Пятнадцать первых поцелуев

— Господин Накахара! Господин Накахара, прошу, проснитесь! Пробуждение после Порчи всегда похоже на то, что ты заново рождаешься. С поправкой на систематическое избиение женщины, которая носила тебя в своём чреве годами. И все эти долгие месяцы её нещадно мутузили, а заодно и твоё бренное тельце. Обычно, просыпаясь в лучшем случае через часы, Чуя начинал понимать Дазая. Ему тоже хотелось умереть, желательно безболезненно. Тело колотило в лихорадочной дрожи, ужасно раскалывалась голова. Во рту будто стая мух померла, и как же, чёрт побери, его тошнило. Желудок больше всего протестовал, когда в него попадала кровь. Однако. — Господин Накахара, ну что же Вы… Они уже ждут, умоляю! В этот раз всё до странного иначе. Чуя как будто крайне хорошо выспался, и он понимает это ещё до того, как разлепляет веки. Рядом с ним кто-то быстро топочет ногами и восклицает незнакомым голосом. Возможно, Мори нанял новую медсестру, но тогда Чуе придётся мягко намекнуть, что она профнепригодна: слишком истерично вопит над ухом. На удивление, это самое большее, что беспокоит Чую. Потому что голова не болит, она просто тяжёлая, как если бы он проспал все десять часов. Губы пересохли и хочется пить, зато нет никаких признаков бунтующего кишечника. Пожалуй, это повод хотя бы открыть глаза и настойчиво попросить громкую мадам удалиться и оставить его в покое. — Наконец-то, о ками, я начала беспокоиться! Прошу Вас, я не уверена, что смогу с ними дальше объясняться: даймё выглядит раздражённым! Она не только слишком раздражает, она ещё и явно бредит. Каджии, конечно, любит временами окрестить босса всякими прозвищами вроде «главнокомандующего вселенной» или «властелином тьмы», но даймё? Древний элитный воин? — Что?.. — приоткрыв глаза, хрипит Чуя. — Что ты несёшь? — Ох. Я беспокоилась, что Ваши отлучения в лес могут сказаться на здоровье, возможно там до сих пор растёт дикий пиерис! Или же… О ками, всё дело в лисьем духе, да?! Девушка, нависшая над его лицом, правда походит на сумасшедшую. Хотя она красива лицом и её чёрные как смоль волосы волной спадают на небольшую грудь, в глазах незнакомки застыло нечто странное. Почти священный ужас, перемешанный с благоговением. С той позиции, в которой Чуя лежит, у него выходит рассмотреть немного, но загадочная леди одета в старомодное кимоно и ярко-алые хакама, которые она сейчас пачкает о пол. «Странная», — осоловело думает Чуя и морщится. — Какие, к хренам, лисьи духи? И не было в том лесу никаких диких пи… пирерисов. — Пиерис, господин Накахара. — Неважно, — Чуя прикладывает ладонь ко лбу и устало трёт его. Ладно, ему не больно физически, но морально его прямо сейчас просто уничтожают. — Не знаю, как тебя зовут, но скажи боссу, что я в порядке. Скоро зайду к нему. Девушка совсем по-дурацки хлопает глазами, а потом прикладывает к губам ладошку. — Ах! — поэтично восклицает она. — Всё-таки лисий дух! О ками, я так хотела Вас предупредить, чтобы Вы не ходили в тот лес, но какая же мико пойдёт против слов каннуси!.. А теперь коварный дьявол наложил проклятие на Вашу память, и Вы говорите странные вещи… Ох, ради всего святого, скажите, что хотя бы помните своё имя! Она картинно заламывает руки и частит набором невнятных причитаний, и с каждым словом глаза Чуи всё больше распахиваются в изумлении. Это же надо было — нанять на работу медсестрой настолько неадекватную женщину. Или Мори смотрел исключительно на её прелестное личико, забыв о своих врачебных заповедях — не навредить? Пока очевидно сумасшедшая продолжает нести чушь, Накахара поднимается на локтях, чтобы скатиться с больничной койки и сбежать от этой херни. Ради бога, ему хватило странного Дазая и всех тех недель дерьма, которое на него лили правительственные структуры. Сейчас нужно добраться до Огая, уточнить детали того, как всё прошло, и уйти к себе на квартиру. Запереться там и смотреть дурацкий трэш вроде «Страшной воли богов» — старое-доброе ультранасилие и без его участия. Но что-то заставляет его замереть в неудобной позе. Что-то… Возможно дело в сменившемся антураже. Никаких светло-серых стен и шкафов с медикаментами, маленьких столиков и кресел рядом, белоснежных простыней, укрывающих больничные постели. Не слышно писка кардиомонитора, который врачи под присмотром Мори всегда подключают к бессознательному Чуе, нет капельниц с физраствором и гудения крошечных аппаратов по углам. Ох, он явно не в привычной палате. Это больше смахивает на декорации к какому-то старому фильму про синтоистских священников или музейный экспонат для туристов. Тонкая рисовая бумага перекрывает крошечные окошки в деревянных сёдзи и пропускает немного дневного света. Под низким потолком ни единой лампы — лишь крошечные фонарики на двух низких столиках у стен мерцают от зажжённых свеч. Пахнет какими-то травами и немного дымком: чадят многочисленные тёмные чаши. В правом углу — не накрытый котацу, под которым слабо краснеют крупные камни. И рядом с ним гора какого-то хлама вроде километровых пергаментов и маленьких подставок для кистей сёдо. — Меня же не отправили лечиться в какой-то сраный храм? — слабо бормочет вслух Чуя и вздрагивает, когда спятившая девчонка вновь громко ахает. — Да хватит уже! Как там тебя… — Кагомэ, господин Накахара, — леди рядом так низко склоняется, что почти бьётся лбом о татами. — Я Ваша мико. «Мико, — устало думает Чуя. — Точно в какой-то храм сослали». Возможно, это какая-то странная придурь сестрицы. Не то чтобы Коё действительно так сильно увлекалась всеми этими священными мудростями, но антураж соблюдала великолепно и даже пару раз таскала с собой Чую на праздники к местным храмам. Однако чтобы она действительно решила вместо нормальной терапии провести ритуальные свистопляски?.. Нет. Точно. Как же он сразу об этом не подумал. У Чуи скрипят зубы, когда он цедит нервной Кагомэ: — Отвечай честно, иначе я точно сделаю что-нибудь ужасное. Ты знаешь Дазая? Если до этого у него были какие-то сомнения, то реакция грёбаной мико выветривает их мгновенно. Потому что именно так нормальные — с условиями — люди реагируют на эту фамилию. У Кагомэ широко распахиваются глаза, и она становится похожа на страуса. Её бледные ладони резко поднимаются и прижимаются к округлённому рту. — Я так и думал, — Чуя позволяет себе откинуться назад и шипит, ударившись затылком о жёсткий пол. В этом туристическом бреде никто не позаботился о хоть сколько-то мягком футоне. — Чёрт тебя побери. — О ками, нет! Прошу! — Кагомэ спешно убирает ладони и принимается выписывать ими какие-то круги над замершим Чуей. — Прошу, не говорите таких слов! Цуми! Цуми, господин Накахара! Какая хорошая из неё актриса. Или конченый Дазай, окончательно повернувшийся на своих же гениальных мозгах, правда подговорил какую-то крайне верующую мадам творить подобные вещи. С него бы сталось — Чуя ещё не успел забыть, как в далёкие шестнадцать Осаму пытался «изгнать бесов» из тела напарника. Продолжить раскалывать сумасшедшую Чуе не удаётся: снаружи, за сёдзи, кто-то издаёт звук похожий на призыв к войне. Громкий и раскатистый голос сообщает невнятное, но очень внушительное «Ух!», после чего Кагомэ в нервной истерике подрывается с пола и спешно отряхивает хакама. — Господин Накахара, молю, забудьте о Дазае и ужасных словах. Я очень надеюсь, что Вы сможете прочитать молитву и подготовить себя к хацу-мия-маири, а я пока… Я постараюсь договориться с даймё, прошу меня простить! Не забудьте надеть рэсо!.. С этими словами она припускает к дверям, сдвигает их в сторону и ныряет в другую комнату, а уже оттуда раздаётся совсем другой её голос: нежный и певучий. Рядом наконец-то наступает тишина, в которой Чуя теперь