Lostboy

      Заявления о том, что жизнь можно взять и резко развернуть на сто восемьдесят градусов — полная чушь. Можно обмануть себя не надолго, воодушевиться сделанным рывком, а потом разбиться насмерть об реальность. Возвращаешься туда и всё мгновенно откатывает. Вот и не было никаких преобразований, только слаженный самообман и всё тянущаяся пропасть из сожалений, страхов и боли. Можно совершать серьёзные поступки и, может быть, даже получится что-то изменить, но вот незадача — при возвращении обратно любой прогресс обнуляется.       Я не хочу этого говорить, но я действительно считал наше расставание прогрессом. В какой-то момент мне начало казаться, что отношения у нас созависимые. Это не имело никакого значения, пока мне хватало твоей любви, потом стало плохо, но уйти я всё равно не мог — страх одиночества, привязанность, трепет первой любви. Поэтому, да, расставание действительно было шагом правильным. Вот только, что значит это «правильно» и «неправильно», и кому оно по большому счёту нужно, если я так и остался несчастным?       То самое обнуление произошло, когда я прошёл следом за тобой на кухню. В первый раз наше семейное гнёздышко не растревожило моё сердце сильно — всё перебила заложенная под дверью бомба. Но теперь всё было совсем иначе. Я медленно шёл по короткому тёмному коридору, замер в дверном проёме, точно чужой, глядя с иррациональным удивлением на тебя, такого правильного и органичного. Невозможно поверить, но теперь это действительно твой дом. Только твой и ничей больше. А я смотрю на тебя и не понимаю, неужели это было в действительности. Твои губы, твоя шея, плечи, руки — это лишь то, что я вижу. Остальное скрывает одежда, но я видел когда-то и это. Я видел всего тебя целиком и я хочу это снова. Хочу полностью и без конца. Вбирать тебя целиком, прижимать к себе так, чтобы точно чувствовать — ты мой. Мотаю головой, прогоняя эти мысли. Ничего не могу с собой поделать. Теперь уже они никуда не уйдут. Я полностью отбросил всё то, что внушал себе эти два года. Теперь я снова трус, изменщик, слабак. Я всегда им был, просто ещё и лгал себе.       Ты нервно мечешься по кухне, набираешь себе стакан воды, поправляешь полотенце, убираешь пакет фруктов в холодильник. Тебе некомфортно под моим взглядом, а мне за это стыдно, но я не отвернусь.       — Долго будешь стоять здесь? — несдержанно бросаешь, громко ставя на стол пустую кружку.       Остатки воды разлетаются в стороны каплями, звон ещё недолго рассекает тишину. Моя кружка. Я глупо пялюсь на неё и зачем-то вспоминаю, как сидел на кухне с ноутбуком и дописывал ночью реферат, а ты пришёл, взъерошенный и сонный, сначала долго и строго смотрел, а потом забрал у меня из рук эту самую кружку. Ты уселся мне на колени и залпом выпил мой кофе. Крепкий американо, который ты терпеть не можешь. Кривился, едва не фыркал от горечи, так старался, что по подбородку побежала тёмная кофейная дорожка. Допил наконец и невозмутимо убрал кружку, а я не выдержал и рассмеялся, а потом стёр эту дорожку с твоего подбородка языком.       — И как мне тебя после такого укладывать спать? — ворчал я, щекоча твои бока и ещё сильнее возбуждая.       — Нет, а кто виноват?!       Уснули мы той ночью в районе четырёх утра — успели объездить друг друга по два раза, после чего ты сам же уселся доделывать мой реферат.       Вот оно, самое страшное — быть здесь и находить воспоминания в каждом предмете.       — Мы можем поговорить? — выдавливаю из себя наконец, когда молчание моё уже становится глупым.       — Нет, — грубо обрываешь, — нам не о чём разговаривать.       — Пожалуйста.       — Проваливай.       — Но ты позволил мне войти, — упрямо напоминаю, совсем уж смелею — шагаю к тебе.       — Ты силой дверь удержал! — ты вдруг бросаешься навстречу тоже, и мне жутко. Что же произошло с тобой? Что так сильно тебя исказило? Раньше ты не выдерживал повышенных тонов и вообще любой ссоры. У тебя наворачивались слёзы от малейшего давления и ты никогда не кричал — сразу же пытался решить всё мирно. А теперь…       — Убирайся, понял меня?!       Теперь вдруг набрасываешься на меня и толкаешь. Я отступаю, ошалело глядя на разгневанного тебя. Глаза сверкают в темноте, точно у дикой кошки.       — Пожалуйста, послушай…       — Нет! — крик. Я и голос твой никогда не слышал таким. — Я сказал, уходи! Не хочу тебя видеть, Чонгук, слышишь меня?!       Я пытаюсь поймать твои руки, но ты снова бьёшь. Звонко хлопаешь по моей коже и смотришь злобно, едва не шипишь. Тебе не нужно озвучивать, чтобы я услышал. «Ты обидел меня, Чонгук». «Ты предал». «Ты сломал меня окончательно».       