это понял. Он слышал, как силовики пытались разогнать бастующих, а народное ополчение встало на их защиту. Но так всегда происходит. Каждую неделю, как минимум трижды, ситуация разворачивается по одному сценарию. Но в этот раз бастующие не испугались. Из-за двери доносились дикие вопли, по которым Юнги понял – людей убивали. Никогда до этого подобного не происходило. Наиболее жестокой война становится, когда бастующие в глазах власти перестают быть людьми и становятся их подобием. Юнги сохранял молчание. Он оторвался от всех дел и стал прислушиваться. Услышал выстрел. Затем еще один. Через некоторое время палить стали без остановки. А затем тишина. Вот уже четверть часа за дверью не раздается и звука. Только скрежет. Кто-то царапает его дверь ногтем. Кто-то выживший и кто-то, явно нуждающийся в помощи. Остальные мертвы – Юнги знает, ведь других звуков из-за двери не долетает. Он позвонил Сокджину и попросил забрать его. К черту гордость, их мир сошел с рельсов, и теперь единственный, на кого он может положиться – Сокджин. Даже если ему этого и не хочется. Юнги поджимает губы и вздыхает, слыша очередной слабый скрежет. Упирается взглядом в обтянутые в модно разодранные джинсы колени и кривит в отвращении губы. Тошно. Как же тошно. Он без конца мысленно жалуется на безнравственность общества, а когда дело доходит до действий, ведет себя ничем не лучше. Трусливо прячется в теплом офисе вместо того, чтобы открыть дверь и встретиться лицом к лицу с последствием человеческой дикости. Неужели всю жизнь он и проведет так? Марионеткой, послушной хозяину и боящейся шороха? Неужели за свои двадцать шесть лет он научился лишь огрызаться да хорошо скрываться за фальшью? С тяжелым выдохом он поднимается, открывая глаза и устремляя их к цели. Он подходит к двери и дергает ручку. Заперто. Тогда он вставляет ключ. Проворачивает один раз, второй. Подносит второй ключ к замку следующему. Проворачивает один, второй, третий раз. Дергает ручку вновь. Железо поддается. Дверь открывается, и первое, что предстает взгляду Юнги – шокированное лицо Чонгука, стоящего среди горы трупов. А затем Юнги в ноги падает тело, стукаясь о его кроссовки беззубой челюстью. Юнги со страхом опускает взгляд, замечая неровное дыхание, пробивающееся сквозь едва покрытую тканью спину. – Хен, что произошло? – на грани истерики кричит Чонгук, и Юнги бросает в него ледяной взгляд. Ему не до вопросов. И ему не до Чонгука, которого он видеть не собирался. – Они вышли погулять и наткнулись на пули, – язвительно кидает, а затем наклоняется к девушке, орошающей слезами его штанину. Он осторожно поднимает ее, слушая чужие стенания, на которые ничего кроме «ну-ну, потерпи немного», ответить не может. Тошно. Как же ему тошно жить в этом мире. Он затаскивает девушку в офис, и Чонгук, огибающий трупы, за ним следует. Юнги кидает ему ключи, коротко инструктируя: – Запри дверь. На два замка. И живо за мной. А сам в это время опускает девушку на пол. Он расстегивает окровавленную рубашку и краем сознания отмечает: она совсем юна, ей не больше восемнадцати. Ей выбили половину зубов, и она получила пулю в спину. Война никого не жалеет, а война гражданская жалеет меньше прочих. Когда Чонгук заканчивает запирать дверь, Юнги взглядом указывает ему за спину. – Аптечка. Подай ее мне. И Чонгук слушается. Его глаза мечутся из стороны в сторону, ноги путаются, кожа покрывается потом, но аптечку он находит и подает ее прямо Юнги в руки. Та тяжелая. Массивная и с армейским крестом в центре. Выдержавшая сотни испытаний и готовая к намного большему. Чонгук не обращает на нее внимания. Не задается вопросами: почему она у