Пятнадцать первых поцелуев

— Чуя… — Не разговаривай со мной. Он проносится мимо замершего Дазая, обдав того запахом одеколона и раздражения. Осаму может только смотреть вслед и поджимать губы, зная, что Чуя не увидит. Его спина стремительно удаляется, чёрный плащ бьёт полами по дверному косяку, когда Накахара сворачивает за дверью. Его шаги по коридору и ступеням лестницы слышны ещё какое-то время, но потом стихают и они. Дазай остаётся в офисе один. — Ну… Ты не меняешься. Сейчас, когда рядом никого нет, можно не притворяться. Можно пройти по душному от августовской жары кабинету, упасть на диван, заложить руки за голову и сверлить бездумным взглядом потолок. На потолке нет ничего интересного, а в мыслях и подавно — Дазай бы хотел, чтобы его мозг сейчас был похож на невзрачный потолок. Чуя опять сбежал, не дав с ним нормально заговорить. Возможно, это к лучшему. Осаму настолько привык к этому избеганию, что не стал продумывать речь на случай, если Накахара всё-таки задержится хоть на секунду. Сначала у него были намётки идей и фраз. О, он подошёл ко всему очень скрупулёзно, прошёл через десятки, сотни дней переваривания свалившейся на голову информации. Ни один план Осаму не был настолько же масштабным, как этот — во многом потому, что никакого плана не было. Он собирался быть просто честным. Возможно, пошутить по инерции где-то в процессе, если станет совсем невыносимо. Господи. Он ужасен в этом, да? Поэтому Чуя и сбегает. Хотя нет. Чуя сбегает, потому что ему даром не сдались эти разговоры после всего. Наверное, Дазай просто опоздал, и так бывает. Однажды он опоздал на метро: поезд снизил скорость раньше, чем Осаму смог броситься под него с платформы. Однажды он опоздал на встречу с Анго, и из-за этого начался небольшой государственный переворот. Однажды он опоздал к Одасаку. Дазай постоянно куда-то опаздывает. К Чуе вот тоже. У него были буквально годы на то, чтобы сказать необходимое. Годы на то, чтобы доказать Накахаре: всё немного сложнее, чем кажется на первый взгляд. Осаму расставил свои приоритеты иначе. В далёкие и юные пятнадцать, когда мир казался серее и унылее, а люди — посредственней, ему в голову не пришло, что крошка-король-Овец окажется настолько невыносимым. Чуя взбесил с первого взгляда, и это было прекрасно: такой тошнотворной ненависти, настолько неуёмного отвращения Дазай не испытывал прежде. И он схватился за эти чувства переломанными пальцами, вцепился в них шатающимися от ударов зубами и не отпускал. Подбрасывал с каждым днём всё больше язвительных дров в этот рыжий костёр и заливался искренним смехом, когда получал свою наркоманскую дозу. Он просто подсел на эти чувства с первого же употребления. В шестнадцать он начал искать другие способы питаться Чуей: на старые подначки он реагировал всё более отстранённо, а ещё у него появились эти друзья. Хорошие приятели, такие должны быть у каждого хорошего мальчика, а Чуя-кун при всей своей агрессивности был хорошим мальчиком. Дазай смотрел издалека, как Накахара растрачивает запал чувств на других, и скрипел зубами. На него таких реакций больше не было, поэтому пришлось искать другие. Лишь бы костёр не потухал, он пошёл иным путём. Когда он впервые попытался застегнуть на Чуе ошейник, тот сломал ему большой палец и оставил трещину в рёбрах. Это было ужасно больно. Это было ужасно чувственно. Дазай не любил боль, ни до, ни после знакомства. Но Чуя был похож на лезвия, припрятанные под застиранной простынёй в грузовом контейнере на свалке. Боль вперемешку с чувством облегчения, сладким, томящим грудь — ещё немного, и станет лучше, станет хорошо. Отпустит наконец-то эта густая, топкая тьма, которая осела внутри так давно, словно была там рождена. Осаму цеплялся за худые руки, мазал ладонью по жёстким рыжим волосам, перехватывал по-девичьи узкую талию. Неизменно получал за это литры эмоций и переваривал их в своеобразном наркотрипе, пока Мори накладывал всё новые швы. Ему было семнадцать, когда Одасаку вдруг сказал это. Они тогда сидели в баре, не напивались, но виски заметно убавилось в бокалах. Рядом грел бока пятнистый кот с умными глазами, играл какой-то американский джаз, потерявшийся в подземке мотылёк кружил вокруг лампы наверху. Было спокойно и уютно, разговор тёк из одной темы в другую. Дазай не думал о плохом и вообще не думал, просто позволял себе улыбаться на рассуждения Оды и вставлял свои фразы, когда было необходимо. Правда, потом замер от неожиданности, стоило Сакуноске произнести: — И что у тебя с Чуей-куном? — А что у меня с ним? — растерялся Дазай. Он правда был обескуражен: тема взялась из ниоткуда, ведь о рыжем комке эмоций он рассказывал в первом часу их посиделок. — Одасаку, мне кажется, что тебе стоит начать пить какие-то витамины для памяти. Без обид. Но ладно, я повторю: завтра мы идём… — Я не про миссию, — мягко прервал его Ода и приложился к бокалу. Желтоватый свет в баре выкрашивал его тёмные волосы в цвет запёкшейся крови и обрамлял лицо, которое Сакуноске отвернул назад к полкам с алкоголем. — Ладно. Если захочешь поговорить об этом, скажи. «О чём?» — хотелось спросить Дазаю, но он не стал. Просто сверлил приятеля внимательным взглядом и ждал какого-то знака. Читал Оду по его нахмуренным бровям, сжатым губам и медленным глоткам. Не мог распознать, что там крутилось в окровавленной голове, и чувствовал, как начинает раздражаться. Не на Одасаку — на себя. Ужасное чувство, Осаму был уверен, что разобрался в этом человеке, ну хоть в ком-то! Однако, кажется, Сакуноске всё равно загадка, как и они все — люди вокруг. Непонятные, скрывающиеся. Дазай винил их за это и ненавидел себя за то, что такой же. Ему было девятнадцать, когда смысл сказанного наконец-то дошёл. Это случилось в маленьком убитом мотеле недалеко от Кимицу. Пахли пылью и грязью занавески, жёсткий футон был покрыт пятнами неизвестного происхождения. В углу бормотало радио, настроенное на частоту Йокогамы: диктор рассказывал о теле женщины, найденном у залива. Дазай качал в пальцах бутылку с саке на дне и тушил сигарету о татами, оставляя на нём очередной чёрный круг гари рядом с десятком похожих. Не было грома среди ясного неба, не загрохотал божий глас: Осаму просто посмотрел на луну за окном и медленно моргнул, осознавая. Так вот, о чём