Lostboy

      Одно непривычное забытое ощущение за другим. Я открываю дверь и пропускаю тебя первым. В доме моих родителей ты бывал часто, за пару лет здесь совсем ничего не изменилось. Тебе здесь, кажется, легко и спокойно.       — Скоро они приедут? — спрашиваешь, оставляя обувь в прихожей.       — Через полчаса должны уже быть, — я отвечаю и иду на кухню. — Голодный? Пошли, перекусим.       — Не помню, чтобы хоть раз приезжал к вам, а в холодильнике не было тарелочки онигири, — мягко улыбнулся ты, облокачиваясь на высокий стол и кивая мне в знак благодарности за стакан прохладной газировки.       — Уже меньше болит? — спрашиваю, протягивая руку и уже без страха невесомо очерчивая синяк на щеке. Сейчас ты его не прячешь.       — Сойдёт. Хотя твоя мама обязательно распереживается, — с тёплой улыбкой тянешь ты и нежишься под моими прикосновениями, точно довольный кот.       — Она не отлипнет от тебя весь вечер, — предупреждаю, как будто ты и сам не знаешь мою маму.       Ты чуть медлишь с волнующим вопросом, провожаешь взглядом мою руку.       — Что ты рассказывал им?       — Ничего, — признаюсь нехотя.       Ты жалостливо выгибаешь брови и поджимаешь губы, шагаешь ко мне и обнимаешь, крепко стискиваешь за пояс и целуешь в шею и щёку.       — Почему?       — Не мог, — признаюсь с трудом.       — Они бы тебя не осудили.       — Они бы осудили тебя.       Во двор заезжает машина, слышатся шаги и звук открывающейся двери. Мы не торопимся друг от друга отлипать. Родители оживлённо что-то обсуждают, папа ворчит, а мама вдруг перебивает его радостным возгласом «они уже приехали!». Ты улыбаешься, ещё раз чмокаешь меня в щёку и первым идёшь встречать.       Кто бы знал, как много счастья мне доставляет видеть, как легко и комфортно тебе с моими родителями. Они души в тебе не чают, а ты рядом с ними особенно расцветаешь, обретая то самое, чего тебе так не хватало в детстве.       — Как же давно мы тебя не видели! — восклицает мама, обнимает тебя, треплет за волосы и щёки. — А это что?!       — Не мучай его, сейчас всё расскажем, — бросаю я.       — Да что это такое?! Сто лет тебя не слышно не видно, в теперь появляется ещё… — тараторит мама, но я перебиваю.       — Мы с Тэхёном расставались.       Она не причитает и не охает, только смотрит на меня серьёзно и молчаливо, переводит свой настороженный взгляд на тебя и обратно.       — Сейчас всё расскажете, пойдёмте ужинать, — перебивает папа и подталкивает всех в столовую.       Как много вечеров мы провели в таком узком кругу, и как много отделяет нас теперешних от тех далёких моментов, но это всё ещё необычайно счастливое время. Что бы не происходило, нам всегда легко и комфортно в этом доме, нас здесь любят, принимают, защищают. Не знаю, как отблагодарить моих родителей за это.       Мы сидим за столом, кушаем и болтаем сначала о чём-то простом. Родители рассказывали о большой переделке в загородном доме, меня расспрашивали о работе, у тебя пытались выпытать что-нибудь, но это неизбежно упиралось в причину расставания. Я отмалчивался по большей части и с улыбкой вспоминал, как мы завтракали тут с мамой после утренней йоги, как вы с папой готовили жареный рис по его секретному рецепту, как мы вечерами пили вино и разговаривали о жизни. Прекрасное было время, и вспоминать это тоже приятно. Я без причины беру твою руку и переплетаю пальцы. Мы снова вместе? Мы снова отбросили всё плохое? Я верю в это, когда смотрю на тебя, но нельзя просто взять и выбросить нашу действительность.       — Так что между вами произошло?       Мы с тобой переглядываемся, и я вдруг понимаю — ничего не наладилось. Вчера мы весь вечер обнимались и рассказывали друг другу, как сильно мы любим, утром проснулись с улыбками, долго принимали душ вместе и завтракали, к вечеру уже были в Пусане, в доме моих родителей. Но ничего не наладилось. Меня пробирает холод — мы поддались чувствам, но так ничего и не обговорили. Что между нами произошло? Каков вес моего поступка? Как больно тебе принимать его каждую секунду? Как сильно ты травмирован? Каковы границы моего эгоистичного терпения?       — Как дела с отцом? — мама мягко переводит тему на ещё более неприятную, но хотя бы не затрагивающую меня. Ты окончательно теряешься и молчишь.       — Ребят, мы смотрим новости, — с тяжёлым вздохом вклинивается папа, — по такой информации можно понять только, что всё не так радужно, как могло бы быть.       Я вспоминаю, как они приехали к нам в гости, когда выяснилось, что у тебя всё же есть отец. С высоты своего жизненного опыта оба поддерживали тебя, пока я беспомощно крутился рядом. У папы отец едва появлялся в семье, а мама в детстве жила с бабушкой — они оба понимали тебя многим лучше, чем мог это сделать я.       — Этот урод его не принимает, — злобно выдаю я, крепче сжимая твою руку.       — Чонгук… — примирительно шепчешь ты. — Отец думал, что я хочу от него денег, но сейчас немного смягчился.       — Он всё равно тебе не помогает!       — А ты помогаешь, Чонгук? — осаждает меня папа, и я сконфуженно затихаю.       — Это очень сложно, — всё ещё пытаешься ты, проявляя милосердие, которого я совсем не заслуживаю.       — Так что между вами произошло?       Как же мне стыдно. Мы впервые заговорим об этом, и даже не наедине. Я не могу произнести ни слова. А что тут говорить? Мне хочется найти поддержку в тебе или родителях, но я ни на кого не смотрю. Я чувствую, все знают, как сильно я виноват.       — Я слишком давил на Чонгука своим состоянием, — внезапно говоришь ты, теперь уже не держась, а сжимая мою руку. — Он поддерживал меня дольше, чем это было возможно. Вряд ли хоть кто-нибудь выдержал бы больше.       Все молчат, я уткнулся взглядом в тарелку. Родители мной явно недовольны, я знаю это. Думают, не так они воспитывали меня, да и как можно было бросить в такой беде тебя? Я всё это знаю и с жгучим стыдом внутри молчу.       — Понятно, — холодно подытоживает папа. — Как сейчас дела обстоят, Тэхён?       Ты очень печально улыбаешься и указываешь на своё лицо.       — О бомбе вы, наверно, слышали. Недавно меня подкараулили около дома и избили. Постоянно названивают на телефон, в дверь, я замечаю, что за мной следят. Полиция никак не реагирует, а я чувствую, что однажды меня убьют и никто даже не заметит. Мне страшно, и я…       И ты срываешься на плач. Я всё ещё нахожусь в состоянии ненависти к себе и своему эгоизму, и всё моё существо требует обесценить и прикинуться жертвой. Я ненавижу себя за это и с огромным усилием молчу.       — Ты что-нибудь знаешь об этих людях? — папа выглядит очень серьёзно. Даже слишком, мне кажется. Я этого не понимаю.       — Знаю только, что произошёл какой-то конфликт. Данхён сделал что-то. Что-то настолько ужасное, что Мин решился на похищение его сына, а теперь и вовсе готов, кажется, на убийство.       — Мин Гуён? — настороженно спрашивает папа.       Ты всё ещё тихо плачешь и, наверно, совсем не замечаешь его испуга. Будет лучше, если ты так ничего и не уловишь.       — Да. Я не понимаю, что произошло. Данхён молчит, никто ничего не знает, а на меня продолжаются нападения. Мне страшно, но никто не может мне помочь.       — Где ты живёшь сейчас? — папа продолжает свой строгой допрос. Господи, ну зачем он так и когда наконец прекратит?       — После последнего случая остаюсь у Чонгука.       Кажется, мама открывает рот, чтобы спросить, безопасно ли это для меня. Я заранее хочу осадить эту паранойю, но папа вдруг предлагает:       — Не хочешь немного пожить у нас?       — Зачем? — не выдерживаю. Это уж слишком. Я больше не думаю, просто негодую. Разве не очевидно, что тебя просто запугивают? Это страшно, но разве можно говорить об убийстве? Эти люди решительны и явно чем-то разбиты, но не значит же это, что они способны на крайности. Мы не в дешёвом боевике…       — Чонгук, — укоризненно зовёт мама.       — Тэхён, просто знай, что можешь побыть у нас, если станет совсем страшно, — продолжает папа, а меня уже бьёт явное раздражение.       — Спасибо, — киваешь ты. — Я и так это знаю. Наверно, я пока останусь у Чонгука, — неуверенно тянешь.       — Конечно, — заявляю вместо тебя я, — это достаточно безопасно. Я буду рядом, машина, сигнализация — всё есть. Вы слишком переживаете.       — Ладно, — недовольно хмурится папа.       Все неловко замолкают, и наш ужин длится ещё несколько минут. Ты всё ещё всхлипываешь, а я всё ещё злюсь. Ты отказываешься от чая, желаешь спокойной ночи и быстро уходишь в мою комнату. Я ухожу тоже. В комнату мне заходить страшно, но я всё же решаюсь и вижу там кое-что похуже твоих слёз. Ты улыбаешься.       — Ты в порядке? — говорю и про себя твержу «не будь мудаком, Чонгук!».       — Мне хорошо здесь, — неубедительно врёшь ты и обнимаешь меня за шею, целуешь глубоко и непривычно страстно. Я прекрасно знаю, что что-то не так, даже больше скажу — я знаю, что всё плохо, но огромная необходимость в ласке сводит меня с ума. Мне совсем немного надо, чтобы полностью забыться — выбросить из головы осознание, что ты на самом деле притворяешься, что ничего у нас не наладилось, а я так и остался самовлюблённым придурком. Ты целуешь меня и тянешь в постель подозрительно страстно, улыбаешься даже и полностью ведёшь. А я ни на секунду не сомневаюсь, не замедляюсь даже, не задаю вопросов. Я должен спросить, почему ты ведёшь себя так, но я даже на такую мелочь не нахожу силы. Я упоённо отвечаю тебе, я вижу только твои влюблённые глаза, твоё тело, слепо тянущееся ко мне, всего тебя, одержимого мной сейчас.       Мы в темноте на моей кровати. Мы голые друг перед другом, обнажённые и внешне, и внутренне. Ты очевиден в своей скрываемой трагедии, я — в остром желании быть любимым. Мы не открывались друг перед другом настолько два долгих года. Та странная вспышка в твоей квартире не в счёт, ночь у меня — тоже, и даже поцелуи под душем — и те ничего не стоят. Ты сидишь у меня на коленях, такой странно бледный и лёгкий, точно уже покинувший тело призрак. Ты крепко прижимаешься ко мне, бесконечно целуешь и обнимаешь, второпях готовишься — кажется, сейчас мы могли бы обойтись и без этого. Вот настолько обезумели.       Я помню, как поплыло перед глазами. Осознание нашей близости будоражило, наполняло до самого края. Мы снова теряли рассудок от одного лишь понимания — это мы и мы сейчас едины. Это удивительно. Это больше, чем акт физической близости. Это сама жизнь.

***

      Я улыбаюсь и обтираю разморенного и развалившегося поперёк кровати тебя полотенцем. Мы не говорим, только дышим тяжело и двигаемся заторможенно. Хочется, чтобы это ощущение перманентного счастья осталось с нами навсегда.       Я надеваю домашние штаны и, покачиваясь, иду вниз за стаканом воды. Ты отказываешься и, кажется, засыпаешь.       На первом этаже, уже с лестницы видно, горит свет. Я беззвучно ступаю босыми ногами по паркету, прислушиваюсь к голосам родителей. Мне не хочется слышать их, потому что я знаю, уже по тону различаю — они говорят что-то плохое.       Подхожу ближе и замираю в темноте рядом с полоской света, выбежавшей из дверного проёма. Они сидят на кухне, пьют чай, очень взволнованно и неосознанно сообщают мне страшные мысли.       — Не говори мне, что всё настолько плохо! — шепчет мама.       — Всё просто ужасно, Миён, ты не понимаешь, — отвечает отец.       — Конечно, не понимаю! Я ничего не знаю об этих людях.       — Достаточно знать, что они террористы!       Я давлюсь воздухом и тут же зажимаю ладонью рот.       — Они абсолютно отчаянные, на всё способны.       — Откуда тебе знать?!       — Были случаи. Они запустили ядовитый газ на фабрику конкурента в седьмом году, а ещё заказали покушение на человека, ответственного за разорение их фирмы. Человеку, который, между прочим, сотрудничал с Данхёном. Я не знаю, что именно произошло в девяностых, но если они решились на похищение Тэхёна…       — Ты правда думаешь, они могут…       — Да, могут!       Я не дышу.       — Они могут убить его, и это уже не беспочвенные страхи.       — Я так за него переживаю…       Я так и не захожу на кухню, сразу взбегаю по лестнице. Родители, конечно, всё слышат, но мне плевать. Меня и страх бьёт, и раздражение.       Почему? Ну почему всё это происходит?! Как может такое действительно сваливаться на одного человека? Почему мы не можем быть просто счастливы? Я хочу быть с тобой, любить тебя и переживать о приятных мелочах. Так много людей имеют это, но не я. Почему это происходит?       Я не знаю, с каким намерением несусь к тебе. Наверно, хочу ухватить те крупицы безмятежного счастья, что произошли между нами. Это было совсем недавно? Или пронеслась целая вечность, пока я стоял в темноте и впитывал чужие страхи.       Я врываюсь в комнату, и всё обрушивается окончательно. Ты всё так же лежишь на кровати голый, только сжался в крошечный комок. Я вижу твою спину, проступающие под кожей позвонки, крупную дрожь. Ты плачешь. Я болезненно закрываю глаза.