действительно ощущает всё внутреннее раздражение. Итак, видимо, он отключился гораздо сильнее, чем думал, потому что каким-то образом Дазаю удалось не только договориться с храмом, но и вытащить тело Чуи из штаба, пронести его мимо Мори и всех постов охраны, засунуть в этот бред и… Возможно, сделать что-то ещё, потому что Дазай не обходится полумерами. Хотя в последние дни он казался другим — до непривычного тихим и немного меланхоличным, — ничто не могло помешать ему сотворить очередной кошмар. Тем более после Порчи, когда у Чуи физически нет сил сопротивляться чужому влиянию. Если сильно повезло, придурок Дазай мог выбрать храм Исэямы, который хоть и торчит на вершине холма, спустившись с него, можно буквально пешком добраться до Минато Мирай, а там до башен мафии рукой подать. Чёртов Осаму. Сраная Книга. Долго думать об этом нет времени. Судя по голосам снаружи, Кагомэ правда влипла в какую-то историю и сейчас пытается мягко её сгладить. Это не проблема Чуи: гораздо сильнее беспокоит то, что он, покопавшись в широких карманах странных штанов, в которые его приодели, не находит мобильника. И его стащил, ублюдок, ну конечно! С небольшими усилиями, но выходит хотя бы подняться на ноги и осмотреться ещё раз. Тело кажется непривычно тяжёлым и неповоротливым, когда Чуя делает шаг вперёд. И совершенно позорно вскрикивает, запутавшись в ткани импровизированной постели и собственных штанинах. Машинальная попытка воззвать к Смутной Печали оборачивается ничем — подбородок, нос и лоб впечатываются в жёсткий пол и взрываются от боли. — Сука! Ушибы саднит, и, кажется, идёт кровь. Выругавшись, Чуя утирает губы рукавом светлого бутафорского костюмчика. Возникшая мысль кажется чертовски бредовой, но подтверждается сразу, когда он на пробу тянет пальцы вперёд, пытаясь подозвать к себе чашу со стола. Та остаётся на своём месте и дальше распространяет аромат благовоний. — Что за… — Чуя ведёт ладонью перед своим лицом и всматривается в неё. Его кожа — обычная, слегка загорелая — остаётся девственно чистой. Ни следа алого сияния дара. А вот это уже мало похоже на чёртову шутку. Лишить способности может только приснопамятный Дазай, но для этого ему нужен хоть какой-то физический контакт. Насколько Чуя помнит, этот придурок пока не научился изготавливать сыворотки из Исповеди, чтобы уничтожать Печаль иным способом. На всякий случай он всё же спускает с плеч широкий светлый халат и осматривает сгибы локтей и предплечья. Никаких точек от уколов или странных шрамов. — Какую хрень ты сделал на этот раз, придурок… Голоса за сёдзи становятся чуть громче, и это выводит Чую из ступора. Подхватившись с земли и подтягивая на ходу слишком широкие штаны, он как можно тише сдвигает двери на противоположной стороне и ныряет в следующую комнату. Идти туда, где спятившая Кагомэ срётся с каким-то придурком, нет смысла — по возможности, их стоит обойти по кругу и найти спуск с холма, оттуда добраться до штаба и уже там решать, что не так с его даром. Арахабаки внутри тоже не ощущается, и впервые за всё время Чуя действительно не рад этому. Храм оказывается чертовски большим, с одинаковыми комнатками и переходами, почти лабиринт. Если бы не меняющиеся предметы обихода, можно было бы решить, что это какой-то дар иллюзий. Только за четвёртыми по счёту сёдзи Чуя наконец-то находит выход. — Охренеть… Ему в лицо плещет свежим утренним воздухом и светом поднявшегося над горизонтом солнца. На всё расстояние, куда хватает взгляда, расстилаются зелёные просторы: гипнотически холмистые поля, далёкие рисовые плантации, взгорья, теряющиеся вершинами в тумане. Босые ноги утопают в мягкой, слегка влажной траве, когда Чуя ступает по небольшим ступеням вниз. Откуда-то справа раздаётся шум водопада и стрёкот мелких жуков, мимо высокого холма проносятся редкие птицы, порывы ветра гоняют сорванные листья и бледные цветочные лепестки. Ему треплет незаплетённые волосы, когда бриз оглаживает лицо и доносит изумительный аромат весны. — Весна, — растерянно повторяет Чуя, повернув голову. Цветущая сакура, раскинувшая ветви над невысокой покатой крышей храма, подтверждает догадку. — Сейчас же ноябрь. Неужели он пробыл в коме так долго, что прошло полгода? Возможно ли, что за это время Мори правда отчаялся и последним решением отправил его восстанавливаться в храме? И… Может ли быть так, что его дар просто испарился в то утро в лесу, и из-за этого Чуя уснул на целых шесть месяцев? Даже реакция Кагомэ на Дазая. Она была не на шутку напугана, и, зная придурка Осаму, он вполне мог просто довести до срыва всех местных работников. Зачем ему, правда, это делать и так беспокоиться — другой вопрос, но о нём Чуя решает не думать. Слишком много чести для Дазая. Чуя мотает головой, выбрасывая лишние мысли из головы. Под его ступнями приминается трава и мелкие полевые цветы, когда он сворачивает налево и начинает обходить храм. Куда бы он ни бросал взгляд — одни резкие спуски вниз, смертоносные обрывы, и ветер настойчиво бьёт ему в спину, заставляя отходить от края, чтобы не навернуться. Со Смутной Печалью это не было бы проблемой, но Накахара подспудно радуется, что убедился в её отсутствии раньше: очень тупая была бы смерть. Никаких ступенек вниз или каменных тропинок ему не встречается на пути. Голоса, у входа в храм только стихшие, становятся чуть громче с каждым шагом, и Чуя понимает, что сделал круг. Он проходит через небольшой сад с прудом и маленьким деревянным мостом, когда наконец видит их: небольшую толпу, впереди которой стоят женщина со свёртком какой-то ткани в руках и мужчина в старомодном чёрном кимоно и с катаной в ножнах на поясе. Перед очевидно недовольными людьми замерла Кагомэ, кажущаяся просто крошечной перед внушительным типом с оружием. Чуе даже становится немного совестно. Кажется, психопатка абсолютно одна против целой кучи ряженых идиотов. Возможно, она даже не совсем сумасшедшая, судя по тому, что Чуя понял для себя только что. Его замечают прежде, чем он решает, что стоит делать. — Ах! — мадам со свёртком громко вскрикивает. — Каннуси-сама! Кагомэ резко оборачивается и облегчённо улыбается Чуе, пока шумная толпа, потрясая чем-то отдалённо напоминающим копья, радостно галдит и наперебой скандирует «Каннуси! Каннуси!». Вооружённый тип, однако, сильно воодушевлённым не выглядит, но и катану не достаёт: приосанивается, чуть склоняет голову вперёд и выжидающе таращится на Чую. Ему не остаётся ничего, кроме как приблизиться и замереть возле Кагомэ. За спинами прихожан виднеются тории и летящий под ними длинный спуск с холма, по левую сторону — густой лес, чья верхушка высвечена солнцем до изумрудного блеска. И ни единого намёка на башни мафии, острый нос Минато Мирай или железный остов колеса обозрения. Только поля, плантации и цепочка реки вдалеке. — Приветствую, господин Накахара-сама, каннуси этого храма, — басовито выдаёт мужчина в чёрном и на этот раз склоняет голову чуть ниже. — От имени императора, примите в дар эти скромные благодарности за Ваш труд и благие дела. Пока опешивший Чуя силится из себя выдавить хоть звук, толпа с копьями расступается и пропускает вперёд двух мужчин в очень странных доспехах. Такие Накахара мог видеть только в музее истории или тех учебниках, которые Коё пихала ему в руки в далёкие пятнадцать. А сейчас все эти щитки и наколенники задорно щёлкают и дребезжат прямо перед ним, пока хмурые типы, кланяясь и не смея поднять голов, тащат огромное деревянное полотно, на котором аккуратно расставлены глиняные кувшины и плошки, до верху наполненные всяким съестным. Фрукты и овощи, завёрнутые в листья моти, рис в чашах и сырая, но выпотрошенная и вымытая рыба. — Эм, — с сомнением