Lostboy

      Пренебрежение — это ужасно. Знаю, я звучу как гребаный нытик, но я стараюсь не стыдиться подобных мыслей. Уж лучше я буду самовлюблённым, чем зависимым от любви. Звучит хорошо. Особенно если не знать, что от любви я всё же зависим чертовски.       На ум приходит один из прекраснейших периодов жизни. Наверно, лучший после первых двух месяцев влюблённости. Это момент, когда мы решили съехаться. Когда появилась уверенность, что отношения у нас очень серьёзные, мечты о совместной жизни стали появляться как-то сами собой. Мы и так жили в одной комнате, в квартире бы мало что изменилось, только кровать общая и Вонхо не маячит рядом. Так рассуждал я — человек, который всегда жил в уединении и первый опыт разделения быта получил только в общежитии. Ты же смотрел на это совсем иначе, но дурацкие розовые очки никак не позволяли мне это понять.       О том, что ты рос в детском доме, я узнал сразу, но как-то этот факт не отсвечивал в моей голове, и я даже не думал, что с разрушающими свойствами быта ты уже сталкивался очень много раз. Ты знал, что значит ругаться из-за глупостей, уставать друг от друга и от этого раздражения постоянно встревать в конфликты. Долго сопротивлялся моим уговорам ещё и из-за того, что я хотел жить только в хороших условиях, платить за которые тебе было не по карману. Это неловко, я понимаю, но спустя год я тебя всё же уговорил и, хочу заметить, вовсе твои опасения не сбылись.       Помню этот неловкий мерзкий день. Ноябрь, на улице сыро и холодно, снег валит с серого неба, под ногами грязная каша, а мы таскаем вещи от машины — я, ты и мой папа. Родители приехали помочь с переездом, заполучив от нас чудесную легенду об очень близкой дружбе и желании попробовать пожить в квартире. Ты очень понравился моей маме. Ей всегда нравились мои редкие друзья. Особенно если она не подозревала, что они мои любовники.       Мокрые и усталые, мы наконец закончили. Ноги гудели от напряжения, плечи ломило, а тело неприятно холодила пропитавшая одежду влага. Родители сразу уехали — работа и долгая дорога в другой город. Я проводил их и вернулся в нашу на ближайшие четыре года квартиру. Тогда казалось, нас ждёт гораздо больше четырёх лет. Бесконечность, как минимум, но ничего. Я вошёл, захлопнул дверь и посмотрел на тебя. Усталость мгновенно сменилась счастливой улыбкой. Мы дома.       Я замер на пороге. Ты стоял в гостиной, стаскивал с себя шарф и смотрел так необычно — словно испуганный, но очень воодушевлённый зверёк. Я торопливо сбросил верхнюю одежду. Один шаг, два. Я крепко обнимаю тебя и едва не отрываю от пола. Ты смеёшься мне в губы и крепко стискиваешь за шею.       Открываешь рот, и я боюсь, сейчас услышу опасения, но на губах твоих совсем другое:       — Я люблю тебя.       — И я тебя безумно, милый, — отвечаю, целуя твоё лицо — зажмуренные глаза, холодный нос, покрасневший щёки.       Ты открываешь бутылку вина, а я с победоносным смехом скидываю одежду прямо на кухне. «Бессовестный!» — заявляешь ты, но потом притягиваешь к себе и вот уже целуешь, поглаживаешь обнажённую кожу.       Вино мы разливаем по двум кружкам, одежду бросаем прямо на полу, а дверь оставляем распахнутой настежь, когда укладываемся вместе в ванну. Тепло ускользает в коридор, так что это совсем не практично, а в обыкновенную ванну двое широкоплечих парней едва ли помещаются, но всё же. Это наша ванна, наша комната, наша квартира. Уголок, где только мы двое. Где можно беззастенчиво наслаждаться друг другом, куда можно приходить с мыслью, что место это носит гордое название «дом». Для меня это нечто огромное и неотъемлемое, для тебя — далёкое и недосягаемое. Но оно точно желанное. Оно наше. Мы будем боготворить это ближайшие пару лет.

