Пятнадцать первых поцелуев

Его тело швыряет в сторону, обрушивает на низкий кофейный столик. Чуя с шипением вжимает пальцы в полыхающий от боли бок и разворачивается на спину, пытаясь сдержать тошноту. В этот раз бросок словно застал его на половине шага. Глядя в знакомый потолок и дыша воздухом, наполненным ароматом химозного яблока, Накахара прислушивается к себе. Как ему и показалось: машинальная попытка использовать дар ни к чему не привела. Смутная Печаль не отозвалась за мгновения до падения, гравитация обернулась против него и пластикового ведра с мутной водой и пенной плёнкой на поверхности. И ещё ему зверски холодно. — Сука, нашёл время убираться, — стонет Чуя и сглатывает желчь. Голова кружится сильнее прежнего, когда он пытается подняться на ноги и кривится: ладонь оскальзывает на разлитом. Его это всё безмерно начинает бесить. Сколько, чёрт побери, можно: уже три мира, ни один из них не его, а внутренний раздрай всё усиливается. Он, пусть и не очень искренне, но попытался помолиться Арахабаки в последние мгновения поцелуя с Осаму — вдруг бы помогло, и душа встала на место? И да, он не в средневековом храме, не в школе и не в прошлом, но отсутствие дара однозначно подсказывает — всё ещё не дома. Это перестаёт быть интересным, как в первый раз. Сначала правда хотелось немного побродить по округам миров, увидеть, как живут в альтернативных вселенных знакомые люди. Но чёртова Дазай — после неё Чуя больше всего захотел наконец-то вернуться. Ему это всё не нужно. Хватит с него этих изучений, чем дальше, тем сильнее бурлят в сердце кошмарные чувства и тем больше хочется закрыться от них. Боже. Он правда ненавидит кицунэ. Спасибо, конечно, за всю эту возможность познать себя и Дазая немного лучше, но хватит, серьёзно, ему было бы достаточно и просто разговора. Сраные поцелуи. Сраные чувства. И сраное ведро с грязной водой! Чуя дважды поскальзывается на гладком паркете, пока пытается подняться, и со злостью пинает угол стола, ушибив пальцы. — Да сколько ж, блять, можно, где на этот раз?! — матерясь и игнорируя, как больно стало ноге и что его потряхивает от холода, он тащится к окну и шире распахивает шторы. Как и показалось, квартира очень знакомая, потому что она его собственная. Через стекло видно низкие тёмные тучи, изливающиеся ливнем на Йокогаму. Серое небо пронзают редкие молнии, за которыми раздаётся оглушительный грохот, ветер гнёт деревья далеко внизу, блестят фарами редкие автомобили. С тринадцатого этажа разглядеть людей в такой непогоде едва ли возможно, да и какой безумный решится выползти в шторм на улицу. Окна этих апартаментов, которые он купил в поздние двадцать, выходят на обратную от башен мафии сторону, но само жилище не так далеко от Порта. Это и внутреннее убранство были причиной, по которой Чуя выбрал именно её. Напротив нет ни одного мало-мальски одинакового по высоте здания, так что ни один снайпер не сможет достать его, а дострелить с земли будет нереально — архитектура жилого комплекса была такой, что с большого расстояния определить нужное окно безумно сложно. Интерьер квартиры был строгим и минималистичным, но не лишённым уюта — просторная светлая кухня, совмещённая с гостиной, отдельная спальня, действительно огромная по меркам Японии ванная комната и даже чулан, который Накахара быстро приспособил под винный холодильник. Он любил эту квартиру и не мог не выразить всего своего возмущения, когда в Драконий кризис с Достоевским и Шибусавой здание оказалось на линии огня. Дазай потом, ублюдок такой, имел неосторожность сообщить, что куском этой самой высотки Чуя пытался проломить сингулярности череп. Словом, он сам порушил свои же апартаменты, а сейчас вернуться в них — почти как окунуться в сладкое прошлое, да только раздражение от ситуации сильнее, чем тёплая ностальгия. — О ради всего святого, — Чуя с раздражением выключает плиту, на которой в кастрюле закипал мясной соус. Не обрати он внимание — всё закончилось бы пожаром. Впрочем, не самый плохой вариант — всё лучше, чем так сильно мёрзнуть по непонятной причине. — Ради, блять, всего святого, Арахабаки, сделай с этим уже что-нибудь! Он ни на секунду не прекращает материться, пока машинально принимается убирать воду с пола и обдумывать происходящее. Сколько ни бесись, от этого его дальше не отправит и домой не вернёт, но хотя бы вводные данные вновь пришли ему в руки сами. Итак, он где-то в периоде между своими двадцатью — кладовка ещё не заполнена винами так сильно — и инцидентом с Тацухико и Фёдором. У него нет дара, но, если верить папке с пометкой «Секретно», брошенной на кухонном островке, это всё же мир, где Чуя работает в мафии. Рядом с документами стоит пепельница и брошена пачка сигарет, которую Чуя тут же потрошит. Подкуривает, уныло надеясь, что огонёк согреет ему хотя бы кончики пальцев, и листает бумажки. — Контрабанда-контрабанда, — бормочет он, ведя взглядом по строчкам, — опять контрабанда, убийство чиновника… Стычка с Вооружённым Детективным Агентством? Накахара напряжённо всматривается в