произносит Чуя, окончательно потерявшись в происходящем. — Спасибо? Типы в доспехах, поставив всё это богатство прямо перед ним, низко кланяются и расходятся, чтобы мужчина в кимоно снова взял слово: — Не стоит благодарности, господин Накахара. Синсэн для ками этого храма, Арахабаки, — меньшее, что мы можем дать за процветание своего рода. Арахабаки. Чуя невольно вздрагивает, когда смысл сказанного до него доходит. Никто столетиями не говорил об Арахабаки как о боге, Чуя сомневается, что хоть кто-то из его почитателей вообще существует в нынешнее время. Когда-то, лет в семнадцать, Дазай вдруг рассказал ему, что нашёл последний сохранившийся храм и даже предложил навестить его, но тогда Накахара отказался. Ему достаточно было всех этих божественных откровений, и ходить по храмам демонической чертовщины, из-за которой его жизнь превращалась в ад, он точно не собирался. Но, может, этому всё ещё есть нормальное объяснение. Его сослали к святилищу Арахабаки, надеясь, что это вернёт дар или поможет вылечиться? — Вы не торопились выйти к нам, — продолжает господин в кимоно, и на секунду в его глазах мелькает осуждение, но потом его лицо светлеет и становится спокойным. — Однако уважаемая мико сообщила нам, что Вы были заняты норито и процедурой очищения. Благодарим, что так трепетно отнеслись к этому. Позвольте представить. Он делает широкий жест рукой. Мадам со свёртком, одетая очень похоже на Коё, выступает вперёд и смахивает край ткани. Чуя потерянно таращится на пухлощёкого младенца, который уставился на него в ответ тёмными глазками. — Мой наследник, продолжатель рода Такухико и будущий военный наместник императора, — горделиво сообщает, по всей видимости, даймё и счастливый отец младенчика. Чуя осоловело приоткрывает губы и продолжает разглядывать копошащийся свёрток, которого очень заинтересовали медные волосы Накахары. Дитё тянет толстые пальчики вперёд, пытаясь схватиться за пряди наклонившегося Чуи. — Здорово, — выдавливает из себя Накахара. Мужик в кимоно хмурится, и Чуя поспешно добавляет: — Прекрасно. Э… Как его зовут? Наверное, он сказал что-то не то, потому что в толпе раздаётся удивлённый ропот, а Кагомэ за его спиной растерянно ахает. Даймё хмурится пуще прежнего. — Господин Накахара-сама, — с сомнением произносит он, — прошу прощения за такой оскорбительный вопрос, но Вам не здоровится? «Да, чёрт возьми, мне кажется, что я спятил!», — хочется выкрикнуть Чуе, и он почти делает это, но его вдруг одёргивает голос мико. — Вы должны понять, Такухико-даймё: господин каннуси только что превозносил молитву к ками и находился с ним в связи. Это неизменно накладывает отпечаток на разум, однако для Вашей семьи это наибольшая честь. Арахабаки-ками как никогда близок к нам всем и услышит норито господина Накахары. Арахабаки, кажется, не то что не близок — его вообще нет, и как бы Чуя ни пытался прислушаться к собственным внутренностям, божественный ублюдок остаётся тих и нем. — Прошу меня простить ещё раз, — произносит даймё уже благосклонней и кланяется. — Тогда, с Вашего позволения, каннуси-сама, мы готовы начать. Всё ещё находящегося в ступоре и полном ужасе Чую мягко оттаскивают в сторону, чтобы толпа стройно зашагала вперёд, к небольшой отдельной постройке возле сада, которую Накахара прежде не замечал. — Ради всего высшего, господин Накахара! — шепчет Кагомэ, держащая его за рукав. — Вам нужно прийти в себя, чтобы провести ритуал! — Да какой, к чёрту, ритуал?! — гневно хрипит в ответ Чуя и разворачивается, схватив мико за плечи и встряхнув. — Так, я понятия не имею, что здесь происходит, но сейчас ты вкратце мне говоришь, что делать, мы выпроваживаем этих конченых с их несчастным ребёнком, а потом я сваливаю. Бред какой-то! Кагомэ прикусывает губу и обречённо смотрит на него, а потом вздыхает. — Я надеюсь, Вы сможете прийти в себя, если сходите к алтарю, — негромко произносит она и добавляет уже отчётливей: — Даймё Такухико здесь, чтобы Вы провели хацу-мия-маири. Это ритуал и обращение с молитвами к богу Арахабаки, чтобы тот наделил новорождённого сына даймё удачей и здоровьем. Вы должны прочитать особую норито в честь этого и воззвать к ками, а также дать имя, которое сделает жизнь дитя счастливой. — О ради бога, — Чуя невольно выпускает из рук девушку и впивается себе в волосы, — какую, блять, молитву я должен читать? Я ни одной не знаю! — Неправда, Вы знаете все! — возражает мико. — Просто прислушайтесь к своей душе, и ками Вам ответит! — Ты несёшь такую чушь, — Чуя нервно оглядывается, замечая, что семья с даймё во главе расселась у подобия алтаря и ждёт чего-то. — Так. Так. Ладно. Я что-нибудь придумаю. Сука, не дай бог это всё-таки Дазай виноват, я сверну ублюдку шею. Кагомэ снова издаёт звук, похожий на сдавленный вопль, и прижимает ладони к губам. Накахара закатывает глаза, расправляет плечи и тяжёлыми, но уверенными шагами направляется наверх к саду. Если ему нужно заговорить ебанутых фанатиков и отправить их восвояси, он это сделает. Сражаться без гравитации возможно, но с той толпой и их вооружением он рискует напороться на катану, плюс, Кагомэ явно не боец, а защищать девчонку в такой битве — последнее, что он сможет. Остаётся только вариант играть в бред до последнего, а потом свалить из храма и добраться до города. Он едва не путается позорно в слишком неудобных штанах, но всё же добирается до святилища. Небольшой алтарь с каменными ступенями и статуями лисиц по краям закрыт, но даймё и его тусовке явно плевать на это. Они расселись прямо перед входом, уперевшись коленями в каменные ступени и дорожку, впереди всех — Такухико и мадам с младенцем, которые благоговейно взирают на испещрённую иероглифами дверь в храмовую постройку. Чуя взывает ко всем своим актёрским талантам и даже мельком умудряется поблагодарить Дазая, из-за планов которого часто приходилось играть всякие роли. Напустив на лицо маску одухотворённости и спокойствия, Накахара становится между дверью алтаря и прихожанами и с надеждой смотрит на Кагомэ. К счастью, та и правда верит в то, что их «каннуси» спятил, а потому берёт всё в свои руки. Она подносит на маленькой подставке ветвь какого-то растения с толстыми, тёмно-зелёными листьями, и Чуя догадывается, что это ритуальный символ. — Помашите ей и начинайте молитву, — мельком и почти беззвучно шепчет Кагомэ, отходя в сторону. «Я чувствую себя идиотом», — уныло думает Чуя и покорно взмахивает растением пару раз. Кажется, он всё делает правильно, потому что даймё, мадам с ребёнком и вся их рать склоняют головы ниже и замирают в праведном ожидании чуда. Мико справа от него, тем временем, принимается медленно и осторожно выписывать руками какие-то круги, склоняться то в одну сторону, то в другую и помахивать палкой с нацепленными на неё колокольчиками. Никогда прежде Накахара не ощущал себя настолько опешившим и дурным. Всё это настолько блядский цирк, что с губ едва не срывается истеричный смешок, но он спешно приказывает себе успокоиться и подумать. Он правда не знает никаких молитв. Однако… Раз он не чувствует в себе Смутной Печали и присутствия Арахабаки, возможно, кое-какие слова могут правда ему помочь. Сердце бешено колотится, когда Чуя с опаской, но твёрдо и отчётливо произносит: — О, дарители тёмной немилости. Не тревожьте меня вновь. Никакого толчка бури изнутри и ползущих по рукам проклятых знаков. Нет прилива инородной силы, горячего пламени на уровне лёгких и боли в сердце, разрывающей на кусочки. Чуя выдыхает, поняв, что всё это время не мог дышать. Осознание того, что Порчи правда нет, ошеломляет и заставляет потерянно моргать. Перед ним по-прежнему на коленях люди в странных одеждах, а Кагомэ рядом выплясывает