Lostboy

      Я просыпаюсь медленно. Долго не могу выйти из сна, сюжета которого совсем не понимаю. Приглушённые краски, цветные разводы, звук тихий, словно я тону. Я ворочаюсь, неосознанно за что-то цепляюсь, а когда наконец просыпаюсь, долго боюсь открывать глаза. Как будто увидеть тебя — значит рассеять эту прекрасную иллюзию. Я стискиваю тебя чуть крепче, хочу поцеловать в макушку. За последние два года это едва ли не самое приятное пробуждение. Ты у меня под боком, твоё дыхание у меня на шее, тяжесть твоего тела на мне. Тепло и очень приятно, и мыслей совсем никаких нет. Поэтому и боюсь просыпаться.       Ты меня опережаешь. Наверно, очнулся от моего копошения, но ни секунды не медлил — сразу же вскочил. Я медленно выдыхаю и наконец открываю глаза.       — Доброе утро.       — Уходи.       Приподнимаюсь на локтях и смотрю на твои торопливые движения. Ты как и вчера мечешься по кухне, совсем не обращаешь на меня внимания.       — Тэхён?       — Тебе пора.       Категорично. Магия вчерашней ночи мгновенно тает. Я сажусь на нашем узком диване, с нажимом тру лицо. Нужно сказать что-то, попытаться объясниться, но в голову ничего кроме правды не приходит.       — Не хочу уходить.       Ты наконец обращаешь на меня внимание. Оторопело смотришь, а я выгляжу, наверное, как надувшийся ребёнок. Раньше тебя такое умиляло, но теперь только раздражает. Теперь твоя очередь подбирать слова, но ты отказываешься. Просто качаешь головой и отворачиваешься. Вот и отголоски того состояния — ты не восприимчив к провокациям, холоден, а теперь к тому же груб. Мне этого хватает, чтобы сдаться и встать.       Ты обнимаешь себя за плечи, стоишь в углу и краем глаза смотришь, как я ухожу. Я останавливаюсь лишь ненадолго, вдруг решаю, что обязан кое-что сделать. Отрываю листок от блока для заметок и быстро пишу карандашом.       — Что ты делаешь? — звучит настороженный вопрос, но я уже закончил. Подхожу и вручаю тебе листок.       — Мой адрес. Возьми, и обещай, что придёшь, если что-то случится.       В тот момент я снова строю воздушные замки, воображаю себе, что всё ещё можно исправить.       — Ты о чём вообще?!       Ты вспыхиваешь мгновенно. Снова бьёшь меня по руке. Листок кружится в воздухе и падает на тёмную плитку. Ярость в твоих глазах даже сильнее, чем вчера. Мы движимся по нарастающей?       — Это единственное, что я могу сейчас сделать…       — Ты ничего не понял?! — раздаётся крик. — Или смеёшься надо мной? — толкаешь меня в грудь. — Всё давно кончено, Чонгук, и только ты в этом виноват! — толкаешь меня в коридор, а я ничего не могу сделать кроме как поддаться. Хочется возразить, пуститься в оправдания, но я держу себя. Не заслужил. — Закончи то, что начал полтора года назад и уйди наконец из моей жизни навсегда!       Самое страшное в ссорах с любимыми — они слишком много знают и умеют ранить особенно изощрённо. Что интересно — ты никогда таким не был, и даже сейчас не имеешь цели уколоть. Ты просто защищаешься и говоришь то, что видишь и чувствуешь. А видишь ты только моё необъяснимое предательство.       Я примирительно киваю и наконец ухожу сам. Краем глаза замечаю, что листок ты поднимаешь, но сразу же комкаешь и выбрасываешь. Хочу надеяться, ты запомнил адрес.