дату и бледнеет: две недели до того, как Гильдия прибудет в Йокогаму. Плохо, это очень-очень плохо. — Вам пизда, — хрипло произносит он, нервно выдыхая дым. — Что ты будешь делать, сукин сын? Без Порчи вы не справитесь с Лавкрафтом, не заберёте Кью… Ему не так много есть дела до судеб случайных миров, но мысль всё равно крайне тревожная. Получается, есть вселенные, обречённые на смерть из-за того, как легла карта? Зачем им существовать изначально? Приходится помотать головой, чтобы вытрясти из головы ненужные сейчас мысли. Гораздо важнее — то, что в бумагах перед ним есть важные пометки. Например, о том, что «способности не применялись», а значит, это только этому Чуе жизнь подгадила и не выдала дар. А ещё есть информация об участниках столкновения с Агентством, и среди них вполне очевидно выведено имя Дазая. Это плюс — ублюдок жив. Минус — Чуя не особенно уверен, в каком роде отношений они здесь. Не хочется повторять опыт мира с Танэ и мелким Осаму и заново пытаться выстроить путь к сближению. Их связь существовала на взаимном доверии жизней, но… Тут Чуе становится даже холоднее прежнего, когда он морщится от понимания и затягивается вновь. Ладно тот Дазай из школьного мира, у них хотя бы была какая-то общая история. А здесь что? Может, Осаму с самого начала работал в Агентстве или они с Чуей в принципе не пересекались на совместных миссиях в мафии, а значит и общению взяться неоткуда. За окном снова грохочет, да так, будто это не гроза рассекла вечер, а неподалёку взорвалась какая-то бомба. Чуя морщится, тушит окурок в пепельнице и потирает ладони. Вроде и в квартире исправно работает отопление, и ветер не продувает в щели, но чего ж так трясёт, будто в лихорадке? Словно он проглотил кубик льда, а тот всё никак не растает. Всё равно в такую погоду выбираться куда-то нет смысла, и не факт, что Агентство встретит его с распростёртыми объятиями. Есть вариант, конечно, заехать в их клоповник, но Дазай не то чтобы часто там ошивается, зато можно наткнуться на враждебного Куникиду или мальчишку-тигра. В этот раз разрывная вибрация на улице сильнее, даже стёкла дрожат. Накахара почти отвлекается на это, но его одёргивает трель мобильника на комоде. Стандартный сигнал таймера. Моргающий экран подсказывает, что надо достать из холодильника маринад. Чуе нет дела до маринада и вообще еды: как удобно, что во всех мирах у него одинаковое лицо. Отпечатки пальцев ему свели ещё в пятнадцать, зато примечательные черты успешно разблокировали мобильник и дали доступ к системе. — Номер, номер, — бубнит Чуя, листая список контактов и невольно скалится, обнаружив то, что искал. — «Скумбрия». Уже неплохо. Если связь не легла из-за бури, можно попробовать дозвониться. Главное, чтобы Дазай вообще взял трубку — он отличался удивительно удобной способностью не слышать входящие именно от Чуи. Можно сказать, Накахара ему совсем немного отплатил, когда перестал брать трубку в последние месяцы. Он почти заносит замёрзшие пальцы над кнопкой, когда телефон вспыхивает экраном вызова. Вместо окошка абонента — стилизованная иконка в виде рыбы с глазами-крестиками, а на месте имени — знакомое слово. Вибрация проходит через ладонь вместе с дрожью, когда Чуя сомневается в ступоре несколько мгновений, но всё же жмёт на зелёный круг. — Чего тебе надо? — он почти гордится тем, как голос не заскрипел, и цитирует самого себя. Сперва ему кажется, что, возможно, Дазай мог позвонить случайно. С той стороны доносится шум и грохот, похожий на грозовые раскаты: Осаму точно на улице. А ещё откуда-то издалека легко различим чей-то отчаянный крик, настолько чудовищный, словно воет раненное животное. Холод расползается в груди сильнее, Накахара сжимает во влажнеющих пальцах телефон и напряжённо вслушивается в сиплое дыхание, а потом обмирает. Он лишь несколько раз в жизни слышал такой смех, и каждый — когда Осаму балансировал между жизнью и смертью в своих попытках самоубийства. — Чуя! — как ни в чём не бывало, поёт Дазай, но его голос надламывается где-то на половине гласного звука. — Как хорошо… Ох, чёрт… Секундочку. Ацуши, отойди оттуда! Твою мать. Чуя, у меня не так много времени, очень рад, что ты позвонил так вовремя. — Я не… — начинает было Чуя машинально, но Дазай обрывает его ещё одним смешком, не менее холодным и пустым, чем первый. — Ты всегда чувствовал, когда это надо сделать, — судя по звукам, Осаму куда-то очень быстро идёт. Вокруг него словно продолжают взрываться бомбы, но Дазай и внимания на них не обращает, только почти шёпотом частит: — Надеюсь, ты успеешь и в этот раз. Всё это… Мало похоже на безболезненное окончание жизни. Останови меня. — Дазай, какого чёрта?! — Чуя больше не сдерживает себя, повышает голос и сжимает телефон почти до хруста в корпусе. — Где ты? Что ты собрался делать? Ему кажется, он слышит потусторонний шёпот на незнакомом языке. Голос, не принадлежащий ни мужчине, ни женщине, ни ребёнку — сплетение свистящих звуков, однозначная речь без единой толики смысла. Он… Точно помнит это. Совсем недавно. Его