ритуальные танцы, взмахивая колокольчиками. И всё же. Несмотря на тишину и спокойствие, Чуе кажется, что он слышит чей-то шёпот у себя за спиной и в голове. Неразборчивые слова на незнакомом языке, которые он никогда прежде не слышал, но губы машинально открываются и повторяют каждое из них, секунда за секундой. Он говорит какую-то тарабарщину и не может остановиться, всё больше ужасаясь тому, как складно выходит. Это не похоже на память, но его язык… Будто им кто-то управляет и даёт вылетать наружу неизвестным молитвам, среди которых Чуя может разобрать только имя. Арахабаки. Так продолжается несколько долгих минут. Никто из людей перед ним не шевелится, звон колокольчиков Кагомэ распространяется в округе древней мелодией, ветер, шуршащий в траве и деревьях, создаёт потусторонний шум. Чуя едва не задыхается, когда его рот закрывается сам собой и прекращает издавать жуткие звуки. Вместе с этим кончается и танец Кагомэ, и отмирают присутствующие, которые поднимают головы и смотрят на него с восторженным, почти фанатичным ожиданием. — Имя дитя? — подсказывает громко Кагомэ, и Чуя теряется. Ему ещё не приходилось давать имена детям. Как-то не случалось того, чтобы его просили назвать чьего-то отпрыска, тем более после того, как он только что прошёл через личный катарсис. — Господин? — с надеждой и долей испуга зовёт Такухико. — Как будут звать моего сына? На него уставились минимум десять пар глаз, и все эти люди ждут чего-то. Чуя судорожно перебирает варианты в голове, пока с его губ не слетает нервное и рефлекторное: — Осаму! — толпа ахает, и Накахара добавляет скомкано: — Осаму. Значит «правитель». Даймё выглядит счастливым и благодарно бьётся лбом о землю, а вместе с ним и вся его свита. Раздаются воодушевлённые вопли «Осаму Такухико!», громко смеётся младенец на руках плачущей мадам. «Господи, я проклял ребёнка», — потерянно думает Чуя, пока даймё поднимается на ноги и машет ладонью, приказывая сделать это и всем остальным. — Господину Накахаре необходимо закончить ритуал наедине с ками, — произносит Кагомэ, выглядящая намного более спокойной и уверенной, чем раньше. — Давайте позволим ему это сделать, а пока я провожу Вас, чтобы выпить саке за рождение следующего даймё. Растерянно улыбающемуся Чуе споро кланяются и благодарят за его дело, после чего мико быстро уводит всю толпу назад по дорожке к саду, а оттуда — к дому, перед которым оставили подношения. Наконец-то Накахара остаётся один, наедине с собственным шоком и шумом природы. — Что за хрень тут творится, — он сипло и рвано вздыхает, пятясь назад, пока не врезается спиной в дверь святилища. Спешно открывает незапертую дверь, вваливается в небольшое помещение и тут же закрывает заслон, отрезая себя от остального мира. — Блять, что за бред тут происходит?! Он сползает спиной по двери и падает на пол, невидяще оглядываясь. Мозг машинально подгружает информацию об обстановке: полутёмная комната, свечи, расставленные на всех доступных поверхностях, какие-то тряпки, кувшины и кубки, а в центре всего этого — каменный идол уродливого божка, в котором Чуя с трудом, но опознаёт старого знакомого. Это правда храм Арахабаки. И здесь все с ума сошли, раз считают, что Чуя какой-то там священник, который связывает прихожан с богом. И это всё меньше похоже на розыгрыш и всё сильнее — на какой-то дар, который меняет реальность. Смутной Печали нет. Единственный человек, с которым выходит поговорить, считает его поехавшим и требует молиться. Перед ним сейчас изваяние демонического отродья, обычно сидящего внутри Чуи, а снаружи на многие мили простираются поля и просторы без намёка на цивилизацию. — Это способность, — бормочет вслух Чуя. — Однозначно чей-то дар. Так. Думай, Чуя. Из этого можно выбраться. Эта дурочка Кагомэ знает Дазая, значит… Значит, надо поговорить с ней, когда уйдут все, и… Твою мать! Он отшатывается и громко матерится, когда тень от божка на стене начинает вдруг причудливо изгибаться. Каменный идол на столике остаётся недвижимым, но вот его тёмный отпечаток в свете свечей искажается, гнётся во все стороны, пока в центре не образовывается надрыв, похожий на оскаленную пасть. — Так-так-так. И на чьё имя заказывать белое кимоно? Чуя нервно сглатывает и не может выдавить из себя членораздельное слово. Дребезжащий незнакомый голос, явно исходящий от статуи Арахабаки, издаёт жуткий звук, очень отдалённо напоминающий смех. — Чего… Чего, блять? — слабо бормочет Накахара. В комнате становится ощутимо темнее, когда теневая пасть раскрывается шире и хохочет громче прежнего. Над столиками поднимается слабая бордовая дымка. — Осаму, надо же, — продолжает веселиться чудовищная тень. — Поверить не могу, что ты сказал это! Едва заметный алый туман быстро окутывает небольшое помещение и забивается в рот и нос, оседает на языке приторной сладостью и щекочет слизистую, от чего Чуя громко чихает и раздражённо встряхивает головой. Через завесу рассмотреть тень на стене удаётся с трудом, но Накахара всё равно поднимается на ноги и приближается, чтобы смотреть прямо в раззявленную пасть. — Ты… Ты Арахабаки? — с сомнением хрипит он. Оскал эфемерной твари пропадает после этих слов, то, что по идее должно быть губами складывается в «о». — Погоди-ка, — тянет бас. Из насмешливого его тон становится заинтересованным. — Чувствую кэгарэ. Цуми. — Чт… — Ты не Чуя Накахара, — оповещает голос, но не звучит после этого злым. — Ха. Занятно. Ошеломлённый происходящим, Чуя всё же не теряет себя полностью и раздражённо выплёвывает: — Я как раз Чуя, а вот ты, чёрт побери, кто? Я ведь правильно понял, да? Ты Арахабаки? Тень замирает ненадолго. Бордовый дымок вокруг алтаря становится гуще и насыщенней, когда пасть на стене вновь оскаливается. Ломаный, дрожащий смех бьётся эхом о поверхности и звучит омерзительно. — Занятно! — повторяет клыкастая рожа и хохочет, когда Чуя морщится. — Ты, но не ты. Как удивительно. И что же так… О, вижу. Твоя душа. — Отвечай на вопрос! — не выдержав раздражающего смеха, Накахара хватает с полки чашу с какой-то горячей субстанцией внутри и, игнорируя, как больно стало ладоням, заносит её над каменной головой идола. — Блять, я сейчас тебе башку раскрою, если ты не начнёшь хоть что-то вразумительное говорить! — Ох! — весело и саркастично выдаёт тень. — А какой нрав! Испачканная скверной душа, полная грехов, и отвратительный характер, но по-прежнему божественный свет изнутри. Занятно! Острый носик чаши надламывается, когда Чуя в сердцах бьёт им по каменному лбу страшилища. Тени на стене от этого только радостнее становится, и она всё продолжает восклицать басом «Занятно!», пока Накахара наносит один удар за другим, выпуская кипящую внутри ярость. Бред, чёртов бред! — Ну как, успокоился, не-Чуя? — интересуется пасть и хихикает, стоит Накахаре обессиленно и зло швырнуть помятую чашу в сторону и опуститься на пол. — Да уж, такому, как ты, не суждено стать каннуси. На это Чуя больше ничего не говорит. Только глубоко дышит, морщась от мерзкого привкуса во рту и густого пара в комнате. Его начинает слабо подташнивать то ли от нервного припадка, то ли от аромата благовоний, а голос вокруг всё не стихает. Бормочет какую-то чертовщину, смеётся. Возможно, Чуя просто сошёл с ума. — Ты не сумасшедший, — возражает бас, и Накахара устало дёргает плечом. — Ну не надо обижаться, какой нежный, право слово. Прости старого Арахабаки: уныло жить столько веков и не иметь возможности развлечь себя. А тут такая история! Чуя вздыхает. — Так всё-таки Арахабаки, — тяжело роняет он и качает головой. У него свербит в черепной коробке и тяжело думать. Выплеснув эмоции, Чуя всегда ощущает себя так, будто ему выключили внутри какой-то