Lostboy

      Говорят, первый опыт всегда запоминается особенно ярко, но в моём случае это было немного иначе. Запомнился скорее очень долгий путь к этому опыту, а сам момент скрылся за полупрозрачной пеленой.       После первой встречи мы начали общаться буквально сразу. Ты снова пропал и вернулся, ровно один вечер я пугливо приглядывался к довольно шумному и яркому тебе, но наступил новый день, Вонхо ушёл на пары, весь твой энтузиазм перекинулся на меня одного, и мы начали болтать без остановки. Ты проснулся поздно, первым делом заявив, что мой пыхтёж во время зарядки сильно раздражает, и шёл бы я вообще куда подальше со своими ЗОЖ, но через полчаса присоединился.       — Да мне нравится спорт, — заверял меня ты, довольно бодро на самом деле делая выпады, — просто мне чаще всего не хватает мотивации, а тут ты такой весь спортивный. Грех не присоединиться.       — Стыдно стало? — я усмехнулся, сразу же покраснев от вылетевшего внезапно сарказма. При разговоре с малознакомыми людьми я часто волнуюсь и ещё больше переживаю, если говорю что-то специфичное, что может обидеть или разозлить человека.       — Типа того, — кивнул ты.       Мы начали обсуждать спорт, потом перекинулись на кружки из подросткового периода, потом, уже за завтраком, на истории из школы. Такое всегда вызывает бурную вовлечённость, а ещё неплохо помогает узнать человека получше. Уже тогда я понял, что ты довольно общительный, но на самом деле одинокий, а я был одинок тоже, но из-за того, что никого к себе не подпускал. Вечером мы сходили за пивом и заказали пиццу, под градусом разговоры пошли уже об этом самом одиночестве, и что мне тогда понравилось и, как странно, совсем не насторожило — между нами мгновенно поселилось удивительное откровение. Ты, видимо, умел делиться, а я просто повторял за тобой. Это было волшебно, правда. Иногда мне кажется, я именно в тот вечер без памяти в тебя влюбился.       Так протекали наши будни — общение всё свободное время, бурная переписка, откровенные разговоры. Вонхо в какой-то момент стал шутить, что мы похожи на парочку, а я смеялся, но потом смешить это перестало. Лет с шестнадцати я подозревал, что мне нравятся парни. Девчонки тоже привлекали, но шевеление в штанах было совсем другое. Кажется, мысль должна была вполне настояться и чувства к парню не должны были стать потрясением, но они всё-таки стали. Это было впервые, так что я не знал, что и думать. Замечал эти признаки влюблённости — сильное волнение, постоянные мысли о тебе, временная потеря рассудка в разговорах, эротические сны и боязнь простонать что-нибудь обличительное в этих самых снах. Мне было тревожно, но я был счастлив, а ещё скрытен, но всё же настойчив. Я много и осторожно спрашивал — кто тебе нравится, есть ли отношения, где границы приятного дружеского общения и романтических чувств?.. Ты признался потом, что догадался буквально сразу, но решил некоторое время помучить меня, чтобы точно во всём убедиться. Звучит, прагматично, но замечу, ты тоже был от меня без ума. Иначе в порыве чувств не целуют.       Мы сидели у меня на кровати и смотрели «Дело храбрых». Люблю такое кино, пару раз уже пересматривал. Ты смотрел впервые, скучал поначалу, а ближе к концу разревелся. Как я узнал потом, тебя безумно трогают крупные трагедии. Ты смешно всхлипывал и стирал слёзы с щёк, повернулся ко мне, посмотрел так пронзительно и потерянно, а потом подался вперёд и поцеловал. Твои руки у меня на коленях, ты опираешься на них, но давления я совсем не чувствую. Разве можно было что-то почувствовать, когда твои губы касались меня?       После этого мы от избытка чувств долго смеялись и обнимались, а потом ушли гулять на всю ночь и возбуждённо рассказывали, как давно мы друг в друга влюблены.       За этим последовали полгода яркой эйфории, поцелуев и пошлых намёков. Мы открыто говорили о сексе, делились желаниями, предпочтениями, ожиданиями, но к делу перейти никак не могли.       Это произошло на каникулах зимой, когда Вонхо уехал домой. Мы пили вино и целовались на сдвинутых кроватях, я пошёл в душ, а ты молча зашёл вместе со мной. Дрожали руки, яркий свет сильно смущал, страх то и дело подбирался ближе, но желание было сильнее. Мы раздевали друг друга, целовали в губы и шею не впервые, с интересом осматривали тела, новые подробности, много улыбались.       Под струями горячей воды ты впервые прикоснулся ко мне. Я помню только, что отскочил от неожиданности и врезался спиной в ледяную стену. Ты засмеялся и прижал меня к ней собой. Мы были оба мокрые и разгорячённые, когда вышли в комнату и упали на кровати. Ткань липла к коже, было неловко, странно, неуклюже. В душе вода как будто отвлекала от главного, прикрывала нюансы, успокаивала. В постели были только мы двое, но разве это не было волшебно? Я помню, ты выглядел уверенно, небывало возбуждённо, и только потом признался, что переживал настолько, что думал, у тебя не встанет. Но по моей памяти, всё прошло гладко. Может быть, я идеализирую это, но какая разница? Мне точно было хорошо, спокойно от того, что ты взял на себя инициативу, что был так волшебно нежен и влюблён. Наверно, в этот момент я впервые ощутил это особенно сильно. Ты любил меня так, словно я был центром вселенной. Весь мир затих и замедлился, ничего больше не существовало, но был я. Я смотрел на тебя до одурения восхищённо, но и ты видел меня одного. Только меня одного и ничего больше. Когда это покинуло нас?