собственные губы издавали нечто похожее. Только теперь это чудовищное и мистическое исходит из динамика. А следом за ним — высокий тонкий свист, настолько оглушающий, что Накахара невольно отдёргивает руку. Спустя всего секунду после того, как экран сообщает ему, что вызов был сброшен, за его спиной раздаётся страшный грохот. Стёкла окон звенят, по полу квартиры проходит мелкая вибрация. — Какого… Чуя бросается к окну прежде, чем успевает подумать. Балконная дверь едва не слетает с петель, ему в лицо бросается ветер, до отказа наполненный озоном, и холодные капли дождя. Руки скользят по железным перилам перегородки, когда Накахара свешивается с него и оглядывается по сторонам. Это похоже на конец света: как белые смертоносные молнии дробят почти чёрное небо пополам, как содрогается земля и бушует взбешённая природа, ломая всё на своём пути. И противоестественное алое сияние впереди и правее, там, где среди домов и дорог, он помнит, есть съезд на парковую зону и лесной массив. — Твою мать. Он знает, что это такое. Видел всего раз в жизни и испытывал — десятки. Так дрожала реальность, сворачиваемая в бесконечную сосущую пустоту космоса. Так было в его смутные шестнадцать и много-много раз после. Это невозможно. К этому времени Верлен больше не может… «Останови меня», — эхом звучит в опустевшей черепной коробке надломленный голос Дазая. — Чёрт побери… Дазай! — Чуя почти заносит ногу над перегородкой балкона, чтобы упереться в неё и слететь вниз на собственном даре, но вовремя себя останавливает и отшатывается. Пятится по квартире, едва не задевая вновь стол и оставшееся на полу ведро, а следом, осознав всё до конца, бросается ко входной двери. — Сука! У него нет Смутной Печали и нет Порчи, потому что она принадлежит другому человеку. И сейчас над Йокогамой разрастается мрачная бесцветная тьма, способная поглотить всё на своём пути. В мёрзлой груди страшно колотится сердце, дыхание сжигает кислород слишком быстро, заставляя срываться с губ натужному хрипу. Чуе кажется, он может чувствовать её — знакомую до последнего разорванного сосуда боль, агонический припадок, в котором у него нет контроля над ситуацией. Это только фантомное ощущение, но чёрт, впервые на его памяти так сильно хочется, чтобы оно было реальным. Чтобы всё оказалось дурным сном, где Дазай… Где Дазай не владелец Арахабаки. И что не он прямо сейчас открыл Врата, дав божеству выйти в этот мир. Реверсивный мир в точке, где Чуя абсолютно не знает, что делать. Единственное, что бьётся в голове истерично — добраться до места, откуда полыхает сингулярностью. Он даже не представляет, что будет дальше, когда он найдёт Дазая и… На сраной подземной парковке действительно стоит Бьюик, на котором Чуя ездил в тот период. Только ключи остались наверху, в квартире, а бежать за ними — терять драгоценные секунды. Сколько Осаму продержится? Пять минут? Семь? Десять? Критический срок, после которого лёгкие окончательно превращались в лохмотья, а кровью тошнило так сильно, что её едва ли оставалось в организме достаточно для поддержания жизни. — Чёрт! Чёрт! Твою мать! — Чуя бросается по парковке, как загнанный волк, в абсолютной панике впиваясь себе в волосы. — Блять, да хоть что-нибудь, ну пожалуйста, сука! Свет со стороны автоматических ворот подземной парковки выглядит почти как божественное сияние. Чужой, блестящий от воды автомобиль медленно въезжает по наклонному спуску, но тут же тормозит, как только Накахара кидается ему наперерез и долбит кулаками по капоту. — Выходи! — свирепо орёт он побледневшему от шока мужчине на водительском месте. — Мне нужна твоя тачка и ключи! — Ч… Чего?.. — одними губами произносит водитель и вскрикивает, когда Чуя быстро обходит машину, хватается за дверь и открывает её, схватив того за ворот куртки. — Эй! Ты с ума сошёл?! Я позвоню в полицию! — Да делай что хочешь, чёрт тебя возьми! Пусть у него нет гравитации, зато осталось тренированное тело и физические данные — их хватает, чтобы хрипящего от хватки мужчину вытащить из машины и бросить на пол парковки. Прежде, чем он успевает подняться, Чуя переключает ход на задний, выжимает скорость. Машина взвизгивает шинами по покрытию, срывается обратно по спуску наверх и вылетает на съезд во дворе. Лобовое стекло тут же заливает дождём, Накахару швыряет по салону, когда он выкручивает руль и втаптывает педаль газа в пол. В такой непогоде гонять по дорогам — смертельное безумие. Будь его сила при нём, Чуя бы заставил автомобиль взмыть в воздух и обогнуть все препятствия по стене, но приходится вихлять среди редких машин, выезжать на мокрый и скользкий тротуар, сворачивать, где только возможно. Его единственный ориентир — далёкое красное марево, сейчас едва видное за домами. От одного взгляда на него стынет кровь и подскакивает ком к горлу. Чуя едва ли понимает, как сильно дрожат его руки — только годами наработанный опыт вождения не даёт ему врезаться в первый попавшийся столб. Он вылетает на кольцевое шоссе, и автомобиль заносит, как на серпантине. — Блять, блять! — выходит