***

      А потом всё постепенно начнёт усложняться. Наша идиллия длилась очень долго, а за всё хорошее обычно нужно платить. За этот уют и тепло, за вкусные завтраки и объятия на кухне, за громкий секс и совместный душ, за регулярную уборку и просмотр фильмов с чипсами — всё имеет свою цену.       Об обесценивании я услышал ещё от родителей. Да-да, всё те же идеальные родители, что иногда говорили странности. Сначала это казалось мне позитивным мышлением. Позиция, что всё в жизни решаемо, проблемы не заслуживают слёз, а переживания — штука совсем не нужная. Сложные времена за счёт этого и правда проходили легче, но оказалось, это просто были не настолько сложные времена.       Папа часто повторял «мне бы твои проблемы», и сначала я даже не осознавал, насколько злая эта фраза. Он пытался подбодрить, исключить из моей жизни переживания, но на деле говорил «твои проблемы не стоят расстройства, а вот мои…»       Ужасно? Да не смертельно, на самом деле. Хуже тут то, что я это прекрасно понимал, но всё равно постоянно делал так же.       Ты сильно уставал на подработке, которая покрывала твою долю в квартире, учился при этом и изредка впадал в лёгкий кризис неопределённости, а я тем временем часто сидел дома, учился без особого напряга и жил с уверенностью, что меня в случае чего обязательно поддержат родители. Конечно, я не использовал папиной ужасной фразы, но вечерами, когда ты ложился ко мне на колени и грустно рассказывал, как сильно вымотался, я гладил тебя по голове и убеждённо говорил, что нужно всего лишь сменить отношение к жизни, научиться видеть хорошее и тогда обязательно станет легче. Я из хороших побуждений, ты же знаешь, но всё равно это звучало плохо.       — Ну прости, что твой парень не такой классный, как ты, — саркастично заявил ты и поцеловал меня в надутые губы.       Тогда у тебя ещё были силы шутить, окружающие события не раздавили тебя, а я не погряз в безрезультатном самокопании.       Ты часто просил отвлечь тебя как-нибудь, но на фильмы и разговоры сил не хватало, так что мы занимались сексом. Точнее я сначала долго и нежно тебя ублажал, а потом ты оживлялся и в процессе появилась отзывчивость — настоящий двигатель для отношений.       Мы всё там же на диване в гостиной. Оба уже голые, ты полусидишь с разведёнными ногами, а я между них. Стою на коленях, но ты всегда говорил, даже так выгляжу властно. Я и властно? Всегда был уверен, что ты выдумываешь.       Ты уставал, но всё равно пускал пальцы в мои волосы, ты валился с ног, но всё равно целовал меня и руками влюблённо выводил на моём теле узоры. Мы лежали потом счастливые и опустошённый, и ты говорил вдруг, что твои чувства ко мне всегда поставят тебя на ноги. Что между нами происходит волшебство, что мы сами по себе волшебны, но… И волшебство когда-нибудь иссякает. Моя ли оплошность, что со временем я перестал затмевать всё плохое, что приключалось с тобой, но я точно повинен в том, что однажды создал тебе новый повод чувствовать себя ужасно.

***

      Я тихо еду по пустынному шоссе. Сегодня нужно появиться в полицейском участке. Волнительно, даже когда ничего плохого не сделал.       Придерживаю руль одной рукой, задумчиво смотрю на дорогу. Деревья и густой, как молоко, туман. Странное чувство. Словно поездка эта никогда не закончится. Бесконечная дорога перед глазами никак не меняется, только туман чередуется с мелким моросящим дождём. Странно.       Я веду машину плавно, совсем не чувствую, что давлю на педали или переключаю скорость. Ничего не вижу, ничего не контролирую. Дождь за окном и резко сменяется крупным снегом. Совсем ничего не видно, только белое молоко кругом, а я всё еду, еду и еду. Всматриваюсь вперёд, как одержимый. Я должен вернуться к тебе или совсем мне это не нужно? Я не знаю. Просто запутался в этой бесконечной мгле.       Еду, и над головой вдруг вспыхивают огни. Яркие прожекторы бьют в глаза, ослепляют быстро, а через секунду я уже вижу звёзды. Ясные и такие красивые. Удивительные в своей чистоте и уникальности. Хочу быть таким же спокойным и независимым, как они.       Держу руль крепко, продолжаю            вглядываться в туман. Мой сон длится ещё некоторое неизвестное время.