говорил Ода. И вот о чём были те эмоции-лезвия. Это ничего не значило. Дазай был прагматиком. В мафии он получал то, что хотел, но обычно он не хотел ничего. И в этом была проблема: однажды умная книжка Мори, стащенная с полки в кабинете, сказала ему, что так ощущаются закрытые потребности. Если ты ничего не желаешь, значит, все твои цели удовлетворены. Радуйся. Дазай попытался улыбнуться, но ему свело челюсть, вот ведь счастье-то. Сейчас же ему, может, хотелось вернуться в Йокогаму и найти Чую. Остановить его за руку по привычке, отвести за неё же куда-то, где не будет посторонних глаз, и спросить. «Почему ты носишь этот ошейник, почему ты доверял мне свою жизнь, почему ты не нашёл меня и не убил, когда я ушёл. Как дела, Чуя? Знаешь, я наконец-то понял, почему так сильно ненавидел тебя». Но Дазай всё же был прагматиком. Поэтому никаких разговоров с Чуей не было и быть не могло. В двадцать два он искал информацию о цене за голову Ацуши, а нашёл Кёку. Вернее, это она его нашла. Схватила за руку прямо в толпе и посмотрела глубокими тёмными глазами, молча, спокойно. Дазай поднял взгляд и оторопел: над людьми возвышалась фигура Снежного Демона и накрывала своей тенью улицу, наполнившуюся изумлёнными воплями. — Это плохо, — прошептал он тогда и как можно быстрее взял себя в руки. Дёрнул Кёку за собой в переулок, попутно схватившись за маленькую ладонь. Демона развеяло, но напуганные люди не прекращали кричать. Кёка не вырывалась из его хватки, позволяла вести себя переулками, всё дальше от оживлённого квартала, пока они оба не остановились в грязном тупике за каким-то магазинчиком. — Так, радость моя, первое правило одарённого: не светить своими способностями, особенно, когда они вооружены, ладно? — Тебе надо пойти со мной, — Кёка его, кажется, не услышала. Её бездонные глаза смотрели в никуда. — Пожалуйста. Дазай вздохнул, шлёпнув себя ладонью по лицу. — Боже. После меня в мафии, видимо, не осталось людей с мозгами. Я так понимаю, Мори не в курсе вашего плана? Да и я тоже: бред какой-то… — Пойдём со мной, — повторила Кёка. Звучало как мольба, но её лицо и голос оставались бесстрастными. — Да иду я, иду, — отмахнулся Осаму. В его голове сталкивались и неслись друг за другом мысли. Кёка сможет провести его под видом пленника через все КПП. Возможно, его оставят в подземельях, хорошо, если в девятой камере, от неё ближе всего к лифтам на серверные. А там уже найти необходимую информацию будет проще. А ещё… Ещё. Ещё случилось так, как он и предполагал. Он убедился в том, что по-прежнему готов глотать горстями эти лезвия и чувствовать, как кровь стекает изнутри по истерзанному горлу. Чуя горел, полыхал едва ли не ярче прежнего. Он ни капли не изменился, совсем нет: лишь внешне из подростка превратился в обаятельного мужчину. Но ментально — их связь прежняя. Дазай сыграл на ней, и потом, на пути к серверным, захлёбывался полученными эмоциями. Ему раздирало уголки губ от улыбки, стоило только вспомнить ту дурацкую позу. Чуя пытался быть серьёзным, но он всё равно его Чуя. Это показалось крошечной надеждой, так, мелькнувшей случайно мыслью: а вдруг? Ну просто вдруг он сумеет снова перевернуть всё с ног на голову. Не вернуться, а подтащить Чую к себе за невидимый ошейник, чтобы размотать его, когда перестанут брыкаться. Потому что по-прежнему, как в сигаретные и пьяные девятнадцать, хотелось задать вопросы и рассказать, откуда взялась ненависть. А потом… Потом как-то стало не до этого. Дазай слишком часто задвигал на заднюю полку себя, потому что остался прагматиком. Сперва случилась Гильдия, и на кону стояла жизнь города, в котором он однажды хотел бы умереть. Гибель в полыхающей Йокогаме не вязалась с идеалами — да простит его Куникида за такое богохульное использование слов. Позже случился Шибусава: привет из далёкого прошлого, в настоящем которого Дазай перебирал в пальцах медные пряди, слушал дыхание спящего Чуи и позволял себе чувствовать. После этого случился лучший оппонент, который мог быть у Осаму. Настолько похожий и настолько другой — Дазай втянулся в него, как втягивался в любые дикие авантюры. Прогулять работу, когда Куникида уже пообещал за это настучать директору? Конечно. Спрятать фаст-фуд Ранпо? Разумеется. Сказать Йосано, что готов лечь под её нож? Безусловно. Сесть в самую охраняемую тюрьму мира, чтобы в ней следить за Фёдором? О да. Правда, пришлось после всего форсировать события, хоть и аккуратно. Это тоже было частью плана, всё было частью его плана, потому что Дазай не позволял себе думать ни о чём другом, когда вся суть его жизни стояла на шахматной доске. Он сбивал пешек Достоевского и следил, как Фёдор бессовестно стучит своим конём по белой ладье. Потом русский Дазай Осаму достал из-за пазухи карты, и было и так понятно, с каким козырем он пойдёт. Но всё же… Что-то было не так. Неправильно. Не по плану то, как Дазай на мгновение запнулся в своей пламенной речи. Ему удалось взять себя в руки, но была секунда промедления: он знал, что Чуя выберется, долбил ему в мозг слово за словом, пробуждая божественную ярость, которая должна была вытеснить вирус и вернуть Накахаре сознание. Когда это случилось, Осаму забыл всего на чуть-чуть свой же идеальный сценарий: с зернистого изображения монитора на него смотрели осознанно голубые глаза, из которых пропадала тьма. Взгляд яростный, оскорблённый, больной и непонимающий. Они выиграли. Победили малой кровью, и с Фёдором было покончено. Был даже какой-то большой праздник в честь этого, и обе организации собрались на нейтральной территории. Напряжение витало только между Мори и Фукузавой, которые были в стороне и тихо обсуждали последствия, решения и данные клятвы. Дазай же сидел снаружи на холодных ступеньках и дышал горечью сигареты, дышал ночным воздухом, полностью отрешившись от гула внутри заведения. Всё его внимание было сосредоточено на Чуе, который, прислонившись спиной к стене, выпускал между округлённых губ дымные кольца. Теперь не надо было оглядываться на чужие планы. Это не конец, но они все заслужили передышку. Дазай бы хотел войти в новый виток, зная, что в этом перерыве сделал то, что нужно было сделать ещё давным-давно. — Чуя, — позвал он хрипло и спокойно. Шуток на ум не приходило, и это нормально. — Я хотел спросить у тебя