***

      Когда прекрасные воспоминания во снах мешаются с грубыми иллюзиями, болью и страхами, становится особенно ясно — всё очень плохо. Я слишком часто пропускаю свои переживания через призму вопроса — достаточно ли тяжела моя трагедия? Это удивительное пренебрежение к себе подарено мне родителями, и это странно — они абсолютно залюбили меня, но при этом не переставали повторять, что я не центр вселенной, что нужно видеть и чувства других людей. Наверно, это хорошая база для создания идеального баланса, но как известно, в мире ничего идеального нет. Со мной ведь и правда ничего страшного не произошло? Мне хочется поддержки, но сам я никогда не попрошу о ней.       Хотя бы напрямую.       Твоё новое место работы стало для меня подарком от Сокджина. Совершенно секретным, конечно, и отданным с огромным недовольством, но это заботило меня мало. Перед глазами стоял адрес, присланный личным сообщением. Офис совсем рядом, у меня закончился рабочий день, и помнишь, я всё ещё ужасно нуждаюсь в любви и поддержке, хоть и тешу себя иллюзиями, что обязан свериться о твоём состоянии.       Я оказываюсь у главного входа и чувствую, что иначе и не могло быть. Стою в тени деревьев — парень в черной куртке и кепке. Выгляжу, наверно, не очень дружелюбно. Мне часто говорили, что лицо у меня малость враждебное, и малость тут — вежливая лесть. Наверно, сейчас я и вовсе выгляжу устрашающе. Поток выходящих людей движется мимо, кто-то косится странно, кто-то вовсе не замечает. Это всё неважно, ведь я снова вижу тебя. Снова. Какое странное слово. Казалось, больше не сможет быть применимо к тебе. Но всё же случилось. Я успеваю даже испытать крошечную эйфорию. Это ты! Это действительно ты! Но проходит секунда, и я вспоминаю — мы расстались два года назад, я изменил тебе, рядом с тобой мне было очень плохо. Удивительная штука, память — что вздумается выделяет, откладывает в укромный уголок, чтобы вечно выпячивать и гордится, а всё остальное искусственно уменьшает, сглаживает, иногда и вовсе выбрасывает прочь.       Ты один и совсем не улыбаешься, это странно, но не так тревожно, как замечать, что ты озирается по сторонам. Шаг торопливый, взгляд настороженный, всё тело словно скованное. Ты вздрагиваешь, когда я резко вырастают напротив.       — Тэхён! — с надеждой зову я.       — Уходи, — резко отвечаешь ты.       Вот так просто. Даже не спрашиваешь, что я здесь забыл. Это ужасно, но все мои переживания о тебе улетучиваются. Я всю дорогу думал, как ты справляешься со стрессом теперь, как ты пережил покушение, как обстоят дела с отцом. Но достаточно одного твоего слова и эти мерзкие мысли снова вытесняют всё. Неужели тебе не важно узнать, почему я пришёл? Неужели ты не видишь моих чувств?       Я отвратительно безнадёжен. Мы с минуту смотрим друг другу в глаза и именно эта минута олицетворяет приключившееся с нами разногласие. Какими бы чистыми не были наши намерениями, как не была велика наша непобедимая забота друг о друге, мы видим друг друга и всё ломается. Снова конфронтация, непонимание, злость. Снова те ужасные полтора года, в которое ни я, ни ты не жили толком. Ты бросаешь на меня последний взгляд и даже не удосуживаешь грубым «не приближайся», уходишь, и тогда я падаю. Падаю с головой в такие знакомые мне чувства.       Кажется, измена — происшествие до боли понятное. Это всегда предательство одного человека, всегда очевидно причинённое страдание. Почему же тогда Сокджин твердит о том, что моя измена была вынужденной? Я ни в коем случае не считаю, что он прав. Я сделал это, и только я виноват. Это я не справился с обстоятельствами, это я пошёл на такой шаг, это я наплевал на твои чувства. Но что же за обстоятельства? Не знаю, как выглядело это с твоей стороны, и с каждым днём думаю, что многим хуже. Тебе было невыносимо сложно, но я всё ещё эгоист. Всегда был им, и в этом бесконечно перед тобой каюсь, как будто это может хоть как-то загладить мою вину.       С осознанного возраста во мне борются две крайности — «я никто и ничего в этом мире не достоин» и «неужели я не могу рассчитывать на лучшее?». Лучшее отношение к себе по большей части, как будто меня и так никогда не любили. Я избалован, скажут многие, и тут глупо спорить, но в свою защиту скажу — человек очень быстро насыщается. Живя в хороших условиях, ты всегда стремишься к ещё большему улучшению, потому что твоей действительности уже не достаточно. В этом простая истина нашей человеческой природы.       