Lostboy

      Тишина растворяет без остатка. Я слышу дуновение ветра, каждый неровный вздох, стук крови в ушах. Наволочка оглушительно громко трётся о подушку. Я лежу совсем рядом и боюсь пошевелиться.       Глаза уже давно привыкли к темноте — я не могу уснуть часа три. Ты тоже долго ворочаешься, но наконец затихаешь. Это для меня дороже всего на свете — твоя тишина. Моменты, когда ты лёгкий и беззаботный, такой невесомый, словно можешь взлететь. Наверно, я точно такой же в эту секунду. Не существует ни единой преграды, нет проблем и трудностей. Только ты и эта тишина. Я закрываю глаза и медленно вдыхаю прохладный воздух. Спокойствие бежит под кожей, и я слежу за ним, чтобы уйти в полное затмение.       Ты так безмятежен, милый, когда такое случалось наяву? Боюсь, ты уже забыл само это чувство, но оно всё ещё рядом со мной. Меня пробирает до костей сила моего чувства к тебе. Того самого, которое кричит — ты раз и навсегда, а кроме тебя не существует ничего больше. Я отбрасываю малейшее противоречие и забываю каждое сложное воспоминание. Картинки перед глазами сплошь и рядом приятные. Мне больно, но я продолжаю лгать. Тяну к тебе руку, захлёбываясь слезами, медленно очерчиваю пальцем твоё лицо. Кожа такая нежная. Я обвожу мочку уха, путаюсь в волосах, а потом задумчиво касаюсь пальцами лба. Раскалённый. Тебя бьёт жар, и я, осознавая это, теперь уже забываю каждое своё возвышенное чувство. Тебе плохо и моё сердце разрывается. Зачем я погружаюсь обратно снова?

***

      Ты всегда очень любил тепло, а я, по твоим словам, был слишком горячим. Это шутки, но мне действительно было всё время жарко, так что находиться с тобой в одной квартире нужно было ещё поучиться. Стоило тебе уйти из комнаты — я сразу открывал окна и наполнял пространство свежим воздухом. В тот раз это был колючий морозный ветер. Мы поругались тогда по глупости, а я из принципа распахнул окна настежь, когда ты демонстративно молча ушёл в душ. Не помню, из-за чего ругались, но окна я открывал точно из вредности. В ту ночь ты ушёл спать в гостиную, а меня так сильно продуло, что наутро я не мог встать.       Всё вокруг плыло, зрение сильно подводило, ломило колени, а мне при этом было невыносимо холодно. Ты пришёл тогда утром, всё ещё недовольный, но только собрался высказаться, как увидел меня и сразу же забеспокоился.       — Я говорил, что нельзя открывать так сильно окна в декабре! — ругался ты, доставая из аптечки жаропонижающее, а из шкафа тёплое одеяло.       Высокая температура тогда так сильно затуманила мне мозг, что я почему-то очень на твой тон разозлился. Молчал целый день, никак не реагировал на тебя и упрямо отказывался двигаться, после чего ты насильно поднимал меня и переодевал, избавляя от пропитанной потом одежды. Я пролежал так полдня, мучаясь от бессилия и очень высокой температуры. К вечеру твой тон смягчился, ты стал усаживаться рядом и обнимать меня, а потом и вовсе заснул под боком, бормоча что-то о том, что я горячий как печка. Я всё ещё упрямо дулся, не находя в себе сил анализировать или хотя бы понимать происходящее.       На второй день молчания ты заявил:       — Знаешь что, Чон Чонгук? Надоело мне с тобой нянчиться. Надулся непонятно на что и ещё лечиться не хочет! Так не хочешь меня видеть — я уйду!       Помню, что застонал что-то несуразно и из всех оставшихся сил дёрнул тебя за руку. Перед глазами потемнело, тело заболело и ослабло, но ты лежал подо мной и удивлённо смотрел на меня. Это было странно, и я не до конца могу вспомнить, что происходило и о чём я вообще думал, но я поцеловал тебя вдруг, отчаянно как-то, едва не промазав мимо губ, и вдруг начал раздевать. Это было безумием, но ты отвечал мне. Помню поцелуи и комнату, что безудержно кружилась вокруг нас. Я трогал тебя остервенело, но мысль о том, что ты можешь уйти, так больно билась в моём воспалённом сознании, что я не способен был её обуздать. Вот только сил хватило на эти короткие рывки. Не знаю, скольки длились эти странные попытки заняться сексом с температурой тридцать девять, но как ты рассказывал потом, через пять минут я завалился на тебя всем своим телом и уснул на следующие тринадцать часов. Случай тот мы вспоминали с улыбками, но то чувство я запомнил слишком хорошо — отчаяние от внезапного осознания одиночества и попытки не позволить тебе уйти любой ценой.