Юнги, ведь он не военный? Он даже не врач, насколько все знают. Чонгук просто подает аптечку, и Юнги ему благодарен. Время вершить историю и время нести за это ответственность. Он достает бинты, перекись, щипцы для извлечения пули, перчатки и антибиотики, чтобы избежать заражения. В этой аптечке много всего – иногда ему кажется, что она пришла к нему из времен совсем диких, но затем понимает: более дикого времени, чем время это, помыслить сложно. Он обрабатывает область вокруг ранения и бросает взгляд на Чонгука. – Подержи ее за руку. Ей это понадобится. И Чонгук его снова слушается. Подходит словно в тумане и с грохотом падает на колени, сгребая теплую руку девушки в свою собственную – большую и крепкую. Он смотрит на нее в ужасе, и его глаза влажнеют. Юнги удивляется: неужели этот парень способен на сочувствие? Девушка в ответ на прикосновение даже не вздрагивает, лишь едва слышно мычит, когда Юнги щипцами берется за едва торчащую пулю, вгрызаясь инструментом глубже. Девушка настолько шокирована, что почти не чувствует боли. Им это на руку, обезболивающее у Юнги закончилось. Мужчина думает, что работать будет в тишине, и начинает аккуратно тянуть пулю на себя, как Чонгук начинает петь. Его голос тихий и чистый: так поют ангелы, когда принуждать их некому. Чонгук вытягивает высокие ноты с легкостью и сжимает руку девушки крепче, другой зарываясь в ее покрытые запекшейся кровью волосы. Юнги не узнает песни. Это не репертуар Чонгука, но и ни у кого другого он этой песни не слышал. Чонгук поет о тумане, в который уходят заботы. Он поет о мечтах, что зреют в райских кущах. Он поет о жизни, что всегда кажется ярче в моменты трудные. Чонгук поет о себе и о девушке, что не по своей воле встретил. Юнги понимает это также ясно, как и то, что Чонгук поет обо всех них: потерянных и найденных. Заблудших душах, что нашли свой путь к свету, и что потеряли его. Впервые Юнги не видит в нем мальчика, который не потянет исполнение его репа. Он бросает на парня короткий взгляд, но Чонгук на него не смотрит – его взгляд направлен на девушку, и поет он для нее, пока Юнги работает. В Чонгуке звучит не человек – в нем звучит личность без границ и пределов. У нее нет физической формы и для нее не существует заповедей. Юнги возвращается к работе и спустя минуты извлекает пулю. А затем зашивает, не прекращая вслушиваться в чужой тихий голос. Закончив, он опускает руки себе на колени и еще несколько долгих минут не прекращает раздумывать. Глаза девушки закрываются, и она засыпает, явно не понимая происходящего. Она бастовала, она получила пулю, она устала и теперь не может продолжать оставаться в сознании. Чонгук же не может перестать петь. Юнги всех презирает: себя, Сокджина, хозяина, что туманной фигурой маячит на горизонте, а Чонгука… а Чонгука больше не может. Он оборачивается к нему, и в его глазах в этот момент расцветают гортензии. Он смотрит на парня, который способен жить музыкой также, как ее созданием способен жить сам Юнги. Еще сегодня утром он боялся узнавать этого парня полностью и бежал от этого. Уже сейчас он готов на большее. Вам кажется, что город – это кирпичные здания, социальные структуры, общественные мероприятия. На самом же деле город – это сами люди. Города растут стремительно и увядают с не меньшей скоростью. Но они живут в каждом сердце, и каждая душа к их созданию стремится. Город – это люди, и то, что в их душе произрастает. Смотря на каждого человека, Юнги видит, что свои города они взрастить не в силах. Протогорода, схемы, голые конструкции сидят в человеческих душах, но ничего хоть сколько-нибудь стоящего. Смотря на Чонгука, Юнги понимает, что за