***

      Бывают моменты, когда всё категорически бесит. Каждая часть жизни проседает, а тебе совсем не хватает сил всё это собрать.       Я иду от твоего дома ранним прохладным утром и ненавижу всё вокруг. Мерзкий ветер, грязную воду, капающую с крыш, лужи, торопливых прохожих и настойчивые звуки уведомлений. Замедляю шаг, чтобы слегка успокоить дыхание, и достаю телефон, чтобы прийти в ещё большее бешенство. В сообщениях мама подчёркнуто радостно спрашивает, проснулся ли я, а потом запоздало желает доброго утра и просит набрать, как встану. Я громко вздыхаю и зачем-то не игнорирую её.       — Привет, — стараюсь говорить ровно, но звучу, конечно, очень сухо.       — Привет, дорогой! — отвечает она. — Как дела? Ты давно не звонил. Долго спишь сегодня.       Так она и не верит, что с переездом в другой город я и правда решил взяться за себя и вот уже пять лет встаю в шесть и занимаюсь. О том, что мы с тобой расстались, она не знает уже по моей воле.       — Всё хорошо, ты как?       — Отлично! Слушай, Чонгук-а, у меня кое-что для тебя есть, — воодушевлённо начинает она. — Ты очень давно никуда не ездил развеяться, а твоего Тэхёна я вообще целую вечность не видела! Что думаешь насчёт поездки на море? Вам двоим полезно отдохнуть где-нибудь…       Я до скрипа сжимаю зубы и плотно закрываю глаза. Именно сейчас, в момент, когда чувство разбитости и пустоты меня абсолютно выдавливает, я вспоминаю лето четырёхлетней давности и нас с тобой, по той же маминой инициативе поехавших в отпуск.

***

      Настроение тогда тоже безбожно скакало, а я вообще не славился умением справляться со стрессом. Мы полетели в Таиланд и, что удивительно, умудрились угодить в самый недружелюбный отель. Всеми организационными вопросами занималась мама, потому что поездка эта в целом была её подарком на три года наших отношений. Наверно, поэтому номер позиционировался именно как для влюблённых, вот только на стойку регистрации пришли два парня, которые к тому же на всякий случай представились друзьями. Оформляться пошёл я, но при первом же агрессивном взгляде мужчины вскипел и разозлился скорее от беспомощности. Тут вспомнилось и как мне сложно решать проблемы, и как тяжело демонстрировать свою ориентацию, и с каким трудом я вообще справляюсь со стрессом. Ещё напомню, я пессимист, так что стоя там перед кричащим на меня администратором, я уже думал, как за бешеные деньги куплю билеты домой, как ты расстроишься из-за испорченного отдыха, как мама будет винить себя и так далее по списку. Так бы оно и случилось, если бы мой принц на белом коне не взял все разборки на себя.       — Давай, ты отойдёшь и успокоишься, а я всё решу, ладно? — миролюбиво предложил ты, мягко погладив меня по плечу.       Я хотел язвительно бросить, что вряд ли ты с таким дерьмом разберёшься, но всё же послушался и уже через десять минут шёл в свой номер. Ты каким-то чудом сослался на трудности перевода и ошибку в брони и выбил нам отдельные номера, заверив недоверчивого мужчину, что мы и правда друзья и спать друг с другом не собираемся, потому что это отвратительно, возмутительно и так далее. Я всё ещё хмурился, когда шёл за тобой в один из номеров и расслабился только когда ты выдал:       — Ну прекрати злиться, мы же отдыхать приехали. Хочешь, я тебе отсосу и всё пройдёт?       После этого мы смеялись минут десять, а потом улеглись на огромную постель целоваться. Этот номер всё-таки был подготовлен для парочки, так что мы сразу же открыли бутылку ледяного шампанского. Пробка громко выстрелила, а белая пена полилась прямо на твои брюки. Против того, чтобы снять их, никто не возражал. До вечера мы из номера так и не вышли, не воспользовавшись даже маленьким личным бассейном. Солнце за панорамным окном неожиданно село, а мы лежали на кровати, ели клубнику и пьяно болтали обо всём на свете, пока меня внезапно не осенило:       — Мы должны пойти на пляж!       — Точно! — ты тут же вскочил. — Чёрт, я так переволновался, что забыл о море.       Всё в этой поездке было для тебя впервые, помнишь? Первый полёт на самолёте, первая поездка за границу, впервые увиденное море. Ты не был даже на Чеджу, а я не понимал этого и всю дорогу воодушевлённо рассказывал, что в три года, когда родители впервые отвезли меня к океану, я сразу с дороги потащил их усталых купаться. Я заткнулся наконец, когда мы вышли на пляж.       Прохладный песок мягко расплывался под босыми ногами. Кругом ни души, только порывы непривычно тёплого ветра терзают волны. Вода тёмная и бескрайняя. Ты во все глаза смотришь на беспокойное пространство и как зачарованный идёшь на шум волн. Я улыбаюсь и шагаю следом.       Когда вода подбегает к нам, бросается к ногам, ты по-детски взвизгиваешь, смотришь на меня так радостно, что я едва не плачу.       — Вода такая тёплая! — повторяешь ты, крутясь вокруг меня и громко смеясь. Я не могу не подхватить это, смеюсь тоже и тяну к тебе руки. Мы плещемся в воде, обнимаемся и чувствуем себя такими счастливыми, ты ощущаешь это? Я окунаюсь туда снова и снова, стоит появиться мимолётному воспоминанию. В ушах стоит шум волн, солёная вода холодит кожу, тёплый воздух приятно обнимает, и мы с тобой одни на этом пляже, пьяные и безумно счастливые. Всё остальное меркнет, когда я возвращаюсь туда.