рефлекторно и хрипло. Чуе хочется орать и швыряться чем-нибудь, нарастающая первобытная паника клокочет в трахее склизким комом. — Дазай, мудак, только посмей не дождаться, ублюдок!.. К моменту, когда он выкручивает руль, чтобы остановить машину у входа в парковую зону, Накахара готов убивать уже сам. Кого угодно, кто попытается ему помешать, а потом и сраного Осаму, который сделал опять какую-то опасную хрень. В этот раз — самую кошмарную. Оскальзываясь на земле, превратившейся в грязь, Чуя выбегает прямо под ливень. Он даже не сразу осознаёт, что выскочил из дома лишь в футболке и домашних штанах, которые мгновенно промокают, а его босые ноги утопают в ледяных лужах, и это всё — не чета чудовищному холоду, который сковал его внутренности. — Стоять! Из ливневой тьмы сразу за воротами на него выдвигаются мрачные тени, оскаленные винтовками. Их много — Чуя сразу замечает шестерых — и неизвестно, сколько стоит позади. Он вскидывает голову, чтобы увидеть, как в небе собирается безмолвная шаровая пустота, обрамлённая сгибающейся в бордовый реальностью. — С дороги, — сипло цедит он вооружённой толпе, но те не сдвигаются. — Свалите, блять! Мне нужно туда! — Приказано не впускать! — отзывается впередистоящий и коротко дёргает оружием, указывая его дулом в голову Чуи. — Не делайте резких движений, иначе мы будем вынуждены открыть огонь на поражение! Сукины дети! Чуя оскаливает зубы, выводит вперёд плечи и низко опускает голову, разглядывая их исподлобья. Слишком долго — он потратил не меньше пяти минут на передвижение по городу, и прямо сейчас драгоценные секунды утекают. Смутной Печали нет. Он может только… Да что, чёрт побери, он может в такой ситуации против сраной военной полиции?! — Накахара-кун? Этот голос едва различим в шумной буре и треске деревьев вдалеке, но Чуя всё равно узнаёт его мгновенно и ошеломлённо смотрит во тьму, туда, где линейка солдат раздвигается, чтобы пропустить вперёд человека. Он ничуть не отличается от самого себя из его реальности. Даже серый костюм тот же, сейчас практически чёрный от дождя, лишь очки он убрал куда-то. — Сакагучи, — хрипло произносит Чуя, коротко встряхивает головой, чтобы мысли и сравнения не мешали, и рявкает: — Пропусти меня! Там Дазай! Неизвестно, в каких они здесь отношениях и что для Анго значит это имя. Но, наверное, достаточно, чтобы Сакагучи коротко махнул рукой, отзывая свой конвой, а потом развернулся к лесу с отчётливым: — Пойдём! Чуе дважды повторять не надо. Он судорожно считает про себя секунды, как может утирает с лица воду. Над ними по-прежнему сходит с ума небо и дрожит, грозясь сверзиться вниз от молний, но это не имеет никакого значения, потому что Накахара слышит его. Высокий дребезжащий хохот, который не принадлежит человеческому созданию. Его сердце пропускает удар, он едва не спотыкается о какой-то мусор под ногами, утопает в грязи, но нагоняет Анго, чтобы поравняться с ним, почти бегущим, и на выдохе спросить: — Какого чёрта тут творится?! — Мы недооценили их. Религиозные фанатики из «Хонпо» — не простые маньяки, они притащили за собой неустановленных эсперов. Мы следили за Агентством издалека, потому что главарь потребовал на переговоры только Дазая, — тяжело дыша, отвечает Сакагучи. Он зло утирает со лба дождевые капли и произносит сквозь сжатые зубы: — Они знали, что у него за дар, хотели заставить его вызвать Арахабаки. У Дазая получалось контролировать ситуацию, пока кто-то из их одарённых не обнаружил в лесу признаки других членов Агентства и нас. Всё пошло псу под хвост, нас отрезало каким-то полем, заложников убили, я не знаю про остальных. Он переводит дыхание, чтобы прошептать с обречённостью: — Только ты сможешь добраться до него и остановить. Я почти уверен, что весь «Хонпо» поголовно мертвы, но теперь не они проблема. «Проблема» — вот как он назвал бушующего в беспамятстве Осаму. Чуя столько раз чувствовал на себе косые опасливые взгляды — ему далеко не сразу начали доверять в Порту, те, кто хоть раз видел Порчу даже издалека, ещё долго оглядывались на него, шептались за спиной. Чуе было абсолютно плевать, но слышать такое со стороны… В такой ситуации. Слышать это о Дазае и знать, какой уничтожающий кошмар с ним происходит. Пальцы сами сжимаются в кулаки до хруста. Хочется машинально развернуться и с размаху отсечь голову Анго одним лишь ударом ноги, и он не делает этого лишь потому, что потратит такое важное сейчас время. Чем ближе они к эпицентру, тем явственней Чуя ощущает агонию земли и тем сильнее слышит пронзительный захлёбывающийся хохот, от которого раскалывается голова и выступает на глазах влага. Сакагучи не доходит нескольких метров до выхода из леса, останавливается, ничего не произносит, но это больше не имеет значения. — Да…зай… Над поляной, столь похожей на ту, где ему было приказано уничтожить Книгу, полыхает нечто непередаваемое. Наверное, именно так он выглядит сам, и это… Это чудовищно. Земля здесь не мокрая — высушенная до сыпучего песка, мёртвая, покрытая кратерами от гравитонов, как нарывами. Сломанные