Я разрывался между желанием как можно меньше зависеть от родителей и мыслью, что я их сын и кто как не я заслуживает их беспрецедентной любви и заботы. Потом это перекинулось и на тебя. «Я не имею права требовать от тебя чего-либо, когда ты не можешь этого дать», или «разве ты не обязан любить меня чуть сильнее, если я чувствую, что в отношениях наших я становлюсь пустотой?». Это сложно, и это постоянно борется во мне, но я могу объяснить произошедшую катастрофу. Терпеть ради светлого будущего можно довольно долго, но терпеть в кромешной темноте — практически невозможно. Не видя будущего и ощущая только холод, я погружался в другие, всегда преследовавшие меня проблемы. Достоин ли я любви? Достаточно ли я хороший человек? Если я так плох, так неважен для близких, как скоро меня поглотит смертельное одиночество? Я не хотел быть один, но я ощущал себя так рядом с тобой. Ты бы обиделся, скажи я тебе такое раньше, но тогда тебе было всё равно.       — Скоро вернёшься? — обычный вопрос, но я уже недоволен, потому что знаю, что за ним последует и уже жду худшего. — Хотя из мест, где полно красивых людей, уходить не так уж хочется.       Безобидная фраза, но я вскипаю. Ты жутко ревнуешь, сдерживаешь это, но оно сквозит, а я не могу этого терпеть. Это напоминает время, когда мой друг в школе закурил, и мама всё время принюхивалась ко мне, хоть я и делился с ней всем, даже про первую выкуренную сигарету рассказал бы, и она это знала. Наверно, она, как и я, была избалована, но избалована близостью наших с ней отношений. Мы были очень близки, но она всё равно мне не доверяла. Так и с тобой. Я знал, что ты жутко ревнуешь меня, и как же меня это злило. Хотелось кричать «неужели я даю тебе поводы?», «неужели я настолько плох в твоих глазах?!». Это всегда давило, но я держался. Ревнуют часто от неуверенности, а я молчал, я ведь не должен тебя ранить. Я специально рассказывал тебе о любом мелком флирте со мной, показывал, что я предельно откровенен, что я навсегда только твой, но ты видел в этом лишь то, что я востребован. Ко мне тянутся, и я запросто могу уйти. Вот только это совсем не правда.       В тот особенно острый период, когда ты демонстративно брал меня за руку в компаниях, плюя на любые предосторожности, когда распугивал интересующихся мной людей, а по ночам в постели особенно тщательно выбивал из меня любые возможные мысли о других, я думал, мне неприятно. Думал ли, что со временем стану вспоминать этот период с желанием вернуться туда? Конечно же, нет.       Оказалось, ревность — это приятно. Раньше я считал её признаком недоверия, проблемой, позже понял, уж лучше хотя бы такое проявление чувств, чем ничего. Встречи с полицией, с новой семьёй, которая совсем тебе не нравилась, с непонятными людьми, беготня с документами, интервью и мысли, мысли, мысли. Я знаю, это убивало тебя. Мне всё ещё больно вспоминать то время. Ты меньше ел, не реагировал на твои некогда любимые вещи, беспокойно спал, толкаясь и иногда плача во сне, а потом просыпаясь с разбитым взглядом и отпечатком дикой усталости на лице. Осунулся, побледнел, стал бледным в отношении эмоций. Они были, но какие-то неправильные, искажённые. Ты легко раздражался, легко впадал в тоску, часто злился и плакал, мог резко и пугающе рассмеяться. Это сложно, но пожалуйста, услышь меня, я был рядом полтора года. Полтора года, за которые я забыл, кто я, за что я был некогда любим, какие у меня были надежды на будущее. Был только ты и трагедия твоей, не нашей, жизни.       Мне нет прощения, потому что я не справился. Я не помог тебе, я однажды просто закрыл глаза, позволив тебе утонуть в своём горе, а мне в трагедии собственной разрушенной жизни. У меня не перестроился весь мир, на меня не свалился ненужный балласт, на меня не давили чужие непонятные люди, я всего лишь нуждался в любви. Ты говорил мне, что любые проблемы значимы, что я не имею право закрывать глаза на свои чувства. Но ты отгородился от моих маленьких проблем, и тогда я не выдержал.