***

      Я встаю в три часа ночи, на улице так же темно. Мягко бужу тебя, тормоша за плечо, прошу выпить лекарство и одеться. Ты вяло сопротивляешься, но слушаешься. Затем жду некоторое время. Просто сижу в темноте и смотрю то на тебя, то на тёмное небо — оба бескрайние. Потом поднимаю тебя, мягко нашёптывая что-то, снимаю влажную футболку и на секунду замираю, припоминая это действие в другой ситуации, другом времени и, кажется, принципиально другом пространстве. Хочется поцеловать. Твоя спина перед глазами, плечи, руки, шея.       — Чонгук, — звучит откуда-то издалека, из мира, который я отчаянно пытаюсь покинуть, — мне холодно.       Быстро накидываю на тебя чистую одежду и укладываю обратно. Это повторяется дважды, а на второй раз ты хоть немного приходишь в себя, или наоборот совсем ничего не соображаешь. Позволяешь надеть на себя очередную мою футболку, а потом вдруг падаешь назад в мои объятия. Я млею, но тебя послушно обнимаю.       — Давай спать, — тихо просишь, и кто я, чтобы отказываться.       — Давай.       Укладываюсь позади тебя и медленно, совсем не веря в своё счастье, обнимаю. Ладонь ложится тебе на грудь — хочется держать как можно больший участок тела. Наши ноги соприкасаются, спиной ты вжимается в мою грудь, и я дышу тебе в шею. Наконец засыпаю долгим безмятежным сном.

***

      — Ты спал вообще?       Ты выглядишь слишком свежо для человека, который пережил избиение и высокую температуру. Мягкий, отдохнувший, будто светишься в лучах солнца, волосы взъерошенные, только ссадины на лице и синяк.       — Немного, — с улыбкой отвечаю. Почти правда.       Ты садишься, с интересом смотришь на мою футболку на тебе.       — У тебя поднялась температура ночью, — быстро поясняю, встаю сам и впервые за долгое время ощущаю при этом головокружение.       — Ну… — сконфуженно тянешь ты, — ладно? Сейчас чувствую себя прекрасно, — немного медлишь. — Спасибо.       — Да не за что, милый, — бездумно бросаю и ухожу на кухню. Готовлю завтрак на двоих, пока ты ещё несколько минут сидишь в ступоре.       В такие моменты я напоминаю себе маньяка. Ничего плохого не происходит, но кажется, мы выглядим точно как в тех жутких сериалах. Избитый парень с несчастным лицом и угрюмый я, молча готовящий тебе завтрак, переодевающий тебя, всячески опекающий. Всё бы ничего, вот только я уверен, что опека эта тебе необходима, поддержка моя тоже, а омлет с помидорами — твоё любимое блюдо.       — Спасибо, Чонгук, — натянуто улыбаешься ты, нехотя принимаясь за завтрак. Я воздерживаюсь от абсолютно неуместных нежностей. Кто я такой?       — Что планируешь делать? — от заветного «планируем» я воздерживаюсь тоже.       Ты устало роняешь голову и недолго молчишь. Это сложно, но пока я не осознаю, что мы возвращаемся к прошлому. Пока мне кажется, ты во мне нуждаешься.       — Я не знаю. Я запутался, — признаёшься честно и, вот чудо, пытаешься не молчать, а пояснять всё. — С этими непонятными бандитами разговаривать просто невозможно. Полиция мне никак не помогает.       — Нужно идти к отцу.       — Он тоже меня не слушает, — безнадёжно качаешь головой. — Я пытался, объяснял ему, что ни на что не претендую, но он, видимо, не верит, что мне важна только безопасность. Я просто хочу вернуться к прежней жизни.       Сердце ёкает. Я тоже есть в твоём понимании прежней жизни?       — Мы пойдём к нему вместе, — быстро заявляю, не думая и не разбираясь. Важно только, что ты хочешь всё вернуть.       — Не думаю, что из этого что-то выйдет, — пожимаешь плечами, но словно из формальности. Ты хочешь, чтобы я помог тебе.       — Мы попробуем, — заверяю тебя и напоследок жизнеутверждающе улыбаюсь. Мы попробуем всё вернуть.