рубильник. — Охуенно. Какого чёрта, блять. — Ты оскверняешь своими речами мой храм, — сурово осаждает его голос со стены, но потом, не сдержавшись, усмехается. — Как же занимательно… Твоё тело не изменилось, а разум почти такой же, как и обычно. Но эссенция внутри сердца совершенно иная. Тебя поменяли местами. Обернувшись, Накахара смотрит наверх, туда, где пасть на стене, окружённая красным дымом, продолжает загадочно улыбаться. — Что это всё значит? — спрашивает Чуя, ни на что не надеясь, но замирает, стоит Арахабаки ответить. — Ты не каннуси Накахара. Но ты однозначно он. Отпечаток другого времени и места. Разум другого мира и душа иного проявления. Тебя вытащили из сосуда и отправили в путешествие. — Разум другого мира? — тихо повторяет Накахара. Его глаза изумлённо расширяются, когда он начинает понимать. — Стоп. Погоди. Ты хочешь сказать, что… Притихшая казалось пасть вновь разражается хохотом и голосит, от чего, кажется, весь алтарь сотрясается. — Кицунэ играют с судьбой, — с трудом проговаривает бас, продолжая смеяться так громко, что его едва можно расслышать за дребезжанием. — Великолепно! Знаешь что, душа Чуи Накахары? Иди-ка ты отсюда. Хочешь поговорить с кем-нибудь о своей несчастной жизни — постучи трижды по красным ториям на границе с лесом. Может, твой старый приятель захочет пообщаться. Бывай! — Стой! Арахабаки, блять! Но сколько Чуя не трясёт тяжеленого каменного божка и сколько проклятий не посылает теням на стене, больше ему никто не отвечает. Бордовый туман рассеивается, вновь возвращает хороший обзор на комнату, в которой, тем не менее, нет никаких признаков паранормальщины. — Ну и пошёл ты! Как был куском дерьма, таким и остался! — Чуя зло пинает какой-то старый сундук на полу, сдавленно воет от боли в ушибленных пальцах и бредёт назад на улицу, где солнце уже успело войти в зенит. Со стороны дома до сих пор раздаются голоса даймё и его людей, которым вторит Кагомэ. Она ведь тоже что-то говорила про лес, упоминала, что Чуя часто ходит к нему и потом возвращается оттуда странным. А теперь ещё и Арахабаки отправляет его… постучать по воротам. Каков пиздец. — Дара нет, Арахабаки отделён. Моя душа не принадлежит этому телу, — бормочет Чуя, чеканя шаги по каменной тропе вдоль сада. Остановившись у воды, наклоняется над ней и рассматривает своё мутное отражение в глади пруда. Те же растрёпанные, кудрявые волосы, большие глаза, нос, губы, тонкая шея и ключицы вразлёт под распахнувшимся воротом халата. — Но это я. Ноги сами несут его дальше, к спуску возле дома и вниз, где начинается лесная полоса и череда торий. С каждой секундой кипучее раздражение становится всё острее, сложить пазл в голове никак не выходит. Что ясно точно — Чуя был прав, когда хотел сказать Дазаю, что это плохая идея. Чёрное пламя явно что-то сделало с Книгой, теперь понятно — это не очередной тупой розыгрыш придурка. — Если меня забросило в какой-то из миров Книги… — сипло говорит сам себе Чуя, всё быстрее приближаясь к названным воротам у кромки леса. — Как, блять, из него выбираться? Где я вообще, чёрт побери… Он останавливается напротив нужных торий и замирает, тяжело сглатывая. Теперь все эти бредовые мысли о Дазае с его странностями и подозрения могут идти нахрен. У него проблема посерьёзнее. Может, он просто спит? Может, ему наконец-то начали сниться дурные сны? — Эй, — зовёт Чуя с сомнением и оглядывается. — Старый приятель? Он чувствует себя ещё глупее, чем прежде. Стоя одиноко у входа в лес, разглядывая искусно сделанные святые ворота, всматриваясь в тьму между густо посаженными деревьями. Услужливый голос Арахабаки напоминает, что нужно постучать. — Какая хрень, — бормочет Чуя и послушно долбит кулаком по деревянному боку торий. Гулкий звук отдаётся от поверхности, но больше ничего не происходит. — Какой бред, господи! — О! Я слышу знакомый голос! Не фея ли это со мной пытается говорить, м? Кажется, ему нужно выпить, как только всё решится. Потому что нервы уже ни к чёрту, судя по тому, какой испуганный писк срывается с губ Чуи. Он отшатывается от ворот и нервно озирается по сторонам. — Смешно вертишься! — сообщают ему насмешливо откуда-то сверху. — Если будешь так дальше крутиться, может, насобираешь сил на маленькое торнадо. Ему приходится задрать голову и приложить ладонь ко лбу козырьком, чтобы солнце так не светило в глаза. Ужасная догадка проскальзывает в воспалённом от происходящего мозгу, как только Чуя начинает понимать, почему голос показался ему таким знакомым. На верхней перекладине алых ворот сидит… кто-то. Сперва он видит длинные ноги и босые ступни. Обмотанные светлыми лентами, похожими на шёлк, щиколотки, выпростанные из-под слегка распахнувшегося светло-сиреневого халата. Подпоясанный на узкой талии, он струится, как вода, по телу, оборачивает острые плечи и сходится перекрестьем ткани на груди. Выше него — вновь и вновь многочисленная перевязь, отдалённо похожая на до боли знакомые бинты. Красивое молодое лицо с застывшей навеки насмешливой улыбкой, тёмные внимательные глаза и блестящие на солнце волнистые пряди, из которых на самой макушке торчат заострённые, покрытые белым пушком лисьи уши. И девять, мать его, девять длинных пушистых хвостов, торчащих из-под халата и спускающихся вниз. Они сверкают серебристым мехом и покачиваются на ветру, движутся по какой-то своей загаданной траектории. У Чуи перехватывает дыхание и абсолютно отключается мозг. — Какой восхищённый взгляд! — певуче сообщает лисий демон и, схватившись одной рукой за перекладину торий, мягко спрыгивает со своего места. Но не падает. Парит, изгибается вокруг высоких столбов. Его девять серебристых хвостов тянутся следом, оглаживая красное дерево, пока сияющее улыбкой лицо не оказывается прямо перед Чуей. — Нравлюсь? Признайся уже хоть раз, мне же приятно будет. Это пиздец. Это невозможно. С губ Чуи срывается нервный выдох, а глаза так и продолжают смотреть в карюю радужку, на дне которой плещется каверзное пламя. Красивые мягкие губы изгибаются, когда девятихвостый кицунэ улыбается задорнее и жмурится от удовольствия. Острые белые уши на макушке шевелятся, как у игривого пса. — Очень удобно, когда ты такой спокойный, — голос демона понижается на тон, становится тягучим, заискивающим, манящим. Он тянется вперёд, чуть прикрыв глаза. Чуя ощущает на своих губах горячий выдох, чувствует дурманящий аромат трав, исходящий от чужого тела. На его коже оседает мягкий жар. И наконец-то к нему возвращается способность мыслить и говорить. — Ауч! — кицунэ возмущённо и обиженно восклицает, потирая ушибленную скулу. — Чего сразу драться? Ты же священник, тебе не положено! Как там твоя эта мико говорит… Цуми! Цуми! — Блять, Дазай! — Чуя отшатывается назад и изумлённо таращится на девятихвостого Осаму, тыча в него дрожащим пальцем. — Что за хуйня?! — Обидно вообще-то, — ничуть не впечатлённый, Дазай продолжает поглаживать место, куда пришлась пощёчина, и дует губы. — Так меня ещё никто за тысячу лет не называл. Даже ты сам. — Блять! — в сердцах повторяет Чуя, пытаясь сосредоточиться хоть на чём-то, но неизменно скатываясь в нервный вопль. — Ты! Ты грёбаная лиса! С хвостами! — Очень точное наблюдение, Чуя-кун. — Ты кто вообще такой?! Осаму наконец-то прекращает болтаться в неестественной позе на воротах и спускается на землю. На его лице расцветает пока ещё алый след от ушиба, а лицо — дань всем обидам этого мира, когда он всплёскивает забинтованными в шёлк руками. Он явно собирается что-то произнести, но осекается вдруг, внимательно посмотрев на Чую. — Хм, — глубокомысленно выдаёт он, склоняя набок голову. — Твоя душа… В итоге Чуя всё-таки взрывается. — Да вы заебали с этой хернёй! — вопит