кое-что. Ты слушаешь? Накахара не обернулся и ничего не ответил. Потушил окурок о стену позади себя, вздохнул как-то совсем устало и пробормотал наконец: — Да пошёл ты со своими разговорами, Осаму. Он никогда не называл Дазая по имени, ни разу с момента их знакомства. Дазай думал, это должно прозвучать особенно, но у Чуи получилось взрастить новый уровень неприязни к сочетанию звуков. О-са-му. Он как будто вбивал гвозди в крышку гроба. Дазай вскрыл гроб изнутри, когда вдруг смог улыбнуться, глядя в удаляющуюся спину. Подпёр ладонями лицо, упёрся локтями в колени и вздохнул с тихим смешком. Никто не обещал, что будет просто. Нужно немного времени, им всем, и Чуе особенно. Дазай напомнит ему о себе чуточку позже. Жизнь текла своим чередом и не собиралась заканчиваться, унылая сучка. Агентству восстановили его честное имя, церемониально извинились, хотя Йосано и прошептала с отвращением: «в задницу себе это засуньте». Дазай с ней был согласен и только умиротворённо улыбался, пока его имя оглашали в списке более не преследуемых. Какая же ирония: ведь все те обвинения были правдой, более того — у правительства не было в списках и половины всего, что он натворил в далёкие и тёмные времена. Но потом стало не до мыслей о великом — начались «круглые столы», во время которых на повестку дня был выдвинут главный вопрос. — Заветная Книга больше не должна стать причиной раздора и его фатальных последствий, — пробасил шеф Танеда. — Мы можем усилить охрану. Нанять частные фирмы, — донеслось откуда-то справа. Дазай вытянул голову: вещал тонкий мужчина с жидкими волосами и грустным лицом. — Не можете, — возразил Осаму, возвращаясь на своё место. К нему тут же все обернулись, только Ранпо-сан продолжал беззастенчиво грызть свой леденец рядом. — Ваша усиленная охрана, как показала практика, в итоге ни на что не способна против даров. А частная охранная организация? Хуже расклада здесь ещё не предлагали. Вспомните про Службу Безопасности Герхарда. Как много времени понадобится наёмникам, чтобы найти себе спонсора побогаче и отдаться ему вместе с Книгой? — Мы тебя поняли, Дазай-кун, — Фукузава мягко прервал его, дождался, пока стихнет шёпот членов заседания, и спросил: — У тебя есть какие-то предложения? О да, у него есть. Дазай тогда посмотрел через весь стол туда, где сидел Мори Огай. Его кандидатуру в качестве спикера пытались отвергнуть почти сто процентов присутствующих (о боги, это же мафия, мафия плохая!), но решающее слово, в конце концов, осталось за Юкичи. Никто не смог бы противостоять директору Агентства, которого подвела целая страна. И волей руки Фукузавы босс Порта мог смотреть на Осаму в ответ. Улыбка на его тонких губах была безмятежной, словно Мори вообще был не здесь: мысленно он улетел в круиз, чтобы кормить там свой нигилизм. Однако, незаметно для всех, Огай вдруг кивнул. Дазаю не нужно было его разрешение, но захотелось рассмеяться. — Уничтожить Книгу, — сказал он и не поморщился, когда раздались возмущённые вскрики. — Это единственный способ не дать ею воспользоваться нашим врагам. — Но тогда и мы не сможем ею воспользоваться, если понадобится! — мадам из Министерства Внутренних Дел резко поднялась со своего места и хлопнула ладонями по столу. — Абсурд, речи о таком идти не может! — Но послушайте… — Немыслимо! — Это не Вам принимать решение!.. — Замолчите, дайте ему договорить! Голоса сплетались в один и продолжали спорить. Жаркая дискуссия велась до поздней ночи, пока наконец все не выдохлись и не приняли решение встретиться завтра в том же месте. — Дазай, — тихо произнёс Куникида, когда они покинули зал совещания, — ты… Нет, погоди. Я знаю, что ты уверен, иначе бы не предложил. Но ты точно всё продумал? — Не-а, — покачал головой Осаму и ускорил шаг, следуя за боссом, который направлялся к лестнице вместо лифта. — Если они согласятся, тогда и подумаю. Он нагнал Мори у первого этажа и поравнялся с ним. Огай не повёл и бровью, продолжая спокойно двигаться к выходу. На улице уже давно зажглись фонари, тихо журчал дворовый фонтанчик в центре небольшой площади, и там, на парапете, сидела Элиза и поедала мороженое в вафельном рожке. Рядом с ней, пиная ногой камушки, курил Чуя. — Наконец-то, — вздохнул он, когда Мори приблизился. — Прошу прощения, но ты знаешь, как бывает утомительно и долго общаться с такими людьми, — Мори театрально всплеснул руками и умилённо вздохнул: обняв Элизу за плечи, он почувствовал, как остатки мороженого размазывают по его пальто. — Благодарю за то, что присмотрел, Чуя-кун. Ты можешь быть свободен. Накахара коротко поклонился и развернулся, чтобы направиться к парковке. Дазай пошёл следом, не оборачиваясь на Огая, который смотрел на него с недоверчивым интересом. — Чуя, как ты с такими крошечными ножками так быстро улепётываешь? — Осаму поддел его по привычке, надеясь, что Чуя остановится и огрызнётся, но Накахара шагу не сбавил. — Раз ты свободен, предлагаю тебе занимательную игру. Называется «Послушай умного человека». Суть в том, что… — У меня нет времени слушать твою чушь, — перебил его Чуя. Он как раз дошёл до своей машины, чтобы сесть внутрь, но ладонь Дазая врезалась в стекло и захлопнула приоткрытую дверь. Чуя вздохнул. — Руку убери. — Чуя, тебе надо следить за твоими ушами. Говорят, это не редкость среди собак — глухота. Ты, наверное, не услышал меня? — Я услышал и ответил, — процедил сквозь зубы Накахара и, приложив немного усилий, открыл дверь снова. — Нет у меня времени на тебя. — Ты же свободен. — Именно. И в своё свободное от вас всех время я занимаюсь своими делами. Спасибо за понимание и пошёл к чёрту. Дазаю пришлось отступить в сторону: кажется, Чуя тогда правда попытался переехать ему ступню автомобилем. Переговоры продолжились уже на следующий день и длились неделями. Их ни разу не пропустил никто из участников, продолжая настаивать на своём, выдвигать всё более абсурдные идеи и до хрипоты споря над мыслью Дазая. Осаму они волновали мало: между делом он поговорил и с директором, и с Мори, и с Ранпо — и все они сошлись на правильности решения как минимум между организациями. Был на собраниях и Анго, который придерживался пока нейтралитета и не высказывался, но по его напряжённому лицу и хмурым бровям Дазай видел: Сакагучи клонится в сторону уничтожения