***

      Мы выходим из дома в одиннадцать. До этого ты принимаешь душ, одеваешься и пробуешь скрыть побои с лица. Одежду пришлось надеть мою, теперь она тебе большевата, но это неважно — момент всё равно особенный.       — Волнуешься? — спрашиваю уже в машине.       — Это не то слово, — выглядишь безразлично. — Я волновался в первый раз.       Помню.       Ты читаешь это в моём печальном взгляде.       — Теперь нет завышенных ожиданий, так что уже плевать. Просто неприятно. Я молча киваю и вспоминаю тот день.

***

      — Волнуешься? — я спросил тогда точно так же.       — Само собой! — воскликнул ты, и звучало это радостно, воодушевлённо.       Мы ехали к человеку с картинки, который пригласил тебя вежливым, но не особо трогательным письмом. Впрочем, растрогаться тебе это никак не помешало. Конечно, это ведь твой отец.       К огромным коттеджам в дорогих районах ты к тому времени уже привык — мы ещё несколько раз посещали мероприятия по инициативе моих родителей. Вот только неловкости избежать было невозможно — тогда ты приходил в чужой дом, а теперь должен был принять тот факт, что у тебя есть и свой собственный.       На пороге нас встретил кто-то вроде дворецкого, он же проводил в кабинет. Весь твой энтузиазм к тому времени полностью сошёл на нет. Ты взволнованно сжался и притих, а я из-за этого приобрёл лёгкую враждебность — как будто рефлекс проснулся, что тебя необходимо оберегать.       В огромном доме совсем пусто, неживо как-то. Ты ещё из новостей знал, что твоя мать ушла от мужа, переехала и сменила имя, не выдержав шумихи. Её вычеркнуть из мыслей было несложно — она сама ушла, а вот отец, всё это время искавший тебя — это совсем другое дело.       Я в послений раз коснулся твоей спины незаметно и слегка отстал, чтобы в кабинет ты вошёл первым.       Чего мы ждали там, я не знаю. Наверно, слёз и объятий, слов любви и пылких обещаний — эмоций, иными словами. Нужно уже принять тот факт, что ожидания сбываются очень редко.       Мужчина за столом точно такой, как на фото и в интервью. Невысокий, стройный, ухоженный. Взгляд жёсткий, решительный и, я бы сказал, очень холодный. Я кожей ощущаю, как ты ловишь его и неловко сжимаешься. Ты хотел увидеть здесь своего отца, а не очередное безразличное лицо.       — Добрый день, Тэхён, — здоровается он, вставая из-за стола, но ближе не шагая.       — Добрый, — хрипло отвечаешь ты. Твои ожидания рушатся, и мне так больно это осознавать. Я знаю, что грубею на глазах. Как он смеет расстраивать тебя?       Неловкая тишина, выжидающий и боязливый взгляды. Я всё же верю, что это вот-вот рассеется, вы улыбнётесь друг другу и наконец заговорите, но он ломает всё.       — Давай, ты сразу расскажешь мне, на что претендуешь, а я быстро разрушу твои иллюзии.       Ты стоишь ко мне спиной, но я знаю, что твоё лицо сейчас перекашивает.       — Что?       — Давай без этого, парень, — он качает головой. — Я прекрасно понимаю, кто ты такой и чего от меня хочешь.       — Вы думаете, я пришёл за деньгами? Или я какой-нибудь обманщик? — тихо спрашиваешь ты, скрещивая руки, чтобы хоть как-то защититься. Я напряжён до предела.       — Я знаю, что ты мой сын, — он качает головой. — Тест был сделан по моей инициативе.       — Так это вы без моего ведома взяли биоматериал, а потом провели тест и ещё два месяца со мной не связывались?       — А чего ради? — спокойно спрашивает он. — Честно, парень, потерять тебя было страшно в самом начале, но прошло сколько? Двадцать с лишним лет? Жизнь не стоит на месте, а я не могу испытывать нежных чувств к незнакомому человеку. Как и ты, полагаю.       — Это неправда, — совершенно уязвлённо роняешь ты. — Я хотел связаться с вами, чтобы попробовать наладить связь…       — Чтобы получить деньги и имя, — убеждённо заявляет он. — Про твоё похищение все уже давно забыли, но теперь можно снова искупаться в лучах славы. Тебя будут обсуждать, жалеть, искать твоего внимания. Я всё понимаю, мальчик, но давай ты не будешь прикрываться чувствами. Мне эта ложь не сдалась.       Его грубый тон окончательно выводит меня из себя. Я резко шагаю к тебе и успокаивающе приобнимаю за талию, не переставая при этом очень враждебно смотреть точно этому мудаку в глаза.       — Вот оно как, — Данхён с пониманием ведёт бровью. Редко когда парень будет вести себя так с дорогим другом. — Отвратительно.       Звучит это грубо, но вот что более страшно — очень безразлично. Он давно похоронил тебя, и на стоящего напротив парня ему абсолютно плевать.       — Давай так, — продолжает он. — На улице я тебя, конечно не брошу. Ты будешь получать от меня средства, но на волшебное воссоединение даже не рассчитывай. Мне в семье не нужны непонятные незнакомцы. Всего доброго.       Ты не находишь в себе сил даже на долгий уничтожающий взгляд. Я в тот момент, мне кажется, готов был его ударить, но ты потянул меня за руку, шепнув дрожащим голосом «идём отсюда, Чонгук».       После этого ты закрылся ещё сильнее. Наверно, прими этот мудак твои благие намерения, всё сложилось бы совсем иначе. Но он просто вышвырнул тебя, так и не расслышав, как сильно ты нуждался в его поддержке.