деревья торчат из земли, будто могильные плиты, и на вершине всего этого, как Бог над миром, парит объятая протуберанцами фигура. Полы бежевого плаща, высоко взмывая, создают вокруг неё оборванные крылья, растрёпанные ленты бинтов вьются змеями. Каждую клеточку тела заливает тёмно-красная кровь — бесчисленные порезы на коже разом открылись и хлынули алыми слезами вниз. Его лицо — изуродованное пространством и временем вблизи чёрной дыры — искажено ненавистью и торжеством. Страсть уничтожения полыхает в белёсых невидящих глазах, широко раскрытый рот оскален, и с каждой секундой непрекращающегося дьявольского смеха из него вылетают бордовые сгустки. Чуя никогда не понимал, почему Дазай использует это слово — «засмотрелся». Он так оправдывал растянутое обнуление Порчи и неизменно получал за это потом по дурной голове. Накахара не пытался спрашивать, что именно видит в такие моменты Осаму, не хотел — достаточно было того, как он себя ощущал. Это было последним в жизни, о чём он вообще собирался говорить хоть с кем-то. Но теперь он понимает. Это за гранью всего, что существует в человеческом мире. Это похоже на то, когда ты стоишь перед высящимся над городом цунами и понимаешь, что безвозвратно мёртв — остаётся только замереть и заворожённо глядеть, как стихия, сметающая всё на пути, движется к тебе. Это зрачок пистолетного дула, направленного в твой глаз. Это лезвие гильотины над шеей. Это неотвратимая смерть, заключённая в человеческом теле Бога. — Чуя-сан, пожалуйста! — он не сразу понимает, что ему кричат, даже не реагирует на хватку на плече, но медленно поворачивает голову, стоит отчаянному крику зазвучать вновь. Прямо возле него, измазанный в грязи и с ужасом на бледном, как бумага, лице замер Ацуши Накаджима. — Пожалуйста! Остановите его! Остановить?.. Как это можно вообще остановить?.. — Я не… — бездумно шепчет Чуя и отводит взгляд, вновь возвращая его к чёрному провалу, обнимающему голову Дазая как нимб. — Я не могу. Я не знаю, как. — Как?! — Ацуши срывается на обречённый вопль. — Используйте «Смутную Печаль»! Пожалуйста, я прошу Вас, я знаю, что Вы его ненавидите, но!.. Он кричит что-то ещё, но Чуя больше не слышит его. Смотрит, как гравитонная бомба обрушивается назад, за спину не удержавшего её Осаму. Его тело неестественно изгибается, страдает. Чуя делает первый медленный шаг неосознанно, забывшись в происходящем. Второй — по инерции, чтобы не упасть. Третий выходит более скорым, четвёртый — сразу за ним. Прежде, чем он до конца осознаёт себя, Чуя срывается на бег в эпицентр цунами. Его топит дождём и почти сметает ветром, но ориентир сейчас ярче всего, и это даже не завораживающий Арахабаки. Это собственная боль, пронесённая через годы, которую сейчас испытывает другой. — Дазай, — выходит почти беззвучно, но Чуя пробует ещё раз и выкрикивает в небо: — Дазай! Он почти может слышать хруст, когда Осаму резко, как учуявший добычу зверь, опускает голову и замечает его. И это хуже всего, что было до этого — Чуя не думал, что когда-нибудь не увидит на этом лице и толики узнавания, только бесконечную ненависть. Точно направленная чёрная дыра слетает с пальцев Дазая быстрее, чем Накахара успевает добежать до него. Быстрее, чем сможет полностью уклониться. — Остано… Его выкрик утопает в грохоте взорвавшейся на молекулы земли, и Чуя понимает, что не успел, когда самый край алого кольца задевает его тело справа. Всего на мгновение, но он верит, что умрёт вот так. От собственного дара. От руки Дазая, который погибнет следом и унесёт за собой чужие жизни. «Прости», — отчаянно думает Чуя, не осознавая, перед кем извиняется в это мгновение. Он инстинктивно зажмуривает глаза, но вместо полыхающей вспышки боли чувствует только холод. Спрессованный больше не в груди, а вокруг всего своего тела, плотный, как ледяная корка. Под веками плещет светло-голубым, и наконец-то приходит понимание. Реверсивный мир. Вселенная, не отнявшая у него дар и вручившая его Дазаю, а поменявшая их местами. Альтернативная реальность, где Смутная Печаль — морозное нивелирование способностей, а Исповедь — уничтожающая пламенная гравитация. — Дазай! В два коротких прыжка Чуя вылетает из зоны досягаемости и бросается назад в центр ада, в котором Осаму приземлился с высоты прямо в кратер, оставленный чёрной дырой. На мгновение его обжигает жаром чужой энергии, а потом его холодные пальцы касаются лица Дазая. Тишина, опустившаяся на поляну, похожа на атомный взрыв. Долгие секунды Чуе кажется, что не сработало. Что они оба оглохли, ослепли, погибли. А потом знакомые до последнего завитка рваные узоры растворяются на залитой кровью коже. Пустой белый взгляд дёргается, расширяются зрачки в обрамлении карей радужки. — Дазай?.. — беззвучно спрашивает Чуя, с замершим сердцем глядя в ответ. Он ищет в них узнавание, ищет в порванных уголках губ намёк на улыбку. И прежде, чем находит хоть что-то, Осаму оседает на землю. — Дазай! Небо наконец-то раскололось напополам. Или это произошло в его голове, потому что так выглядит самый