опасной Книги. Чуя больше не приходил с Элизой к зданию парламента, однако Дазай виделся с ним после этого не раз. И абсолютно все эти встречи заканчивались одним и тем же. — Я могу принести тебе то кошмарное вино, если ты от этого станешь сговорчивее. — Нет. И снова. — Какой прекрасный день, чтобы воспользоваться самой высокой крышей города! Но Чуя, может, ты окажешь мне небольшую услугу перед тем, как я отправлюсь в царство мёртвых? — У меня дела. И опять. — Чуя, мне кажется, что ты меня избегаешь. Боишься чего-то? — Нет. И забери уже эти чёртовы бумажки, мне нужно ехать. И вновь. — Чуя… — Не разговаривай со мной. Дазай открывает глаза и смотрит в потолок. Тот не изменился, как и ответы Чуи на все попытки. Это перестало быть смешным после второго раза, после пятого Дазай начал сомневаться, что действует правильно. Он уверен, что Накахара не читал посланного через Акутагаву письма, и точно знал, что его сообщения не доходят: после третьего ему высветилась ошибка с пояснением, что он добавлен в чёрный список абонента. Не беда, у Чуи были и другие номера, но Осаму не стал пытать счастья с ними. Он был уверен, что всё пройдёт немного не так радужно, как хотелось бы. Однако сейчас Дазай правда слегка удивлён: кто бы знал, что банальная попытка переговорить с бывшим напарником наткнётся на стену тотального игнорирования. Но ему правда нужно это сделать: спросить и рассказать. Объясниться хоть немного. С высоты нынешнего опыта и возраста, пройдя через всё, что случилось с ними за последние годы, Осаму может теперь позволить себе немного искренности. Ведь… Так тоже возможно: не на ножах, честно настолько, насколько он умеет. — Ушёл? Дазай выгибает шею и свешивает голову с подлокотника. Перед ним шуршит тёмная плиссированная юбка, и Йосано садится рядом. Не то чтобы её присутствие здесь радует прямо сейчас, но по большей части и плевать на него. — Сбежал, поджав хвостик, — певуче тянет Осаму и укладывается как положено, чтобы мышцы так не тянуло. — Забрал документы по делу и — пуф! — испарился. Акико склоняет набок голову, сверлит его внимательным взглядом какое-то время. Дазаю плевать: он и под таким сканером может дальше топиться в собственных мыслях, жаль, что не по-настоящему. Сердце мерно стучит в груди, а голова похожа на вспухший труп, из которого вот-вот польётся что-то мерзкое. Наверное, ему совсем немного обидно. Так, по-детски: хочется, чтобы оценили старания, а взрослый Чуя слишком взрослый и слишком «занят». Йосано вздыхает и склоняется ниже, чтобы шепнуть: — Хочешь напиться? — О да.

***

— Выспись хорошо, могу даже предложить тебе хороших успокоительных, если необходимо. — Благодарю, но нет. — Как хочешь, — Мори складывает пальцы в замок, упирается в них подбородком и светит тёмными глазами на Чую. — Тогда встретимся через десять часов. Накахара склоняет голову, придержав шляпу, и разворачивается, чтобы выйти из кабинета, но путь ему преграждает Элиза. Она глядит на него большими голубыми глазами, складывает за спиной руки и покачивается с мыска на пятку. — Я бы на твоём месте поговорила с ним, — заявляет этот ангел с обезоруживающей улыбкой. Чуя хмурится. — А то всякое бывает. — Даже не имею понятия, о чём ты. Элиза отступает в сторону молча и пропускает Чую к двери, за которую он выходит, чтобы оказаться в коридоре. Массивные створки отрезают его от кабинета Мори, где, он уверен, сейчас Огай будет вести задушевные беседы со своей способностью. Опять обсудят Дазая и то, что глупая рыбина ведёт себя чертовски странно в последнее время. Этим вечером, когда вся бюрократическая волокита наконец закончилась, а договорённость достигнута, Осаму опять попытался перехватить его за руку. Чуя присутствовал на последнем собрании как непосредственный исполнитель задуманного и выслушивал просто тонну около оскорбительной чуши в свой адрес от чинуш. — Доверять мафиози? Господин Дазай, Вы бредите. — Даже если Ваш план единственно верный, это не даёт Вам право привлекать к нему… Таких людей. — Найдите другой способ. Дазай, кажется, их даже не слушал. Чуя мрачно следил за ним из-под полей шляпы: Осаму складывал из какого-то листа бумажный самолётик, показательно игрался с ним, пока не запустил его в сторону Чуи. Истребитель пролетел через весь зал, но утоп в красном сиянии, смялся в печальный комок и отправился в урну. Дазай обиженно надул губы и заткнул уши пальцами, когда кто-то снова попытался возразить против всего плана по уничтожению Книги. Мафию тут, конечно, не жаловали, и это было понятно. Все знали о ней, и все закрывали глаза на то, сколько сил прилагается Портом, чтобы сохранять организованную преступность, которая всем была на руку. Но одно дело пользоваться «услугами» Мори и его подопечных, другое — привлекать мафиози к таким глобальным миссиям. О нет-нет, что вы, мы ведь белые и пушистые, мы за всё хорошее и против всего плохого! Никакой мафии и никакого Накахары Чуи на этом задании! Но не этим ублюдкам принимать решение. На стороне Дазая были детективы в полном составе, централизованное управление самого Порта, Отдел по делам одарённых во главе с шефом Танедой и несколько товарищей из разных правительственных структур. Не потому, что все вдруг резко воспылали любовью к Осаму или в целом всей идее: просто Дазай был опять прав. Единственный способ уничтожить Книгу, которая не горит в огне, не подвергается разложению химикатами и не рвётся, было божественное вмешательство. «Порча», — перевёл для себя Чуя эту замысловатую реплику Дазая. Пока тот объяснял всем вокруг, как работают гравитоны, Накахара спокойно вздыхал и меланхолично обдумывал другие вещи. Нет ничего сложного в том, чтобы в очередной раз воспользоваться даром Арахабаки, пусть это и повлечёт за собой недельные мигрени, ломоту в мышцах и, возможно, короткую сонную кому. Более того: применить Порчу в какое-никакое благо — милое дело. Наконец-то отпустит нервное напряжение, перестанет мерещиться всякая дрянь, которая пилила ему мозги с момента выхода из вампирского омута. Чуя правда начал замечать за собой что-то сродни галлюцинаций: то в зеркале покажется, что глаза стали абсолютно чёрными, то вино на вкус станет слегка металлическим. Закончить наконец всю эту галиматью с Книгой — лучшее, что он мог бы сделать для себя самого. Однако