***

      На этот раз у нас нет никаких ожиданий. Нет даже волнения — мы знаем, что всё будет плохо.       Мы едем к нему в офис. Оказалось, он не так уж злится, если его оторвать от работы, чего нельзя сказать о вторжениях домой. В своём личном уголке он чужаков не любит.       — Ким Тэхён, — уверенно заявляешь ты секретарше, и та пускает тебя без вопросов в кабинет.       — Даже так… — Данхён удивлённо присвистывает, глядя на меня поверх ноутбука. Я не спрашивал, но видимо ты появлялся здесь нередко. — Как ты? Я знаю о бомбе.       К чему он это спрашивает, не понимаешь, кажется, даже ты. Игнорируешь этот вопрос, сразу подходя и усаживаясь в кресло напротив.       — Мне нужна защита, — прямо заявляешь ты, — иначе в ближайшее время от меня просто избавятся. Полиция ничего не может сделать, а покушения на мою жизнь не прекращаются. Мне нужна твоя защита, — ещё раз для убедительности просишь ты. Не плачешь и не требуешь, но показываешь, насколько тебе страшно.       Понятно, что за прошедшие полтора года вы всё же пытались общаться, но положение дел так и не изменилось.       — Я давлю на полицию, Тэхён, и это пока что всё, что в моих силах, — он безразлично разводит руками. — Единственное, что можно сделать, это соблюдать осторожность, не ходить в одиночку, например.       — Эти люди чего-то хотят от тебя! — несдержанно выкрикиваешь ты. — Они пытаются шантажировать. Что им нужно?       — Я не знаю, — спокойно отвечает Данхён. — Понятия не имею, что у Мина в голове.       — Я тебе не верю. Что-то произошло, когда я родился, и они хотят что-то получить. Ты знаешь, но просто не хочешь мне помогать.       — Самый умный? — грубо бросает он. — Думаешь, мы во второсортном триллере?       — Ты вообще слышишь себя?! Они могут меня убить!       — Конечно же, нет! Что за глупости?       — А эти покушения?       — Ты слишком высокого о себе мнения, Тэхён! Кому ты нужен?       Я непонимающее хмурюсь, слушая всё это. Новые непонятные для меня обрывки информации впиваются в сознание и вызывают ещё бо́льшие вопросы. Что же с тобой происходит?