страшный кошмар. Он выглядит, как исчезнувшее дыхание, пустое лицо в кровавых разводах и изломанное потяжелевшее тело в его руках. Дазай бессмертен. Это одна из констант вселенной — как то, что трава зелёная, небо голубое, а солнце горячее. Его не могут достать ни другие, ни он сам — какой бы прочной ни была петля и как бы в сердце ни целилась вражеская пуля. Чуя просто жил с этим пониманием все эти годы и знал, что умрёт первым. Умрут все, а Дазай останется. Потому что это то, как работает чёртов мир, крутящийся вокруг него. Впервые в жизни он ощущает себя преданным собственными константами. Преданным миром, который пообещал ему бессмертного Осаму и теперь оставил в его руках тело, в котором Чуя видит не альтернатива. — Чуя-сан! Что с ним?! — Накахара рефлекторно поворачивает голову и видит опять это мальчишеское лицо, искажённое паникой. — Он дышит? Ацуши сам прикладывает трясущиеся пальцы к шее с растянутыми бинтами и задерживает дыхание. — Пульс слабый, но есть! — громко заверяет он спустя чудовищно долгих несколько секунд. — Нужно помочь ему! — Йосано уже в пути, — раздаётся ещё один голос позади. Тело Дазая накрывает тень, и перед взором Чуи появляется грязное бледное лицо Куникиды Доппо. — Из-за шторма перекрыт мост из Дайкокуфуто, она будет через восемь минут. — Нет, — севшим голосом хрипит Чуя и с трудом возвращает себе возможность думать и говорить. Только-только потеплевшее от их слов сердце заходится в адском ритме ужаса. — Нет. Слишком долго, нам нужно в больницу. — Йосано-сан вылечит его сразу же, — встревает снова Ацуши, но Чуя только отмахивается от него. С трудом уперевшись в разбитую землю, он поднимет безумно тяжёлое и холодное тело на руки и делает шаг в сторону выхода из парка. — Чуя-сан! Он ранен, если Вы будете его так нести, его внутреннее крово… — Он умрёт раньше, чем она сюда придёт! — рявкает он, задушенный собственным рваным дыханием. — Если хотите помочь, блять, не стойте столбами! Он знает, что Дазай умрёт. И хуже всего — умрёт из-за Чуи. Слишком медлил, слишком тянул. Сколько на самом деле прошло минут? Возможно, что больше, чем сам Накахара когда-либо выдерживал. Он помнит эту агонию до последней секунды: она растягивается для тебя не на секунды, а на часы, сутки, недели. Тебя вскрывает наживую собственное тело и выжигает каждую клетку, до которой дотянется, разрывает сосуды и мышцы, крошит в труху кости. Его мозг, только что застывший всеми нейронами в шоке, просыпается и бросает самые чудовищные предположения. Дазай на его руках слишком тихий. Слишком не бессмертный Дазай. За спиной раздаются шаги и гневное шипение, тихо брошенные фразы, а парк всё никак не заканчивается. Теперь он совершенно тёмный, только вдалеке слабо сияют городские огни. Дождь не заканчивается, бьёт каплями по телу Осаму и смывает кровавые разводы с его лица, заливает волосы на откинутой безвольно голове. Чуя старается не смотреть вниз, только вперёд, лишь бы не давать себе… Что-то. — Накахара! — наконец-то выход из леса сменяется на дорожки парка, и им навстречу бросается Анго. — Я смог связаться с дорожными службами, Йосано пропустят по мосту, она… — С дороги, — одними губами произносит Чуя и проходит мимо Сакагучи. — Ты не можешь забрать его вот так, ему нужно в больницу или хотя бы дождаться врача Агентства! О нет, Чуя может. Они не понимают, никто из них. Он знает, что это за проклятие, и знает, чем оно окончится. Ни одна секунда, ни один лишний шаг или неосторожная запинка не закончатся для Дазая хорошо. У него, как и у самого Чуи, есть ровно один шанс. — Звони ей, — с трудом говорит он Куникиде и заводит машину, когда укладывает Дазая на заднее сидение украденной машины и оставляет с ним Ацуши. — Скажи, чтобы ехала на Хирануму 4-4, первый дом за почтовым отделением, серая железная дверь под лестницей. Пусть постучит два раза, потом четыре, потом ещё два. — Что там? — Подпольная больница мафии, — тихо отвечает Чуя, выруливая с парковки перед парком и срываясь в ночную бурю. Одно из многих, это отделение было создано Мори. Пусть в Порту был лазарет, но попадали в него только высокопоставленные лица или те, кто был ранен или искалечен близко к штабу. Везти Дазая в башню — создать невыносимо опасные условия для его жизни. Слишком много «но» и «если», но подпольные больницы другие. Многие из них, несмотря на покровительство Огая, были своеобразными нейтральными зонами. На койки местных врачей попадали не только мафиози, но и уличные барыги, мирные жители, ставшие жертвами перестрелок, и, в конце концов, сам Чуя — всё зависело от того, какое отделение было ближе всего в момент случившегося. Конкретно это место на Хирануме — их единственный вариант. Акико Йосано быстрее доберётся до него, чем до леса, а ещё в нём работали врачи с настоящей лицензией, поэтому уровень надёжности был выше. Ацуши на заднем сидении издаёт какой-то страшный хрип горлом. Чуя запрещает себе смотреть назад или в зеркало, только вперёд — на мокрую дорогу, усыпанную сломанными ветками и сорванными листьями. — Чуя-сан, его