он, всплеснув ладонями, в лицо замершего Осаму. — Душа, душа — к хуям эту душу! Какого чёрта вообще?! Почему я просто должен был использовать сраную Порчу на сраной Книге, как ты, мудак ебаный, и сказал, а вместо простого завершения этой ублюдской миссии я оказываюсь здесь?! Почему какая-то грёбаная девка говорит мне, чтобы я читал молитвы над младенцем и давал ему имя, а потом сраная тень уродливого идола говорит, что меня там кто-то кем-то заменил?! И ТЫ! Срань ты ебаная, Дазай Осаму, у тебя хвосты и ты, ебаный кицунэ из этих идиотских легенд, пытаешься меня засосать своими блядскими губами и ещё шутишь что-то?! Ты охренел?! Я тебя сейчас в землю вкопаю, ублюдок! Это всё из-за тебя! Из-за тебя и ебучего Арахабаки, который снова мне всю жизнь испоганил! Нахуй иди, понял?! И ты, и душа эта сраная, и Книга, и вообще вы все — нахуй идите! Он громко и шумно вдыхает и дышит, пытаясь совладать с горящими лёгкими. В ушах звенит от собственных криков и легче ни черта не становится, потому что блять! Он наконец-то смог сказать, как думает: это всё просто бред вшивой псины и так не должно быть! Из заново накатывающей истерики Чую выводит крепкая хватка на запястье. Он почти успевает дёрнуться и вмазать ещё раз по дьявольски красивой роже, но девятихвостый Дазай умиротворённо улыбается ему и шепчет: — Пойдём. Почему-то Чуя даёт себя увести в лес. Обессиленный после всплеска эмоций, он тащится на буксире за Осаму и только заворожённо зависает на том, как торчащие из разреза халата хвосты болтаются в воздухе, переплетаются друг с другом. Пушистые, покрытые даже на вид очень мягким серебристым мехом, они гипнотизируют своими движениями. Спина же Дазая — прямая, покрытая сиреневым блестящим шёлком — становится ориентиром. Чуя не замечает, как больно голым ступням идти по лесным тропкам. Под пальцами постоянно оказываются какие-то острые камешки, веточки и что-то живое. Это проблемы жуков, если Чуя на них наступает, потому что у него нет грёбаных сил переживать за сохранность природы. Лес вокруг — словно отдельный мир. Солнечный свет сюда проникает сквозь густую листву, и массив целиком погружён в мягкий изумрудный полумрак. Многовековые стволы покрыты густым тёмным мхом, попадаются валуны, блестящие от осевшей на поверхности влаги, цветущие кусты с крупными и не очень пахучими цветками. Никаких дорожек нет: Дазай ведёт его всё дальше и дальше, вглубь леса, ориентируясь только на карту в собственной голове. Скорость шага такая, чтобы Чуя поспевал за ним, неизменно отвлекаясь на колыхающиеся лисьи хвосты. Он настолько погружается в эту магическую и неправдоподобную картинку, что едва не впечатывается носом в спину Осаму, когда тот наконец останавливается. — Присаживайся, — предлагает Дазай и, вздохнув, сам насильно заставляет Чую опуститься на большой камень, покрытый зелёным мхом. Они пришли на небольшую поляну, почти всю площадь которой занимает петляющий ручей. Вода в нём такая прозрачная, что можно разглядеть лоснящиеся тела толстых ленивых рыб. Вдоль берега растёт огромное количество каких-то мелких белых цветов, нависает ива, спустившая к самой кромке тонкие хлёсткие стебли. Изумительно пахнет свежей травой и влажной землёй. Чуя немо приоткрывает губы и смотрит наверх, туда, где ветви деревьев, не способные скрыть собой солнце, пропускают несколько тонких лучей, которые создают блики на ручье. Он даже не замечает, как рядом, поэтично вздыхая, примащивается Осаму. Из полусонного анабиоза Накахару выводит только тогда, когда прямо ему на колени приземляется один из хвостов в густом светлом меху. — Что?.. — растерянно спрашивает Чуя, повернув голову. Дазай улыбается ему загадочно и мягко бьёт хвостом по ногам Накахары. Остальные восемь болтаются у него за спиной, причудливо изгибаясь, пока не опускаются на плечи Чуи. Становится очень тепло. — Говорю, хочешь хвост потрогать? Обычно тебя успокаивает, — поясняет Осаму. С губ Чуи срывается потрясённый выдох, но дыхания на новую истерику у него нет. Поэтому он слушается и запускает пальцы в белоснежность. Как он и думал: мягко и до ужаса приятно. Тонкие шерстинки идеально проскальзывают по его ладоням, наклоняются, когда он ведёт против роста меха и обратно, разглаживая всё как надо. Под густым слоем серебра чувствуется сила — упругие горячие мышцы, позволяющие ощупывать их, мять, ощущая, как расслабляется собственное тело. Дазай рядом подозрительно тих, но его выдают ноги, которые он недвусмысленно скрещивает, накинув сверху сползшие полы халата. Чуе нет дела сейчас до них — всё его естество сосредоточено на том, насколько спокойно и хорошо становится на душе. Умиротворённый, он продолжает перебирать в пальцах мех, вдыхать травяной аромат, опускаться спиной назад, чувствуя, как остальные хвосты его поддерживают на манер спинки самого удобного на свете кресла. Рот изгибается в невольной улыбке, а потом Чуя вздыхает. — Полегчало? — мягко интересуется Дазай. Приоткрыв глаза, Накахара кивает ему и замечает ответный кивок. — Вот и отлично. Хвостовая терапия лисиц-демонов всегда к твоим услугам, святоша. А теперь давай для тех, кто не привык слушать вопли. Я ничегошеньки не понял из твоего эмоционального рассказа. А, точно. За медитативным щупаньем хвостов Осаму Чуя успел забыть собственный срыв и происходящий вокруг ад. Он вновь вздыхает и прижимает к себе хвост ближе, чтобы держаться за него хотя бы остатками ментального здоровья. И начинает негромко рассказывать обо всём с самого начала. И про то, что ещё недавно ему поручили избавиться от Книги, и про Порчу, и про странное беспокойство. Про Дазая Осаму, который неизменно лез в душу и этим бесконечно мешал оставаться спокойным. Про то, что использовал свой дар и очнулся в храме от воплей сумасшедшей девчонки. Про даймё, отсутствие способности и мобильника под рукой. Про странный ритуал и разговор с Арахабаки, который никогда не был мало того, что отдельной личностью, так и в целом осознанным существом — это всегда сингулярность, не имеющая возможности мыслить. Но только не здесь. — Он сказал, — продолжает Чуя уже посаженным от долгой истории голосом, — что кицунэ играют с судьбой. И послал меня к «старому приятелю» постучать по воротам. Видимо, к тебе отправил. — Старый хрыч всегда меня недолюбливал, — раздосадовано машет ладонью Осаму, чем вызывает у Чуи невольную усмешку — настолько расстроенным он выглядит. — Но хорошо, что ты не стал дальше слушать его бредни, Арахабаки может такой чуши наговорить! — Так он сам от меня сбежал, — Накахара не замечает, как втягивается в этот странный разговор. И то, что до сих пор обнимает обеими руками измученный ласками хвост. — Потому что он тот ещё ублюдок, — поясняет Дазай, улыбнувшись ему. Сейчас он так сильно похож на себя обычного, что даже лисьи уши и сиреневое облачение не меняют сути. Чуя просто вглядывается в тонкие черты лица, насмешливые карие глаза и ощущает, что ему становится от чего-то намного легче. Дело ли в том, что присутствие Осаму всегда означает как минимум надежду на выход из ситуации. Или в том, что это первое знакомое лицо с момента пробуждения в сумасшедшем мире. — Ладненько. Теперь можем и попробовать разобраться. Для начала — ты не Чуя Накахара, которого мы здесь знаем. — И кто я тогда? — Ну, — Дазай теряется и рассеянно щёлкает пальцами. — Как бы тебе объяснить, чтобы твой крошечный мозг понял… Ах, нет. Всё-таки дело в том, что ни один чёртов Дазай из любого параллельного мира не забудет пошутить на тему роста. — Я тебе сейчас хвосты вырву, — Чуя мрачно смотрит ему в глаза и тянет за мех. — Заберу их с собой — без привязки к тебе они даже приятнее станут. — Очень рад, что хотя бы часть меня тебе нравится, — беспечно