блеском обертки проглядел кое-что важное. Город нельзя построить, если ты не способен на сочувствие и на помощь тем, кто этого заслуживает. Он мягко опускает девушку обратно на пол и тянет к Чонгуку руки. Как ребенка он его поднимает, а затем делает то, чему не поверил бы, скажи ему кто об этом ранее: он его обнимает. Тянет в свои руки и прижимает к своему телу, позволяя скрыть свою слабость. Через время в его плечо прилетает первый всхлип. А затем еще один. И еще. Юнги редко о таком думает, но люди вокруг совсем дети. Не важно сколько им, не важно, через что они прошли, чтобы стоять с ним рядом – все они в глубине души дети. Невинные и испуганные. Чонгук не успел родиться, как потерял веру – в лучшее и в свободу по совместительству. Дети старые рождались с мыслями о будущем и о свершениях, что лишь они лично породить в силах. Дети новые рождаются в алом мареве и с автоматом в сердце. Они растут, думая о чем угодно, кроме порядочности. Они вырастают, усваивая все, что угодно, кроме решительности. Мир старый нуждался в творцах, политиках, инженерах. Мир новый стремится к созданию послушных себе роботов. Быть творцом в новом мире сложно, но быть человеком – еще сложнее. Юнги прижимает к себе Чонгука, пока собственное сердце не перестает заполошно биться. Он прижимает к себе Чонгука, пока всякая мысль о словах горьких и отчаянных в нем умирает. Если Чонгук способен петь раненой девушке, выглядя при этом так чертовски трогательно, он способен на большее, и потенциал его измерять не следует. Такие вещи всегда находятся за пределами чертежей и графиков. Все эти слова, они мало стоят. Главное в этом всем то, что Юнги прижимает к себе Чонгука, пока сам не начинает в него верить. Это длится, пока дверь не начинают разносить стуком. Двое застают этот момент в объятиях друг друга, оба отвратительно рыдающие и жмущиеся друг к другу. Им не стыдно: ни перед собой, ни перед друг другом. В этот миг они чувствуют эту жизнь несравнимо ярко во всей ее неприкрытой трагичности. Люди умирают, а другим остается пробираться сквозь трупы. Люди теряют веру, а другим остается стараться в удвоенном темпе. Люди плачут, а другим остается сохранять бдительность. Отрывая от себя Чонгука, Юнги вытирает его щеки рукавом своей рубашки, и совершенно не замечает, с какой теплотой тот на него смотрит. Он открывает дверь спустя долгие секунды, не потрудившись стереть слезы с щек своих собственных. И сталкивается нос к носу с Сокджином. Тот смотрит тревожно, вглядывается в его лицо с вниманием коршуна. А затем поникает плечами. – Прости меня. Юнги пожимает плечами, опуская взгляд к полу. Впервые он так неуверен перед Сокджином. Впервые ему так тяжело подобрать слова и заставить язык оторваться от неба. Это памятный вечер – он надолго его запомнит. Сокджин здесь не нужен. Больше нет. Он был нужен час назад. Был нужен пятьдесят минут назад. Был нужен сорок минут назад, а теперь нет. Пришел Чонгук, и Юнги не видит в Сокджине смысла. Неделей ранее он не видел смысла в Чонгуке, но в этом меняющемся постоянно мире это не главное. Главное то, что происходит сейчас, и чему противостоять он не в силах. Сокджин уходит, а Юнги запирает дверь снова. Он оборачивается к Чонгуку всем телом и встречает его затравленный и немного испуганный взгляд. Чонгук как ребенок, что боится оказаться не нужным родителям. Юнги это по-странному трогает. Он приближается к Чонгуку снова и берет его за руку. Он просто берет его за руку, а на лице парня появляется улыбка. Они пока не обсудили, что будут делать дальше и куда придут вместе, и пока держать Чонгука за руку так приятно, нет ничего, что волновало бы его более.