пульс… — Мы почти на месте, — грубо обрывает его Накахара. Он держит лицо так, как умеет, но его выдают трясущиеся пальцы на руле и дёргающаяся нервно губа. Сейчас он действительно забывает о том, какая у него цель в этом мире, о том, что этот мир даже не его и этот Дазай — не Осаму из реальности. Это всё слишком реально, холод, принадлежащий альтернативной версии Смутной Печали, настоящий, Куникида и Ацуши настоящие. Залитое кровью тело на последнем издыхании настоящее. Впервые Чуя настолько близок к осознанию, что Дазай может умереть. Он едва не врезается в стену боком автомобиля, когда выкручивает руль и тормозит у нужного здания. Молчаливые и серьёзные детективы как можно аккуратнее достают тело Осаму из машины, пока Чуя бросается вниз по старым крошащимся ступеням и тарабанит нужную комбинацию. Он только надеется, что она такая же, как и в его вселенной. Незаметный срез на железе проявляется чётче, когда с обратной стороны сдвигают пластинку и открывают окошко размером с ладонь. — Накахара-сан? — мафиози-охранник за дверью звучит удивлённо и немного нервно. — Нам нужен врач, — вместо приветствия хрипит Чуя и нервно дёргает головой. — Открывай сейчас же, пока я тебе глаза не выдавил через эту щель. В обычное время он бы не говорил так с подчинёнными, но сейчас всё слишком медленно, слишком опасно. Его трясёт от холода и заново накатывающей паники, пока их ведут вперёд по узким тёмным коридорам мимо множества одинаковых дверей — прямо до операционной, более опрятной, чем всё остальное в этой импровизированной больнице. — Когда придёт женщина с чёрными волосами и золотой заколкой в виде бабочки, — говорит он проводнику, — пропустите её сразу сюда. И без лишних вопросов. В чём неоспоримый плюс быть на высокой должности — никто не может сказать ему «нет». Даже когда видят рядом с Чуей членов Агентства — мафиози просто щёлкает подошвой ботинок, вытянувшись по струнке, и коротко кланяется. — Пригласите, пожалуйста, господина доктора! — это уже рявкает немолодая медсестра с тонкими косыми шрамами на лице. Чуе она знакома — не раз видел её, пробуждаясь после Порчи. Немного суетливая, но верный своему делу профессионал, она быстро инструктирует Куникиду и Ацуши, как уложить Дазая на кушетку, включает лампы над ним и громко вздыхает. — Из какой мясорубки вы его достали, Чуя-сан? Ему не до смеха, не до вот этих врачебных метафор. В больничном свете Осаму выглядит… Мёртвым. Посеревшее лицо, обрамлённое грязными от крови и земли волосами, почти синие губы в мелких ранках. И бордовое месиво из бинтов и одежды, словно на нём испробовали одну из некогда столь любимых Осаму пыток — Линчи, смерть от тысячи порезов. Чуя машинально даёт указания медсестре, вспоминая, что делают обычно с ним, но в его голове — пустота. Он, сам того не понимая, сжимает холодные пальцы Дазая и щупает кончиками своих чужой пульс. Где-то же он должен быть. Обязательно. Это какой-то сюрреалистичный кошмар наяву. — Полная остановка дыхания, нитевидный пульс, — отчётливо произносят рядом с ним. Кто-то, кажется, Ацуши, издаёт задушенный всхлип совсем близко, и от этого звука у самого Чуи замирает сердце. Порчу нельзя пережить, если не остановить её вовремя. Он опоздал. Он виноват в этом. Время растягивается в вечность, в которой он, всё ещё сжимая чужую ладонь, невидяще смотрит в спокойное, разглаженное маской смерти лицо. — Накахара! Чёрт тебя подери, отпусти его! Пока ты прикасаешься, я не могу ничего сделать! Его, абсолютно безвольного в этот момент, кто-то насильно оттаскивает назад. Перед лицом мелькает вспышка белого и чёрного, слабый золотой отблеск — Йосано жестами отгоняет всех подальше, глубоко вдыхает и прижимает ладонь в чёрной перчатке к искромсанной груди. Над ней и Осаму рассыпаются крошечные серебристые звёзды: крупицы сияющей пыльцы, сброшенной крыльями многочисленных эфемерных бабочек. В операционной раздаётся слабый звон, будто металлические палочки сталкиваются друг с другом. Это потрясающе красиво. Это бесполезно, Чуя знает это, потому что… Он легко вырывается из хватки Куникиды, на подкосившихся ногах подходит к кушетке и замирает над ней. Дазай как будто крепко спит. Умиротворённый, тихий. — Дазай… — С ним всё будет в порядке. Ему просто нужно отдох… — тихо говорит Йосано и заносит руку, но Чуя отбивает её ладонью. — Он не проснётся, — одними губами отвечает он, вглядываясь в тело перед собой. — Ты не понимаешь. Они все не понимают. Они просто стоят здесь и на что-то надеются, но Чуя знает — Порча не оставляет шансов, когда проходит так много минут. Они тоже верят в то, что Осаму бессмертен, но они ошибаются — Чуя первым осознаёт это и вцепляется вновь пальцами в чужую руку. Его колотит страшной лихорадкой, с губ срывается невнятное бормотание. Он не уверен в том, что пытается сказать, да и значения это не имеет — только то, что ему открылась самая чудовищная тайна Дазая Осаму. То, что он человек, смертный. Что всего этого больше не будет: ни глупых СМС посреди ночи, ни попыток поговорить, ни совместной