Я знаю. Я всё это знаю, милый.       Я натыкаюсь поясницей на столешницу, всё ещё тяну руки к тебе, вздрагивая от истеричных ударов вслепую. Ты царапаешь кожу, бьёшь, толкаешь. Ты не способен лишить сознания кулаком, но сколько силы и агрессии в каждом твоём дёрганом движении. Это страшно, просто страшно. Наверно, то же испытывают родители, видевшие в своём ребёнке сущего ангела, а потом смотрящие на него вдруг через тюремную решётку. Наверно, это ощущение не так уж уникально, но оно всё ещё поразительно ново для меня. Надо же, столько твоих крайностей успел увидеть и испробовать, но даже теперь вижу нечто такое, что полностью озадачивает. То, что скрывалось за нездоровой отстранённость, вдруг вспыхивает. Тебя прорывает.       — Это всё ты! — кричишь, краснея от гнева, всё прижимаешь меня к столешнице, выплёскиваешь всё то, что никому не мог сказать. — Ты! Это из-за тебя! Я ненавижу тебя, Чонгук! — амплитуда ударов падает, твои руки всё дольше задерживаются на моих плечах и груди, пока окончательно не оседают на мне. — Ненавижу! Я тебя…       Кажется, всё ещё любишь.       Поцелуй оглушает меня окончательно. Ты сминаешь мои губы отчаянно и незнакомо, грубо, остервенело. Руками комкаешь мою толстовку, тянешь к себе ближе, так, чтобы между телами не оставалось никакого просвета.       Я слепну от горечи этого поцелуя. Мерзко от самого себя, от всего происходящего тошно, а от слёз твоих просто сердце разрывается. Ярость быстро доходит до предельной точки, а потом так же быстро тухнет. Ты задыхаешься прямо в поцелуе и навзрыд неудержимо плачешь, впиваясь пальцами мне в шею. Я обязан это остановить, но я обнимаю. Вся жизнь несётся перед глазами, никак не останавливается, а я держусь за тебя и утопаю тоже.       Ты размыкаешь наши губы, но не всё остальное. Прижимаешься лбом к моему лбу и ошалело смотришь прямо в глаза. Я не могу сфокусироваться, но боль твою ощущаю сполна. Ты страшно скулишь, но меня так и не отпускаешь. Жду нового удара, но ты опять целуешь. Как будто убеждаешься, что это было необходимо. И тогда не выдерживаю уже я.       Я толкаю назад, всё ещё не размыкая поцелуй. Ты словно пытаешься сопротивляться, но в то же время никак не можешь оторваться от меня.       На кухне по-прежнему темно. Ты сидишь на диване, я стою напротив, опираюсь коленом и нагибаюсь. Держу твоё лицо в ладонях и целую. С улицы раздаётся нескладный напев «I don't wanna be your friend, I wanna…». Остаток известной фразы тонет в женском смехе, а я улыбаюсь тебе, знаю, что ты любишь эту песню.       — I wanna kiss your legs, — заканчиваю строчку, абсолютно пьяный от возбуждения, влечения и осознания того, насколько сильно скучал по тебе.       Ты смотришь испытующе ровно секунду, а потом бросаешь с вызовом:       — Ну так целуй.       И я опускаюсь перед тобой на колени. Не разрываю зрительный контакт, пока сижу между разведённых ног. Отталкиваю от себя накопившееся безумие и медленно стягиваю брюки. Меня едва не выворачивает наизнанку. Мы расстались полтора года назад, но столько эмоций по отношению ко мне ты не транслировал многим дольше. В твоих глазах вместе с желанием и обида, но сейчас мне всё равно. Я упиваюсь твоим участием.       Отбрасываю брюки и сразу же целую колено, оглаживаю холодную кожу, веду языком. Под ладонями ощущаются волосы — мне всё равно, но не могу не заметить, что раньше ты даже под одеждой сохранял идеально гладкую кожу. Нравилось тебе или для меня старался, не говорил, но теперь я чувствую, что тебе больше не хочется быть идеальным и желанным. И снова я виноват.       Я упоённо целую твои бёдра, а тебе хватает этого, чтобы до предела возбудиться. Ты откидываешь голову назад, стонешь, но стоит мне слегка замедлиться, снова меняешься. Едва просохшие щёки снова покрывают слёзы, ты грубо держишь меня за волосы и заставляешь поднять взгляд.       — Тэхён…       — Чонгук.       Требовательно тянешь меня на себя и ложишься на спину. Твои руки под моей толстовкой. Ладони крепко держатся за плечи. Мы не находим силы снять одежду, но в этом нет и необходимости. Только грубое трение через ткань, прижатые одно к другому тела и вздохи-стоны друг другу в шею.       — Чонгук, — захлёбываясь слезами, это всё, что можешь сказать сейчас ты.       — Тэхён, — звучит честнее и пронзительнее бестолковых «я рядом» и «прости меня».       Я снова чувствую это — мы одно целое. Теряю возможность видеть, слышать, хоть что-нибудь понимать. Есть только ты и это щемящее душу чувство — мы всё ещё можем так.