это означало и другой момент. Стоит только всему прекратиться, Дазай, возможно, решит влезть ещё сильнее в его жизнь. Чуя решает не возвращаться в квартиру: с нынешними пробками ему светит быстрое перемещение только на собственном даре, а жители Йокогамы и без этого стали «слегка» нервными после последних событий. И это они ещё не в курсе, что мафия, бывшие террористы-детективы и правительство теперь в сговоре. По всему выходит, что гораздо проще заночевать у себя же в кабинете. — Не сегодня, — бросает Накахара, когда проходит мимо столика с оставленной бутылкой вина — Дазай-таки всунул его в руки зачем-то. Хорошее вино, а главное — полностью закупоренное с акцизным знаком поверх пробки. Хотя подсыпать что-то в алкоголь уже давно слишком просто для Дазая в целом. Бутылка остаётся нетронутой, как и бокал. Чуя сбрасывает плащ прямо на пол и рушится на кожаный диван у окна, уложив шляпу себе на лицо, чтобы луна в глаза не светила. В кабинете тихо, на улице тоже — с такого расстояния от земли никакой шум города его не достигает. От этого отчётливее слышно собственные мысли, а ещё — гул неясной тревожности в черепе. Через десять часов ему будет необходимо использовать силу Арахабаки, чтобы стереть с лица земли Заветную Книгу. Для этого коллегиально выбрали достаточно отдалённую от города лесную местность, где есть подходящая по размеру поляна. За экспериментом будут наблюдать все структуры: Отдел в полном составе, все детективы Фукузавы, Мори с Коё и лейтенантами и пара унылых стариков и перечниц из парламента, который до последнего ядом плевался в сторону как самого Чуи, так и Дазая. Там будет Дазай, разумеется, и он остановит Порчу. Нет никаких сомнений, что он сделает это, и в этот раз Осаму даже не будет медлить, чтобы «полюбоваться», иначе ему прямо там выпишут обновлённую путёвку в тюрьму. Кажется, что всё предусмотрено. Но напряжение всё равно не отпускает, сон никак не желает наступать. — Хрень какая, — Чуя ворочается на диване, укладываясь по-разному. Шею тянет от неудобной позы, потом начинает затекать рука. То холодно, то жарко, то душно, то слишком свежо. Это всё маркеры, на самом деле, он не может отрубиться по абсолютно другим причинам. Тревога, поселившаяся в груди, не даёт даже полноценно смежить веки. Что-то неправильное, топкое чешется на подкорке. Что-то обязательно пойдёт не так в этот раз, как бы хорошо всё ни продумывал Дазай. Наверное, самым лучшим способом снять с себя этот безумный нервяк было бы поговорить с самим Осаму, выплеснуть ему на голову скомканное «я думаю, что это плохая идея, но не могу объяснить, почему». Однако… Ну, идти к нему было бы, чёрт побери, последним, на что Чуя бы решился. Чешется пятка в неснятой туфле. Свербит в носу и неприятно потеет спина под рубашкой. Бесит. Когда треволнение доходит до желудка и поселяется там тянущей болью, Чуя не выдерживает и поднимается с дивана, принимаясь мерить шагами кабинет. Удобно под руку попадаются сигареты, одну из которых он курит в приоткрытое окно. Обычно помогает: втянутый дым туманит мозги и успокаивает сердце, выходя наружу вместе со всем гнилым напряжением, которое не даёт нормально думать. Только в этот раз представить, как Чуя выдыхает между губ собственные искалеченные нервы, не выходит. Почему-то тревога разрастается всё сильнее, а очередное скатывание к мыслям про Дазая добавляет очков мерзости. Заканчивается всё на том, что Чуя, не воспользовавшись машиной, преодолевает лёгкими прыжками несколько районов города. Стоя у высоких кованых ворот кладбища, он вздыхает. Ему срочно нужно поговорить с кем-то, но никому не расскажешь о всей той чуши, которая кипит в мозгах. Возможно, его смогут послушать хотя бы мёртвые. Знакомые дорожки из светлого кирпича лавируют между редкими деревьями и аккуратными могильными камнями. Осень в этом году наступила как-то чересчур быстро: ранним сентябрём уже носился холодный ветер, а к нынешнему началу ноября в воздухе ощущается близость зимы. Почти морозный воздух щиплет кончик носа и обветривает губы, треплет полы плаща, в который Чуя кутается как может и бредёт наверх по небольшим ступеням. Он мог бы пройти через всё кладбище за мгновение, но он никогда этого не делает. Использовать гравитационные силы в непосредственной близости от памятников кажется кощунственным. Здесь невысокие, но внушительные взгорья бросают тень на пять обособленных могил, рядом с которыми разбит крошечный садик с неувядающими растениями и небольшой скамейкой. Чуя присаживается на самый край и откидывает голову наверх, чтобы смотреть, как редкие облака высвечиваются луной. Тут напряжение становится намного менее ощутимым, вместо него на поверхность выходит гнетущая тоска. — Ты сказал, что я не могу дальше врать себе, — мягко произносит Чуя и мельком глядит на центральную могилу. Пианист правда говорил это. Он вообще много чего говорил. А Док травил его напиток. Альбатрос был тем ещё бесящим сукиным сыном, особенно в тот раз с попыткой в «заплыв». Айсмен прошёл через чёртов ад, чтобы накопать хоть что-то о прошлом Чуи. Липпман сказал, что Чуя их друг. — Вас сейчас очень не хватает, — произносит Накахара, невесело усмехнувшись. — Как минимум для того, чтобы хоть кто-то мне сказал, что я просто идиот. Несильный порыв ветра качает деревца рядом, шум ещё не опавших листьев похож на успокаивающий шёпот. В нём мерещатся какие-то слова, но как бы Чуя ни пытался — расслышать их не выходит. У него в принципе не выходит ничего, даже выдавить из себя слова, которые крутятся на языке. Глядя на могильные плиты и небольшие аккуратные памятники, он чувствует, что страдает какой-то хернёй. Здесь, под землёй, лежат люди, которых пришлось собирать буквально по частям, чтобы тела в гробах были хоть сколько-то целыми и узнаваемыми. Здесь лежат люди, которые погибли просто потому, что были слишком близки с Чуей. На фоне этого собственная тревога и неясность с Осаму кажется абсолютно дикой. — Я ещё приду, — Чуя скомкано прощается и поднимается со скамейки, чтобы поспешно направиться в другую сторону. Сбежать от иррационального чувства вины, которое поднимает голову всякий раз, стоит только прийти сюда. Ему в целом плевать, куда идти: ноги сами несут вперёд мимо многочисленных трупов и камешков над их скелетами и