***

      — Прости, Чонгук, я не могу.       Наверно, ты тоже вспоминаешь то тяжёлое время. Ты тогда был холодным и отстранённым, но не бесчувственным. Конечно, ты помнишь, как я приставал к тебе и всегда дулся, потому что ты не мог уделять мне внимания. Тебе совестно за это? Надеюсь, что нет, потому что по прошествии времени я знаю — стыдно должно быть только мне.       — О чём ты? — на всякий случай спрашиваю, протягивая тебе миску с супом. Мы сидим в гостиной, светит лишь одна лампа. Темно, интимно и тихо. Раньше мы такое обожали.       — Я так устал, — словно не слыша шепчешь ты, и сейчас мне кажется, мы никогда больше не сможем заговорить нормально.       Ещё вчера была только ненависть и страсть, сегодня днём общая проблема, но теперь думать о происходящем от измотанности никак не получалось, и всё, что осталось нам — это говорить отвлечённо. Раньше мы не могли умолкнуть — оказывались рядом и разговор лился сам собой. Я обожал эту нашу связь, но что осталось теперь?       — Не думай об этом хотя бы вечер, — прошу из последних сил, и тут слышу странное — некогда любимая мной откровенность, что теперь стала чем-то инородным, далёким.       — А о чём мне думать? — грустно усмехаешься ты. — О том, какими чужими мы с тобой стали, и как хорошо было раньше, как сильно всё испортилось, и как…       Запинаешься, смотришь на меня сквозь темноту всё с той же невыносимо печальной улыбкой и блестящими от выступивших слёз глазами.       — Тэхён… — тяжело роняю я, пока моё сердце разрывается. Твоя боль вырывается наружу, а я кричу внутри от того, что ты всегда думал обо мне, ты всегда чувствовал, ты никогда не был равнодушен. Это плохо, но мне приятно. Тебе больно, но моё самолюбие наконец пригрето.       — Ты всегда звал меня «милый», — тихо продолжаешь ты, снова необъяснимо сжимаясь, тая, но вместе с тем словно заполняя собой всё тёмное пространство комнаты. Я смотрю на тебя и тону. Смотрю и неосознанно пододвигаюсь ближе. — Почему? Слово такое… Избитое и странно. Прости, — усмехаешься сквозь слёзы. Моё воодушевление быстро окрашивается страхом — тебя не просто растрогали эти мысли, ты подбираешься к истерике. — Но от тебя оно всегда казалось особенным. Милый… — смакуешь это крошечное слово, — хочу слышать, как ты зовёшь меня так, и ничего больше.       Я превращаюсь в сплошные чувства. Меня рвёт изнутри, крутит и выжигает. Ты как никогда близко, ты так удивительно рядом, что я ощущаю тебя, находясь на расстоянии вытянутой руки.       — Я так скучаю по тебе, Чонгук, ты просто не представляешь…       Я цепенею. По твоим щекам бегут слёзы.       — Такое безумие происходит, а я всё время думаю о тебе, — продолжаешь с надрывом, берёшь мою руку и тянешь за запястье, чтобы окончательно свести с ума.       Всё тянешь и тянешь, а у меня, наверно, поднимается от волнения температура. Я вижу струйку пара, танцующую над супом, глухой жёлтый свет на стене, слёзы капают у тебя с подбородка. Я смотрю во все глаза, когда ты опускаешь ноги и позволяешь мне нависнуть сверху, очень близко, но ещё не настолько, чтобы окончательно задохнуться.       — Почему «милый»? — сквозь всхлипы спрашиваешь ты. — Это проскальзывает даже сейчас, когда ты смертельно обижен.       — Я не обижен, — быстро перебиваю, но ты и не слышишь.       — Я вынудил тебя на ужасный поступок, ты смог поступить радикально, но при этом я всё ещё для тебя милый?       — Всегда будешь.       — Разве возможно любить так сильно, как любим мы? — пронзительно спрашиваешь, цепляясь за ткань моей толстовки. — Разве можно скитаться так долго и путаться, а потом всё равно находить друг друга?       — Я люблю тебя, — перекрываю все твои слова этими простыми, избитыми. Мне кажется, ты пытаешься сказать то же самое. Ты говоришь, но так красиво и уникально, что невозможно не рассыпаться от восторга. Как я мог считать тебя безразличным, если ты носил в себе это?       — Я тебя тоже! — ты плачешь навзрыд, обнимаешь меня и тянешь так, чтобы я в твои объятия провалился. — Я тебя тоже, Чонгук, так сильно!       Тепло твоего тела, твои руки на мне, прерывистое дыхание и мягкие волосы. Я знаю каждую микрочастичку тебя наизусть и всё ещё не перестаю восхищаться. Наше единство прекрасно и нерушимо, а те далёкие чувства так никуда и не делись. Я был убит тем, что мой идеальный мир разрушен, я два года пережёвывал эту мысль, а теперь обнимаю тебя и от осознания трепещу — это всё ещё здесь, мы всё ещё так можем, ты всё ещё рядом со мной.