***

      Я как будто предчувствую, нечто странное обязано сегодня произойти. Провожу целый день дома, невнятно отпрашиваюсь с работы, но не могу даже рассказать, чем именно занимался. Слонялся по квартире, что-то поел, очень долго стоял под душем и смотрел телевизор. Сил не нашлось даже на тренировку, только к вечеру встал с дивана и переехал за стол к ноутбуку. Смотрел документалку об очередном серийнике, не помню даже имени. Знаешь, что самое странное — в этот раз я даже мысленно не смог поставить точку. Даже не попытался внушить себе, что всё кончено, просто отбросил произошедшее, хотя раньше ни за что не смог бы существовать без внятного вывода. Раньше обязательно решил бы хотя бы на несколько часов — мы расстались навсегда или я выбираю сохранять надежду. В этот раз просто малодушно забил.       Громкий стук в дверь — не лучшее, что можно услышать, когда сидишь один в темноте и смотришь, как профайлер в мрачной студии размышляет, мог ли подозреваемый расчленить человека. Я подпрыгнул на стуле и выругался в голос, когда в дверь кто-то резко застучал. Первая мысль — ещё одно нелепое предупреждение. Не успел я заменить измятую дверь, как на неё снова совершили покушение, но вот что странно — через гум крови в ушах, тихий бубнёж ноутбука и толщу стен я услышал до боли знакомый голос. Отрывистый плач, едва ли не крик. Ошибиться при всех этих условиях можно было запросто, но я почему-то сразу же решил, что это ты.       Вскочил из-за стола, опрокинул стул и не остановил видео, сразу же помчался в коридор и, не посмотрев в глазок, распахнул дверь. К счастью на пороге стоял ты, а на какой-нибудь жуткий бандит, но я не успел о таком и подумать — одного взгляда на тебя хватило, чтобы забыть обо всём на свете.       У тебя разбита губа, скула покраснела и припухла, из ранки на лбу бежит кровь. Кожа покрыта пылью, на предплечье след от подошвы, правая рука сильно дрожит. Ты плачешь.       — Чонгук…       Наверно, за прошедшие сутки у меня разовьётся нервный тик на звучание собственного имени. Я замираю как вкопанный и не сразу понимаю, что ты хочешь как можно скорее оказаться в квартире — хоть сколько-нибудь в безопасности.       — Чонгук, пожалуйста…       Ты, наверно, хочешь сказать, что тебе нужна помощь, и до меня наконец доходит.       — Боже, проходи быстрее! — растерянно шепчу я, и ты пулей влетаешь в квартиру.       Дальше ты становишься таким стремительным и неуловимым, что я не успеваю даже подумать о том, как рад тебя видеть. И особенно рад быть тебе нужным.       Ты сам закрываешь дверь на все замки и неуклюже, сторонясь выхода, снимаешь куртку и ботинки. Одежда грязная, ты весь побитый и ужасно напуганный, а я в ступоре, просто молча смотрю. Ты нервно мечешься по прихожей, обнимаешь себя за плечи, затравленно косясь на дверь, и уходишь в гостиную. Я за тобой.       — Что случилось? — глупо спрашиваю, оседая на край дивана. Ты останавливаешься наконец, смотришь на меня как-то обречённо, а глаза наполняются слезами. Секунда, и ты уже громко всхлипываешь, задыхаясь от плача.       Я медлю совсем немного, рассчитываю, важно ли сейчас твоё личное пространство, или утешение многим важнее. Ты беспомощно вздрагиваешь, поднимаешь и опускаешь руки, как столкнувшийся с чем-то уму не постижимым ребёнок, и я наконец срываюсь с места и обнимаю.       — Ну-ну, что такое? — обеспокоенно шепчу я, когда ты позволяешь обхватить тебя и прижать к себе. И сам цепляешься за меня, а это, я никак не могу отрицать, очень приятно.       — Чонгук, мне так страшно, — сквозь истеричные всхлипы едва удаётся различить слова.       — Расскажи мне, — прошу, включая всё своё обаяние и умение успокаивать. Когда-то я занимался этим постоянно. Пока ты не перестал искать во мне это самое успокоение.       — Эти люди… они… — бессвязно бормочешь ты, вздрагивая и заикаясь. — Они подкараулили меня около дома. Они… они…       — Я вижу, милый, вижу, — глажу по спине, не сдерживаюсь и целую в макушку. — За что они так с тобой? — слабо понимаю, что за «они».       — Мне так страшно, господи, так страшно!..       Большего от тебя получить никак не удаётся.       — Эй, послушай меня, — с трудом ловлю твоё раскрасневшееся лицо, собираю слёзы пальцами. — Я рядом, — обещаю, отбрасывая всё то, что уничтожало меня в прошлом. — Я с тобой не смотря ни на что, — забываю, как сильно тяготило это «рядом» и «не смотря ни на что». — Я рядом, милый, я с тобой.       Это конец. Тот самый откат к истоку. Ты смотришь на меня своими огромными отчаянными глазами, в которых через секунду мелькает надежда. Я потерян, я ушёл навсегда.       Мы идём вместе в ванную, где ты трясущимися руками умываешься, затем я отправляю тебя в спальню, а сам иду за стаканом воды, ватными дисками и хлоргексидином.       Ты сидишь на моей кровати маленьким сжавшимся комочком, дышишь уже ровнее, но всё ещё растираешь ладонями раскрасневшееся лицо.       — Они преследуют меня, — выдавливаешь из себя, пока я смачиваю спонж антисептиком. — Они… они никак от меня не отстанут. Опасные люди. Они готовы на всё. А Данхён… отец… он на самом деле совсем не хотел меня находить, поэтому я… я не знаю, что делать, куда идти и…       — Тэхён, — зову тебя, чтобы хоть как-то привести в чувства, и присаживаюсь рядом. В комнате темно, но я тебя вижу. Глаза у тебя очень ярко блестят. — Сегодня нужно понять, что ты в безопасности, и выспаться. Завтра ты объяснишь мне всё и мы попробуем разобраться вместе. А пока твои раны.       — Я могу сам, — уже спокойнее говоришь ты, забирая у меня их рук вату.       — Мне не сложно…       — Мы не в мелодраме, — напоминаешь мне зачем-то и, о чудо, даришь улыбку. Замученную и блёклую, но улыбку всё же.       Я киваю и включаю торшер. Молча и придирчиво смотрю, как ты промываешь ранки. На вид ничего серьёзного, но не волноваться невозможно. Это ведь ты.       — Началось всё с того, что я не сильно понравился Данхёну, помнишь? — тихо рассказываешь ты. — Или дело просто в том, что ему расхотелось подбирать с улицы незнакомого мальчика и делать его своим наследником.       — Ты на что-то претендовал? — скептично спрашиваю, доставая тебе свою футболку и шорты для сна. В одежде ты спать никогда не любил и сейчас тоже отказываешься. Забываешь о том, что мы расстались, или просто забиваешь на этот факт.       — Конечно, нет, — уже более живо отвечаешь, спокойно снимая грязную одежду, — но он всё равно мне ужасно не доверяет.       Я тоже машинально раздеваюсь и всё в том же трансе расстилаю постель.       — С другой стороны эти люди, которые пытаются от меня избавиться, — ты забираешься под одеяло, а я холодею от волнения, но ложусь рядом. — Отец разорил их в прошлом, и они похитили меня, чтобы получить выкуп, помнишь? Но этот урод не хотел признавать свой поступок. Ни тогда, ни сейчас.       Мы лежим друг напротив друга, в темноте ищем хорошо знакомые глаза.       — Они думают, через меня смогут шантажировать его, но дело в том, что ему плевать, — уже тише заканчиваешь ты.       Не нужно пояснять, что ты боишься и не знаешь, что делать. Что ты потерян и страшно одинок. Что тебе не к кому обратиться и некуда пойти. Это всё звучит в твоём голосе и читается в едва различимым взгляде. Я вижу всё это, и сердце так знакомо сжимается.       — Чонгук… — снова это слово, в котором так много. Ты так же пронзительно смотришь мне в глаза. Тяжело и страшно. — Прости меня.       Я не знаю, за что, но послушно киваю. Я не знаю, что происходит, но крепко сжимаю твою руку, когда ты берёшь мою. Я не знаю больше, кто я такой и кем я был, когда закрываю глаза и засыпаю под звук твоего дыхания. Я не знаю.