вспухшими телами. Кладбища не пугают, зато очень хорошо напоминают, что есть только одна вещь, которую нельзя исправить в жизни. И это не тупая тревога о завтрашнем дне и не сраный Дазай, который зачем-то пытается влезть в душу. Короткими перебежками, в поисках места, где можно выдохнуть, Чуя взбирается наверх по крутой разбитой лестнице, пока не выступает на освещённый луной утёс. За ним лежит море — чёрное, волнующееся от ветра, высвеченное серебристыми полосами. Холодный порыв бьёт в лицо и едва не срывает с головы шляпу, которую Чуя машинально придерживает и глубоко вдыхает холод, пока лёгкие не начинают слабо гореть. — А. Я успел забыть, что ты тоже тут. Обломленный когда-то гравитацией край обрыва давно зарос травой, сейчас жухлой и погибающей в близкой зиме, но небольшой пятачок земли с редкими светлыми камнями остался нетронутым. Кто-то ухаживает за могилой, находящейся на самом краю, за которым — пропасть, несущаяся вниз к воде и скалам. Чуя вскидывает брови, когда видит у памятника придавленный небольшой горкой земли скромный букет. Пресс не даёт цветам улететь в сторону, но их белые лепестки треплются ветром и гипнотически зовут к себе. — Хорошо, что тебя хоть кто-то помнит, — хрипло произносит Чуя и усаживается прямо на стылую землю возле букета. Опирается спиной о могилу и вскидывает руки, пожав плечами: — Вообще-то… Знаешь, это будет тупо звучать, но тебе-то уже точно всё равно. Ты когда-то мне рассказал немного о том, кем я являюсь, можно сказать, глаза открыл. Так что, может, и в этот раз поможешь разобраться? Артюр Рэмбо тремя футами под землёй предсказуемо молчит. Чуя хрипло смеётся. — Молчание — знак согласия. Артюр не был ему другом, уж вот точно ни в каких проявлениях. И перед ним Чуя не испытывает никакой вины или стыда. А ещё он весьма молчаливый и удобный собеседник, который не перебьёт и не вставит ненужных слов, поэтому одно признание за другим сыплются наружу как из рога изобилия. — Завтра я должен использовать Порчу, — сообщает Накахара букету цветов и подкуривает сигарету. — Вроде как, пламя Арахабаки должно суметь уничтожить Книгу, из-за которой творился весь тот кошмар недавно. Забавно, кстати, я тут подумал: что бы случилось, окажись она в твоих или Верлена руках? Йокогаме повезло, что вы не были частью Смерти Небожителей. Тлеющая сигарета — единственная яркая точка в ночной темноте. Чуя ведёт рукой и следит, как горящая звезда перемещается туда-обратно. Крошечная комета без хвоста. — Мне кажется, что всё пройдёт не так, как мы задумали. Я сомневаюсь, что хоть кто-то до конца понимает, как работает эта чушь со вселенными внутри Книги. И уж точно никто, кроме ублюдка Дазая, не думал о том, чтобы шандарахнуть по ней чёрным пламенем. Как думаешь: что случится, когда две плохо изученных штуки скрестятся? Рэмбо не отвечает, даже ветер стихает, и теперь на утёсе совсем тихо. Чуя затягивается. — От тебя никакого толку, — вздохнув, сообщает он. Затылок холодит, когда Накахара откидывает голову на могилу за спиной. — Но если тебя это утешит на том свете, то ты хотя бы не раздражаешь, как некоторые. Помнишь Дазая? Мы с ним загасили тебя косой прошлого босса, когда ты пытался меня выпотрошить, славное было время. Не удивишься, наверное, если я скажу, что он с тех пор стал ещё более странным. Клокочущая тревога в груди постепенно затихает, и вместо неё наружу лезет что-то другое. Очень непонятное, дурное. Невыносимое. — Я… — получается сипло, Чуе приходится откашляться и затянуться дымом ещё раз, чтобы продолжить: — Я ничего не понимаю. Ни его, ни себя. Это сейчас будет очень тупо, в духе тех мыльных опер, которые сестрица иногда посматривает, когда никто не видит. Но мне кажется, он хочет сказать мне что-то важное. Что-то, что связано с нами двумя. Он перестал так сильно бесить, у него даже лицо другое — как будто ему котёнка подарили, и придурок не знает, что с ним делать. Сигарета заканчивается в неподходящий момент, приходится закурить новую. Поднявшийся заново ветер не даёт подкурить с первого раза, и нервная дрожь в руках из-за этого только усиливается. — У него теперь постоянно это сраное выражение, — выплёвывает он с просыпающейся яростью, — как будто я что-то ему должен. Как будто, чёрт возьми, я должен что-то понять! Но я нихрена не понимаю, что в его голове, и из-за этого… Так, ради бога, только не смейся там у себя в аду, но мне кажется, что у него какие-то… Чувства? Вот, получилось сказать вслух. Чуя изумляется собственным словам, едва их произносит, и устало морщится. Эта мысль его не покидает уже давно: после очередной попытки Дазая выловить его между делами и поговорить. Эти карие глаза, которые смотрят так пристально, словно пытаются просканировать Чуе мозги и вложить в них новую мысль. Эта хватка длинных, тонких, но сильных пальцев: как никогда осторожная и почему-то обжигающая. Эти дурацкие попытки в подарки, смс-ки с теперь уже заблокированного номера, грёбаное, мать его, письмо! Чуя без понятия, что в нём — скомкал и сжёг у себя же в кабинете над мусоркой. — Чувства, — повторяет он, пробуя на губах слово. — Очень странная херня по отношению к нему, но выглядит именно так. Я поэтому… Поэтому и не хочу, чтобы он со мной вообще разговаривал. Потому что он точно скажет какую-то ахинею, с которой мне потом придётся разбираться! Это так по-детски с его стороны. Как старая игра для успокоения фантазии: если ты не видишь монстра, значит, его нет. Но Чуя-то знает, что монстр есть, и он таращится на него каждый раз при встрече, пытаясь отхватить кусок от тела своей клыкастой пастью. Дазай сожрёт его, если ему дать разрешение на это. — На самом деле… — скомкано бубнит Накахара и затягивается дымом до тех пор, пока хватает воздуха. Выпускает его же со словами: — Я не хочу знать, что у него там в голове происходит, потому что мне нечего будет ответить. Он, сука, буквально сосредоточие всего, что я ненавижу, но… Но я не ненавижу его на самом деле. Назвал бы это «сложными чувствами», наверное. Да, подходящее определение. Дазай сложный, и всё, что происходит в поле его человечности, сложное. Если кто-то ещё хоть раз возле Чуи восхитится чужими мозгами и гениальностью, он не сдержится и рассмеётся. О, как раз планы Осаму весьма простые, как и его мотивы: их разгадывать