парирует Осаму и ойкает, когда Чуя всё-таки дёргает за серебристую шерсть. — Ну всё, живодёр, прекращай. Итак. Исходя из того, что я услышал, у меня есть предположение. Возможно, всё дело в этой вашей Книге с параллельными мирами внутри. Потому что я чувствую твою душу — она очень похожа на ту, что носит в себе мой Чуя, но немного отличается. Как будто вы два брата-близнеца. Но тело… Он вдруг наклоняется так низко, что задевает лицо Чуи краем бархатистого лисьего ушка. Накахара замирает, потому что острый кончик чужого носа ведёт вдоль его обнажённой шеи и шумно вдыхает аромат кожи. — Ты!.. — Тело, — повторяет Дазай, отстранившись так же резко, как приблизился, — пахнет как раньше. Значит, ты не копия и не подделка. Настоящий, но с замещённой душой. Кэгарэ и цуми, про которые говорил Арахабаки, — это скверна и грехи. Твой местный святоша-аналог регулярно обнимается со своим божьим идолом у алтаря и читает норито, чтобы очиститься. А потом снова, потому что, видите ли, общение со мной его к греху склоняет. — Так значит, местный я — священник храма Арахабаки? — уточняет Чуя, стараясь не думать, о каком таком склонении ко греху говорит Осаму. — Омерзительно. Получается, мою душу выбросило из тела, когда я использовал Порчу на Книге, и перетащило сюда, в тело моей иной версии. — Думаю, что да, — Дазай обворожительно улыбается, когда замечает, что Накахара вновь принялся поглаживать и ощупывать хвост у себя на коленях. — Смотрю, ты втянулся. Не переживай — моему Чуе тоже нравится. — Я уверен, что местный я въебал бы тебе за то, что ты называешь его «мой Чуя». — Ошибаешься, — мотает головой Осаму. При этом его уши забавно шевелятся, и Накахара с трудом удерживается от того, чтобы и их потрогать. — Мой Чуя без ума от меня. Он влюблён так сильно, что не может жить без моего присутствия, и постоянно лезет с нежностями. Конечно, он лжёт, хитрый лис, и Чуя это понимает, но невольно замолкает и впивается пальцами в белый мех. Ему пока что банально сложно осознать всё произошедшее, но с появлением Дазая он замечает всё больше сходств. Он не просто в другом мире — он в другой вселенной, где есть и он сам, и Осаму. И эта версия придурка-бывшего-напарника безумно сильно похожа. Он шутит почти так же, подкалывает и улыбается очень знакомо. От него пахнет иначе, но, если прислушаться к себе, это шлейф заговора и очередного розыгрыша. И его слова… Дазай когда-то очень любил эти приколы про якобы влюблённость Чуи и неумение его жить без Осаму. На фоне того, что Чуя буквально вчера — а кажется, что уже в прошлой жизни — обсуждал с немой могилой Артюра, эти слова становятся какими-то слишком неправильными. От них так же хочется сбежать и закрыться, чтобы не… Не втягиваться в это болото. — А ты здесь лисий демон, — говорит Накахара, чтобы перевести тему. — Типа, легендарный кицунэ с девятью хвостами, проживший больше тысячи лет. Как же шутки про самоубийство? Или ты таким не балуешься? — Обижаешь, — Дазай взмахивает ладонью так, что шёлковые ленты вокруг его предплечий становятся более заметными. — Ты думаешь, очень легко прожить столько веков и не спятить? Особенно, когда ты можешь своей магией делать всё, что угодно. Просто мой Чуя очень своенравный, жизнь он любит, видите ли, да ещё и каннуси, а для них сброситься с обрыва — самый страшный цуми. Вот жду, когда он созреет на парный уход из жизни. Осаму-лисица очень тонко чувствует изменение настроения, а потому больше не развивает тему про смерть. Вместо этого он как бы невзначай ведёт ладонью. На глазах заворожённого Чуи у ближайших к ним цветов вырастают маленькие травянистые ручки и ножки. Крошечные человечки с причёсками из белых лепестков берутся за ладошки и начинают выплясывать вокруг здоровенного камня. Даже сам валун, кажется, двигает боками в такт неизвестно откуда взявшейся мелодии. Чуя поворачивается, чтобы увидеть, как Осаму с беспечной улыбкой насвистывает какой-то незатейливый мотив. Он такой… Другой. Несмотря ни на что. Обаятельный. Кажущийся более простым и спокойным, несмотря на личину хитрого лиса и тысячелетие за спиной. И при этом он с такой загадочной теплотой говорит о священнике, который смертен и жить ему на веку не так долго. — Что? — спрашивает с усмешкой Осаму, взглянув ему в глаза. Он весь какой-то мистический и удивительный. Даже черты его лица теперь кажутся другими. Мягче и обворожительней. — Ничего, — хмуро отвечает Чуя, отвернувшись. Его параллельной ипостаси достался очаровательный, хоть и с явным прибабахом лисий демон с самыми терапевтическими хвостами на свете. А ему вот… Вот то, что в нормальном мире зовётся Дазаем. — Не куксись, радость моя, — поёт Осаму и берёт его за руку, чтобы вместе спрыгнуть с камня. К этому времени цветочная пляска закончилась, и Чуя позволил себе прекратить таращиться на белую полянку. — У меня есть мысль, как тебе можно помочь. Уверен, что ты просто страсть как мечтаешь вернуться к себе и обняться с твоим Дазаем. Судя по его хитрому лицу, он прекрасно знает, насколько это бред. Чуя хочет его пнуть по голени, но не успевает: с мелодичным смехом Осаму срывается вперёд. Не бежит, а парит над землёй, мягко, невесомо касаясь обнажёнными ступнями мшистых дорожек и топорщащихся из земли корней, отталкиваясь от них и взлетая. Лёгкий, призрачный, как пёрышко, и с волшебно качающимися хвостами — белым маяком для Накахары, который бежит следом. Они преодолевают всё расстояние до выхода из леса за считанные минуты. Всё это время Чуя, не отрываясь, смотрел на волшебное существо, прячущееся между ветвями. Порой казалось, что Дазай просто испарился, а потом его смех звучал в ветре и запахе цветов, и улыбчивое красивое лицо показывалось из-за стволов. С ним ещё никогда не было так спокойно. — Я думаю, — говорит ему Осаму, вприпрыжку поднимаясь по ступеням наверх, к храму, — что через много веков здесь будет тот самый город, откуда ты пришёл. Сейчас это деревня Йокогама. Чуя не успевает себя остановить от глупого вопроса. — А… Есть шанс, что в моём времени ты тоже существуешь? Или являешься кицунэ? Дазай, замерший на половине шага, в плавном па разворачивается. Наклоняется к застывшему на три ступени ниже Чуе и тепло выдыхает ему в лицо. — Не-а. Я такой один и самый лучший. А твоя версия Дазая, кажется, просто кошмарна. Мы точно не одно и то же. Кажется, у него вспыхивает лицо, потому что Осаму задорно хохочет и вновь припускает вверх. Его смех слышно ещё долго, он стихает лишь тогда, когда Чуя наконец-то взбирается на последнюю ступень. За то время, пока он отсутствовал, даймё с его свитой убрался из храма. Солнце уже начинает постепенно заходить, в доме, где сейчас, видимо, только Кагомэ и осталась, горят лампы. Сёдзи чуть приоткрыты. — Ш-ш-ш, — заговорщицки шепчет Дазай и прикладывает к губам опешившего Чуи палец. Успевает чуть надавить и погладить подушечкой мягкую кожу, после чего отстраняется так же быстро. — Не хочу, чтобы она нас заметила. Твоя подружка очень суеверна и как-то раз пыталась меня изгнать молитвой. — А на тебя это не работает? — невольно перейдя тоже на шёпот, спрашивает Накахара и идёт следом за Осаму. — Ты меня недооцениваешь, Чуя-кун. Чтобы древнего лисьего демона — и изгнали какой-то норито? Но я очень постарался изобразить, что мне было больно и плохо. Даже взорвался ей на радость. Чуя честно пытается себе представить взрывающегося Дазая, но выходят только картинки разорванных конечностей и обугленного тела. Передёрнувшись от липкого холодка по спине, он выбрасывает лишние мысли из головы и продолжает идти следом. Оказывается, Осаму направлялся к тому самому алтарю с Арахабаки. — Эй, старик из преисподней, выходи! — горланит Дазай, когда