***

      Зависимость — вот в чём моя проблема. Я могу невероятно трезво мыслить и подмечать всё плохое, что со мной приключается, улавливать каждую тонкость нехорошего отношения ко мне, но вот незадача — я всё равно ни за что не смогу от этого избавиться. Ты можешь сколько угодно вытирать об меня ноги, и если я привязан, если я по-настоящему люблю тебя, я прощу тебе каждое плохое слово.       Я заезжаю на парковку и с трудом, очень медленно оставляю позади машину. В ней мне было хоть сколько-нибудь спокойно. Было ощущение какого-никакого контроля. На улице, под прохладной моросью и мерзким туманом я этого лишаюсь. Я иду к зданию и равнодушно смотрю на людей в форме. Я спокоен. Мне нечего скрывать, но я дрожу. Знаю, что увижу тебя снова.       Приветствие, формальности, объяснения. Я прохожу в тёмный кабинет, сажусь на стул и стараюсь быть спокойным. Моего главного страха рядом пока не видно.       — Здравствуйте. Чон Чонгук?       Киваю. Так меня зовут, но ты обращался совсем иначе. Забирался на меня, обхватывал всеми конечностями и звал своим густым тёмным голосом «Чонгук-а», ждал вопросительного «м-м?» и потом говорит какую-нибудь глупость. Как я это обожал, но теперь почему-то отвечаю на вопросы о бомбе. Кто знал, что жизнь моя повернётся именно так?       — Расскажите, что конкретно произошло в подъезде.       Вздыхаю.       — Я пришёл, постучал в дверь. Тэхён, — опять же, как странно лежит на губах твоё имя, — начал открывать, и только тогда я заметил сумку. Она подпирала дверь, и я услышал тиканье. Сразу же заблокировал выход и вызвал полицию.       — Кем вы приходитесь Ким Тэхёну?       Громко сглатываю. Какой ужасный вопрос.       — Близкий знакомый.       Мужчина напротив что-то записывает в блокнот.       — Почему он попросил вас уйти?       — Мы поссорились недавно, — отвечаю бездумно. Я всё ещё жутко зависим.       Ещё один глубокий вздох. Мужчина смотрит на меня долго и тяжело, я этого взгляда совсем не понимаю.       — Но вы пришли к нему домой?       — Хотел поговорить.       Мгновение, и я вспыхиваю как спичка. Какого чёрта он лезет в нашу жизнь? В мою, поправляю себя. Этот бесконечный допрос всё никак не закругляется, а я уже выдохся.       Отбрасываю упрямство и не отказываюсь от стакана воды. Я так плохо выгляжу? Плевать. Наверно, в тот момент я понимаю, что ты смотришь за мной из-за прозрачного с одной стороны стекла.