несложно, если поставить себя на место этого психа и попробовать посмотреть на ситуацию его глазами. Но вот та часть Дазая, которая не связана с глобальными планами и многоходовками… Вот это уже проблема. Он может быть приятным собеседником, знает уйму всего: от того, как заваривать редкие сорта чая, до того, стратегию какого персонажа из Tekken можно использовать в реальном бою. Он бесспорно красив и умеет подать себя, с ним можно бесконечно до хрипоты спорить и потом уютно напиваться с разделённой на двоих бутылки. С ним можно помолчать и обменяться взглядами, после которых станет понятно абсолютно всё. Дазаю можно доверить всего себя, всю свою жизнь — и он оправдает каждую крупицу оказанной чести. Чуя готов бессознательно подставиться под артобстрел и использовать древнюю силу, которая его убьёт с вероятностью в сто процентов — Дазаю стоит только сказать сделать это. — Я не хочу, чтобы он со мной говорил, — тихо говорит Чуя, вертя в пальцах догорающую сигарету. — Я не хочу, чтобы он забросил этот чёртов камень на мою сторону. Не хочу быть ответственным за то, что случится после этого. Я не знаю, что мне делать с этим. При всех своих неоспоримых плюсах, Осаму ужасен. Он не пугает как какая-то мрачная личность, которую стоит опасаться ради сохранения жизни. Но он вызывает такой поток беспокойства в груди, что это просто невозможно. Непредсказуемость. Раньше Дазай мог среди ночи прийти в комнату при штабе, вытряхнуть Чую из одеяла и заявить, что сейчас они вдвоём идут смотреть на звёзды с моста. Он мог согласиться с обезоруживающей улыбкой на поход в аркаду, а через сорок минут попытаться вскрыть себе вены в туалете. Дазай мог поклясться не убивать заложников, а затем расстрелять их с безмятежной усмешкой. Теперь он не делает всего этого, но от этого не проще. Ему можно доверить свою жизнь, и Чуя завтра сделает это опять. Но Дазаю абсолютно нельзя доверять себя самого. Нервную систему, искренние мысли и вновь — «сложные чувства». Потому что никогда не знаешь, в какой момент Осаму решит, что ему правда нужна верёвка покрепче. Никогда не узнаешь, счастлив ли он на самом деле или просто так искусно корчит рожи. Не поймёшь, что стоит за признанием в чём-то, потому что вот это и может быть очередной хитроумный план по достижению чего-то. — Он как компьютер, — находится с формулировкой Чуя, туша сигарету о землю. — Машина, которая обрела собственный разум. Вроде бы ты знаешь, как она работает, доверяешь ей свои пароли и логины от всего подряд, получаешь кайф, когда она делает что-то крутое типа запуска новой стрелялки. А потом она просто так, в один день, не включается. Или начинает лагать при попытке выйти в Интернет. Или вообще дымится, а потом взрывается прямо на твоих глазах. Наверное, это весьма оскорбительно — называть Дазая машиной. Он вполне себе человек, только… Только ужасно сложный и непредсказуемый во всём, что касается людей. — Я не хочу утопать в этом болоте. Не хочу разгребать потом какое-то дерьмо, если всё пойдёт не так, а оно обязательно пойдёт — это же чёртов Дазай. И здесь нет речи про «узнать его поближе», я знаю его лучше, чем кто-либо в этом хреновом мире! Даже лучше, чем он сам себя знает, ублюдок. И… И именно поэтому я не хочу с ним связываться в чём-либо за пределами работы. Даже если это означает, что тягучие, горько-сладкие, теплящиеся где-то на уровне лёгких «сложные чувства» так и останутся внутри навсегда.

***

Когда ему суют в руки бумажный стаканчик с чёрным кофе, Дазай может только благодарно вздохнуть. Ацуши улыбается ему неловко и бредёт дальше, чтобы вручить ещё один такой зевающей Йосано. Они прибыли в назначенную точку почти на полчаса раньше необходимого — всё из-за Куникиды, который лично зашёл в комнату к Осаму и вытряс того из постели. Дазай широко зевнул, поморгал, завыл отчаянную песнь по себе любимому. Доппо не обязательно знать, что Дазай прикрыл глаза за мгновение до того, как распахнулась дверь. Сон вчера не шёл вообще, зато лезли всякие нехорошие мысли. Они даже не были оформленными, так, какая-то мутная чушь, и именно это бесило. Дазай ненавидит это: моменты, когда не получается оформить собственную странную тревогу во что-то конкретное. Всегда раскладывает по полкам в мозгах и связывает нитками идеи, вопросы и проблемы, чтобы потом вытащить наружу идеальное решение. Вот только этот раз отличается, потому что все нитки оказались белыми, а полки — сломанными. Солнце едва ли начинает всходить: на собраниях решили, что лучше всего разобраться с Книгой до того, как Йокогама окончательно проснётся, на случай, если столб пламени от Порчи будет видно аж в городе. Из-за раннего подъёма все выглядят недовольными и уставшими, но больше всего Дазай смотрит туда, где обустроилась мафия. Акутагава, застывший памятником самому себе, бесстрастно смотрит на снующих туда-сюда людей из правительства. На него обращают внимание, но и в половину не так много, как стоило бы. Недалеко от него о чём-то тихо говорят друг с другом Мори и Фукузава, поодаль — Хироцу-сан курит вместе с Тачихарой. Гин, притаившуюся среди деревьев, можно распознать только по белой маске. Не сказать, чтобы эта атмосфера чем-то отличалась от того, что происходит вокруг Дазая. Прикорнувшая у дерева со стаканчиком кофе, Йосано сонно наблюдает за людьми и думает о чём-то своём. Куникида безуспешно пытается встряхнуть и её, и всех остальных, и хорошо, что в кои-то веки ему есть, над кем издеваться со своими нравоучениями. Осаму катастрофически нужно, чтобы его сейчас никто ни о чём не спрашивал. Близятся шесть утра, на которые назначено самое главное. Остаётся не так много времени, поэтому Дазай отталкивается от капота машины, на котором коротал последние десять минут, и направляется через тёмную поляну прямо к мафиози. Огибает вскинувшего брови Рюноске, игнорирует взгляд Хироцу и останавливается в тени деревьев возле Чуи. — Не надо так нервничать, мини-мафия, всё будет нормально, — говорит он, становясь рядом. Одного короткого взгляда на Накахару хватает, чтобы увидеть лицо, побледневшее больше обычного, и сжатые кулаки. — Я знаю, — цедят в ответ сквозь зубы. В самый центр поляны выходят два человека с невыразительными лицами. На пару они несут небольшой чёрный кейс с кодовым замком, который ставят прямо