оказывается внутри и затаскивает Чую следом за собой. — Я привёл тебе гостя! Накахара едва успевает закрыть дверь следом за ними, как тень от каменной фигуры Арахабаки на стене вновь причудливо искажается и раскрывает зубастую оскаленную пасть. Несмотря на то, что можно с натяжкой назвать улыбкой, голос божества звучит устало и печально: — О нет, — басит он, — опять ты, хитрый лис. Я просил не-Чую просто поговорить с тобой, а не тащить сюда. Сгинь с моих глаз. — У тебя нет глаз, — возражает Накахара. — Не называй его «не-Чуей», он самый настоящий, просто немножко особенный, — Осаму вскидывает ладонь и зачем-то шевелит ею по медным волосам. А потом шипит, потому что неудачно махнул хвостами и влепился одним из них в горящую свечу. — Фу! Тебе что, холодно? Зачем весь этот антураж? — У мико спроси, которая тебя огнём гоняла по храму. — Я не виноват, что у тебя настолько бешеные последователи! — Когда ты уже умрёшь, демон? — расстроенно интересуется дребезжащий бас. — Когда Чуя согласится сделать это со мной. — Я не дам тебе забрать своего лучшего каннуси, ирод, сгинь сейчас же! — Не могу! — Дазай, как может, убирает хвосты подальше от огня и приобнимает одним из них Чую за плечи, подталкивая его вперёд. — Я по делу. Он мне тут всё рассказал, надо бы помочь и наколдовать ему перемещение души. Соглашайся сразу, иначе я его похищу, и больше некому будет тебе свечки менять и молитвы петь. «А точно ли вы друг друга ненавидите?», — ошеломлённо думает Чуя. Он никогда не мог представить, что наступит день, когда чёртов Дазай будет на его глазах ругаться с грёбаным Арахабаки. Абсурд, от которого хочется глупо улыбнуться, не перестаёт его удивлять. Божество на стене, тем временем, устало вздыхает и шамкает клыкастой пастью. Цыкает, бормочет что-то на неизвестном языке — возможно, матерится на древнеяпонском. — Ладно, — наконец соглашается Арахабаки и деловито добавляет: — Но я не гарантирую, что ты сразу окажешься в своём мире. — Чего? — возмущается Чуя. — В смысле?! — Он имеет в виду, что его силы не распространяются на все вселенные, — объясняет Дазай, сочувственно похлопывая хвостом по макушке Накахары. — Он может отправить твою душу отсюда, но тогда она займёт тело Чуи Накахары из любого другого времени и места. Потому что, как бы так сказать… Все они — это ты, и твоя душа не может определить, к какому телу притянуться. — И как мне найти именно свой мир? — Никак, — Арахабаки звучит подозрительно довольным. — Только перемещаться до тех пор, пока не окажешься в своём теле. И не надо так злобно смотреть, ты сейчас в стене дыру прожжёшь. Чуя скрипит зубами, но сдерживает себя. Ему тут нечего предъявить — вряд ли он сможет самостоятельно найти способ как-то вернуться в свою Йокогаму, и его единственная надежда — эти двое. Остаётся только надеяться, что сработает с первого раза, и магия Арахабаки закинет его прямиком в штаб мафии. — Если я попаду не к себе, — произносит он негромко, нахмурившись, — то как перейду в следующую вселенную? Нужен какой-то триггер? — Догадливый, — удовлетворённо басит бог. — Посмотрим… Как насчёт самого простого? Я могу привязать твою душу к тому, что ты будешь искать и находить местного кицунэ. — В смысле Дазая Осаму, — поясняет лис снова и пуще прежнего хлопает хвостом по телу Чуи. Очень удовлетворённо, как будто сам получает от этого удовольствие. — Проще простого, мои версии точно есть в любом мире. — Почему ты так уверен? — Потому что нет мира, который бы мог существовать без такой прелести, как я, — обворожительно улыбнувшись, Дазай кивает тени на стене. — Колдуй, старик. Чуя не успевает возразить, да и вряд ли бы он стал. Возможно, ему совсем немного хотелось бы задержаться здесь ненадолго, потому что… Ну, он много не увидел — когда ещё появится возможность побывать в других измерениях? И ещё чуточку ему будет не хватать возможность потрогать серебристый мех. Ох, он так и не пощупал эти лисьи уши! «Какой бред», — осаждает себя Чуя и готовится морально к тому, что будет дальше. Ничего во многом особенного и не происходит. Вновь комнату заволакивает бордовая дымка, такая же ароматная и непроглядная, как в прошлый раз. Из красной пелены раздаётся голос Арахабаки, который теперь говорит какие-то чудные слова, непонятные, но звучащие волшебно. Скользящие звуки, рычащие нотки, скачущие слоги — всё это забивается в уши Чуи, проникает ему в самый мозг. Попадает в рот вместе с дымом и скользит вниз по горлу, всё дальше и дальше, пока не достигает важной плотной точки на уровне груди. Там молитва схватывается за нечто осязаемое и сдавливает всё сердце. — Подожди! — голос Дазая раздаётся как сквозь туман, и Чуя невольно вздрагивает. Почти договоривший Арахабаки замолкает. — Я передумал! Чуя. Что ты знаешь о хитрости кицунэ? — Ч… Чего? — с трудом переспрашивает Накахара. Ощущение от хвостов на теле пропадает — вместо него Чуя чувствует, как его лицо мягко обхватывают длинные сильные пальцы. Сквозь красный дым можно едва разглядеть Осаму, который вновь склонился к нему очень близко и теперь странно улыбается. — Я тут подумал… Ты постоянно бегаешь от меня, не дал себя поцеловать. Это так нечестно, что я тебе помогаю и не получаю за это ничего. А ведь услуги кицунэ стоят многого — целой жизни. Души. Но я, так и быть, буду очень щедрым. Возьму у тебя совсем немного. Арахабаки! — он всего на секунду оборачивается с широкой усмешкой. — Я меняю якорь на перемещение души. Чтобы перейти в другой мир, он должен будет поцеловать ту версию меня, которую найдёт в новой вселенной. И это должно быть взаимно! — Что?! Возмущённый вскрик Чуи растворяется в тумане, когда его рот накрывают поцелуем. Это не похоже ни на один раз, когда он позволял кому-то прикоснуться к себе. Это абсолютно не похоже ни на один из поцелуев, который был в его жизни. Губы Дазая — мягкие, полные, совсем чуть-чуть шелушащиеся — аккуратно обхватывают губы Чуи, прижимаются к ним, изумлённо приоткрытым. Его тёплое дыхание оседает на коже, ласкает её вместе с упругим влажным языком, который очерчивает нежную изнанку. — Взаимно, — шёпотом повторяет Осаму с улыбкой, отстранившись всего на мгновение, чтобы затем вновь поцеловать. Так, как будто не пошутил про это. Как будто правда очень хочет. «Я… не смогу перейти в другой мир, пока не отвечу», — проскальзывает заполошная мысль, но быстро ускользает. Чуя просто не может думать сейчас. Он весь потерян и ошарашен тем, как настойчиво, но любовно его целуют, притягивают ближе, обхватив за затылок крепкими пальцами. У него туманится разум и крошится какая-то стена в голове. Это неправильно. Этого не должно было произойти. Он не хотел этого. Но… Это всё-таки другое. Это всё другое и не имеет никакого смысла для того мира, из которого он пришёл. И «сложные чувства» не играют здесь, возле девятихвостого демона, никакой роли. Чуя тяжело выдыхает и приоткрывает рот, позволяя затянуть себя в новый виток. Целует в ответ так, как мог бы, будь всё немного проще. Будь его жизнь другой. Его насильно вырывает из хватки Дазая. Ослабевшее тело оседает на пол, но всё, что он знает, всё, что умеет и помнит, вся его душа — её уносит куда-то очень далеко в темноту, освещённую далёкими звёздами, всё глубже и глубже в переплетение миров. — А ты ведь мог не соглашаться на это, — хрипло шепчет Осаму, в руках которого осталось бессознательное тело каннуси. На чуть припухших и влажных губах проступает улыбка, когда он оборачивается, глядя на тень. — На условие про поцелуй, в смысле. Ты мог снять эту часть проклятия. — Мог, — покорно соглашается Арахабаки и смеётся дребезжащим басом. — Но не стал. Я уже говорил: для кого-то столь же древнего, как я, скука — самая большая проблема.