***

      По прошествии разлуки это уже третья наша встреча, но мне кажется, с каждым разом становится только сложнее.       Я заканчиваю разговор со следователем и выхожу в коридор. Там темно и узко, лампы на потолке светят глухо и бледно, озаряя тенями лишь неровную штукатурку совсем рядом. Ты стоишь у стены, и я совсем не узнаю человека, которого вижу.       Безразмерная серая толстовка, какие ты обычно не особо любишь, отросшая завивка на тёмных волосах и вымывшаяся с кончиков краска, закрытая сжатая поза. Сложно понять, насколько изменились пропорции, но ты точно уменьшился, словно растаял на глазах. Худой, бледный и совсем прозрачный — вот ты какой. Стоишь на расстоянии в несколько метров и смотришь диким зверьком. Я с ужасом нахожу в этом взгляде такую несвойственную тебе агрессию. Ты всегда был другим. Нежным, ранимым и в хорошем смысле слабым. Я говорю о здоровой уязвимости, о естественном чувстве страха и нежелании терять всё хорошее. Сначала оно исчезло, полностью вытеснившись жутким равнодушием, теперь заменилось с трудом скрываемой агрессией. Я видел всякого тебя — плачущего и просящего защиты, пустого и отталкивающего безразличием, и вот теперь нападающего одним только взглядом. Я вспоминаю то ужасное солнечное утро, когда пришёл к не сомкнувшему глаз тебе и объявил об измене. Ты задрожал, замер, а потом просто ушёл и заперся на кухне. Я тогда счёл это равнодушием, совсем не предположив, что ты просто не нашёл в себе силы осознать моё предательство. Теперь всё было совсем иначе.       — Я сказал, что ты не причастен, но им всё равно нужно было убедиться, — бросаешь так, словно я злюсь на необходимость быть здесь и обвиняю тебя. Мне страшно от того, что так происходит. Я настолько плохой человек, или с тобой произошли ужаснейшие вещи? И то, и то очень пугает.       — Никаких проблем, — пожимаю плечами, пристально глядя тебе в лицо.       Моя ошибка — я всегда думаю, что знаю всё лучше всех. Вот и сейчас уверен — ты требуешь утешения. Это своего рода рефлекс. Тебе плохо — я обязан помочь. Где было это чувство, когда ты не самом деле во мне нуждался? Ужасный вопрос, и ответа на него у меня нет.       — Не надо! — ты предостерегаешь меня громким шёпотом, отступаешь назад и весь напрягаешься.       — Я хочу помочь… — абсурдно бросаю я.       — Достаточно помог! — язвишь, и это тоже неузнаваемо.       Мы стоим так пару минут. Ты едва не прижат к стене, сверкаешь глазами, как будто вот-вот набросишься, и я застыл, не знаю что и делать.       — Вы поедете вместе? — за спиной внезапно раздаётся чей-то голос, а я не успеваю даже сообразить, когда ты неожиданно меняешься, разыгрываешь абсолютную непринуждённость на лице.       — Да! Мой друг отвезёт меня.       — Хорошо, — кивает полицейский, а я очень настороженно и вопросительно смотрю на тебя.       — Идём, — зовёшь так же спокойно и тянешь меня за предплечье к выходу.       Я послушно иду.       — Что это значит? — первым делом спрашиваю, когда мы оказываемся в машине. Ей всего год, так что салон не несёт в себе воспоминаний о миллионах быстрых поцелуев и одной неловкой попытке заняться сексом. Но ты всё равно ужасно зажат. Находиться теперь наедине невыносимо странно.       — Ничего! — категорично отрезаешь. — Просто увези меня отсюда, я выйду за углом и дальше поеду сам.       — Я отвезу тебя домой.       — Я выпрыгну из машины на ходу.       Смотрю на тебя обескураженно, верю почему-то твоим словам и нажатием кнопки блокирую двери.       — Что происходит?       Тишина. «Не твоё дело», — перевожу на свой язык и всё же трогаюсь с места. Мы едем в этой наэлектризованной тишине минут двадцать, пока её не разрывает телефонный звонок. Ты весь напрягаешься, как будто думаешь, как поступить, и, рассудив, что из машины я тебя всё-таки не выпущу, берёшь трубку.       — Да. Да, я уехал. Субин. Я встретил его в участке, он предложил подвести. Мой бывший одногруппник, помнишь? — недолгая пауза. — Нет!.. Нет, то есть. Я хочу побыть один. Не надо приезжать. Да. Хорошо. Да. Доброй ночи.       Я останавливаюсь на светофоре и смотрю на тебя на этот раз очень требовательно. Какого чёрта происходит? Ты спокойно делаешь вид, что меня нет.       — Объясни, что случилось.       — Просто отвези меня домой, Чонгук, пожалуйста.       После этого я не говорю ни слова.       Мне тревожно, непонятно, страшно, но я не имею права показывать это, потому что тебе явно многим хуже. Представить сложно, что на самом деле с тобой сейчас происходит, а я способен предполагать лишь душевные страдания, совсем ничего не подозревая о самих событиях.       Около дома я открываю двери, и ты пулей вылетаешь из машины. Я медлю немного, но потом решаю пойти следом. Забота это или желание обелить себя, не знаю, просто повинуюсь этому и иду. Ты чувствуешь моё присутствие, но делаешь вид, что меня нет. Идём пешком, задыхаемся оба, но продолжаем. Каждый шаг сложнее предыдущего, и так всегда. Вся жизнь идёт на усложнение, а лестничный пролёт — лишь временный выход на плато.       Я замедляю шаг, когда ты открываешь дверь. По звону ключей понимаю, твои нервы на пределе. Ты открываешь дверь и оборачиваешься, чтобы резко её за собой захлопнуть. Я упираюсь ботинком, чтобы не дать тебе это сделать. Дыхание учащается, глаза наполняются слезами, ты кусаешь губы и вдруг яростно замахиваешься дверью ещё раз. Я ловлю её уже рукой.       — Тэхён, — зову предупреждающе и удивлённо. Не останови я тебя, и ты повредил бы мне ногу. Я возмущён? Нет. Скорее удивлён, что до сих пор пытаюсь пробиться к тебе.       — Делай что хочешь! — нервно бросаешь ты и быстро уходишь вглубь квартиры, стирая с щёк хлынувшие слёзы.