на землю, вводят необходимые числа и открывают крышку. Нет никакого волшебного свечения или магического гула, даже ветер остаётся таким же холодным и порывистым. «Наверное, надо было поговорить», — мелькает мысль в голове Чуи, когда он со вздохом снимает с себя утеплённый плащ и перчатки. Он неспокоен. Особенно теперь, когда медленно идёт к чемоданчику под взглядами десятка людей. На спине горит точка, словно кто-то целится в него из снайперской винтовки. — Надо было, — одними губами повторяет Чуя и дожидается, когда Анго Сакагучи громко сообщает о том, что наступило шесть утра. Если бы Дазай слышал это, возможно, влез бы и остановил происходящее. Потому что сейчас ему кажется, что они не учли какую-то очень важную деталь. Осаму приказывает самому себе сохранять холодный рассудок и следить внимательнее. Мантру, открывающую дверь для Арахабаки, он не слышит отсюда, но понимает, что она была произнесена. Тяжёлая густая волна отделяется от тела Чуи и разрастается, пока не вспыхивает горячим воздухом на множество метров вокруг. Будто кто-то взорвал гранату, раздаётся оглушительный грохот и вздрагивает земля. Кто-то из присутствующих, никогда не видевших Порчу прежде, громко вскрикивает, но Дазаю сейчас нет дела до чёртовых людей. Он впивается взглядом во взмывшую алую точку — ставшее крошечным на таком расстоянии тело, обёрнутое в бордовую энергию, как в броню. Ветер завивается вокруг поляны, гнёт ветви деревьев, разгоняет вокруг ауру, пахнущую кровью и сгоревшей дотла землёй. В этом безумном танце, где природа полностью проигрывает богу, то, что прежде было Чуей, вскидывает вверх тонкую руку. — Господи… — ахает кто-то в толпе, когда в маленькой почерневшей ладони собирается самая непроглядная и кошмарная тьма, какая есть в мире. Искрящийся по краям, ширящийся шар материи поглощает в себе небо и воздух, затягивает внутрь всё, вплоть до звёзд. В пальцах непомнящего себя Чуи — дыра внутри разорванной реальности. У Дазая так бешено колотится сердце, что ещё немного — и пробьёт грудную клетку. Он по-прежнему, как и в первый раз, просто заворожён сокрушительной силой и человеком, который её хранит в себе. Но при всём том, что Порча ведёт себя знакомо, Осаму понимает: что-то не то. Что-то неправильно. Ему приходится задержать дыхание, когда Чуя сбрасывает с неба пустоту, собранную в шар. Как в замедленной съёмке, тьма устремляется вниз, всё быстрее и быстрее, пока не врезается в стоящий на земле раскрытый кейс с Заветной Книгой. Что-то неправильное взрывается белой вспышкой. Только-только зазвучавший в небе смех божества затихает, когда вверх вырывается ослепляющий столб света. — Чуя! Дазай машинально отшатывается: от центра поляны во все стороны плещет ледяным и звенящим. На мгновение кажется, что он ослеп и оглох от высокого свиста и мёртвой белизны. Она отпечатывается под веками, облепляет голову и руки, закрывшие уши, забирается в горло и дрожит-дрожит-дрожит, сотрясает землю и воздух. С губ срывается немой крик, и с ним всё резко заканчивается. Открытые глаза вновь видят, барабанные перепонки снова улавливают звуки — вокруг поляны громко матерятся, орут, топчутся и бегут. Паника в неподготовленных людях создаёт страшную какофонию, но все они, как и сам Дазай, смотрят туда, где прежде лежал распахнутый чемоданчик. Осаму срывается с места первым и бежит вперёд так быстро, как может. Выжженная земля осыпается у него под ногами и омерзительно пахнет гарью, чем ближе к центру — тем сложнее переступать по ней, но он не сбавляет шага ни на секунду, пока не падает на колени у лежащего в центре пустоты тела. Ни чемоданчика, ни Книги, ничего. Только странно изломанное и слишком тихое тело. Этого никогда не было. Это не то, как всё должно было происходить. Дазай поспешно прикладывает взмокшие пальцы к мертвенно-бледному лицу, по которому по-прежнему ползут проклятые рваные узоры. Исповедь отзывается на них мгновенно и сползает по коже Чуи светло-голубой волной, забирая с собой все признаки Порчи. — Чуя? Слышишь меня? Его щека очень холодная и странная наощупь. Как шершавая театральная маска или старая бумага. Чуя не открывает глаз и не шевелится, когда его мягко толкают в плечо. Безвольное тело в неестественной позе не реагирует, когда Осаму смещает пальцы ниже и прикладывает их к шее, туда, где должен биться пульс. Дазаю кажется, что он всё же лишился слуха в той вспышке. Как и осязания. И способности осознавать что-либо, потому что он не может уловить даже слабого толчка из-под кожи навстречу ему. — Эй. Чуя. Открывай глаза. Осаму передвигает ладонь дальше и вжимается ею в твёрдую грудь, под которой тихо и спокойно. Пусто. — Я понимаю, что ты устал. Но спать на холодной земле, наверное, не очень удобно?.. Чуя, слышишь меня? Открой глаза. Это невозможно. Этого просто не может быть, не могло случиться. Он возвращает пальцы к застывшему в умиротворённой маске лицу, убирает мешающиеся потускневшие пряди и сдвигает с горла чокер со сломавшимся замком, чтобы крепче впиться пальцами в кожу. Пульс, пульс, где-то должен быть… Должен быть. — Дазай, отойди в сторону! Осаму не сдвигается с места и не реагирует, даже когда его болезненно бьют в плечо. — Йосано. Я не слышу его сердцебиения. Почему я его не слышу? — Чёрт тебя подери, отпусти его! Пока ты прикасаешься, я не могу ничего сделать! Земля трясётся от десятка пар ног, стремительно приближающихся к центру поляны, но Дазай и близко не слышит никого из окружающих. Только неотрывно смотрит и медленно убирает похолодевшую до смертельной боли ладонь, глядя, как пальцы Йосано в перчатках прижимаются к груди Чуи. Серое и до ужасного незнакомое лицо медленно покрывается горящими бордовыми полосами, они обнимают скулы, оплетают губы и закручиваются спиралями вокруг закрытых век. — Дазай. Дазай! — резкий звон в ушах и вспышка острой боли на щеке, после которых крепкие женские руки хватают Осаму за плечи и встряхивают. — У него бьётся сердце, слышишь?! Он живой! Живой. Бьётся сердце. Живой. Бьётся сердце. Дазай глубоко вдыхает и с трудом выпускает из груди весь кислород. Обводит взглядом не шевелящееся кукольное тело в пульсирующих следах Порчи и поднимает голову, чтобы посмотреть в испуганное лицо Акико. — Следы от Порчи. Их не должно быть. Йосано. Почему он не просыпается?