работы, ни осознания, что где-то там он живёт и он в порядке. «Сложные чувства», да? Да пошло оно всё к чёрту. Он так сильно опоздал и так сильно ошибся. Он бы так хотел сейчас действительно послушать, что Осаму хотел ему сказать. Что угодно — пусть даже глупо пошутит, откроет свои бесстыжие глаза и снова скажет абсолютную ересь. Пусть что угодно говорит, лишь бы… Лишь бы не так. Не на залитой кровью кушетке. Не тихий, безмолвный. — Накахара, — кто-то настойчиво шепчет ему справа, пытаясь привлечь внимание. — Посмотри на мониторы, которые к нему подключены, слышишь? Он жив. — Нет. — Чуя-сан, послушайте… — Да заткнитесь вы все! — Чуя сжимает ладонь Дазая и зажмуривает веки, сцепляет зубы до боли в челюсти. — Вы нихрена не понимаете! Пошли вы все просто к чёрту, блять, я просто… Чей-то тихий смешок раздаётся совсем близко, и лицо Чуи обнимают сухие шершавые ладони. Он машинально открывает глаза, чтобы видеть, кому порвёт голыми руками каждую связку в теле, но осекается, слабо выдохнув. Это лицо. Болезненно худое, шелушащееся. Шапка чёрных, как смоль, волос, острый нос и подбородок. Тонкие бледные губы, растянутые в улыбке. Вскинутые, словно бы в вопросе, брови. И высокая стойка капельницы рядом, от которой тянется прозрачная трубка, катетером утопающая где-то под одеждой. — Мне тоже пойти к чёрту? — сипло рассмеявшись, спрашивает Док. — Вот это ты, конечно, сходишь с ума, Чуя. Даже жаль, что я не специализируюсь на психиатрии. Он… Они все. Они мертвы. Чуя, наверное, тоже, потому что он начинает слышать ровный писк кардиомонитора, подающего зигзагообразный сигнал. Потусторонний звук, мертвец перед ним и мертвец на кушетке. — Выглядишь так, будто призрака увидел, — Док снова смеётся, так знакомо, немного скрипуче. Он делает шаг назад, и Чуя машинально подаётся к нему, чтобы контакт не разорвался. — Тебе надо попить хороших успокоительных, да? Смотри. Его рука в маленьких шрамах обхватывает пальцы Чуи и насильно тянет вперёд, заставляя опуститься на мокрую от крови шею Дазая. — Мне-то ты веришь? — спрашивает Док с неменяющейся усмешкой. — Не слушай свою голову, Чуя, слушай пульс. Застывшего в абсолютном непонимании Чую прошибает мелкой дрожью, когда он действительно прислушивается и понимает: под его пальцами мягко и ровно пульсирует. Он неосознанно ведёт ладонью выше, почти прикасается к губам Дазая и замирает, стоит лишь ощутить тёплое лёгкое дыхание на своей коже. — Док… — Уже много лет как, — ему кивают с усталой улыбкой. Док отпускает его, чтобы коротко встряхнуть Чую за плечи. — Всё, успокоился? Нервный такой, как будто в первый раз. А теперь забирай своих приятелей и дай мне поработать. Когда твой благоверный проснётся, я дам знать. И не забудь: завтра в нашем баре в шесть. Он мягко, но настойчиво отпихивает от себя Накахару и поворачивается к напуганной до смертельного шока медсестре, чтобы что-то ей сказать. Чуя уже не слушает: пятится к двери, не отрывая взгляда от монитора с зигзагами и спины Дока, спотыкается о порог и только потом разворачивается, чтобы броситься прочь. Никакого облегчения — в его голове пустота и тьма, но лишь до момента, пока он не вырывается из душного коридора на улицу. Ливень наконец-то успокоился, как и гроза, но несильный дождь продолжает литься с тёмного неба. Холодные капли оседают на лице, волосах и теле Чуи, когда он прижимается спиной к бетонной стене и сползает по ней на землю, обхватив голову руками. — Живой, — беззвучно напоминает он себе. — Он живой. И Док живой. Они живы. Они живы. Они… — Эй, — из полубреда его выводит несильный тычок в макушку. Медленно подняв взгляд, Чуя замечает возле себя хмурую Йосано, которая вытягивает из пачки две сигареты. Одну вкладывает между своих губ, другую протягивает Накахаре. Когда тот машинально берёт её, Акико подкуривает от маленькой зажигалки им обоим и с громким вздохом выпускает дым изо рта. На её перчатках следы крови, а лицо такое, будто сама Йосано только что вернулась из царства мёртвых. — Спасибо, — произносит Чуя, всё ещё дрожащими пальцами поднося сигарету, чтобы затянуться. — Всегда рада помочь тебе приблизиться к раку лёгких. — Нет, я… — Да я поняла, — Акико снова вздыхает и приваливается спиной к стене, глядя куда-то в небо. — За такое не благодарят, Накахара. Он, в конце концов, наш друг. «Друг», — думает Чуя растерянно. Конечно, Дазай их друг. Член маленькой спятившей семьи. Но, кажется, не только у него здесь есть кто-то заботящийся. Перед глазами само собой всплывает улыбчивое лицо Дока, который сказал, что завтра в шесть они собираются в баре. В этом мире у него нет Порчи. И Верлену не за чем было приходить за Флагами. Они все живы?.. Мысль настолько ошеломляющая и дёргающая душу, что Чуя невольно закашливается, подавившись дымом. — Вообще-то спасибо надо говорить самому себе, — вновь подаёт голос Йосано, когда Накахара перестаёт душиться собственным дыханием. — Если бы не ты, моя способность уже могла не пригодиться. Чуя коротко мотает головой, жмурясь. — Я опоздал, — тяжело роняет он, вновь поднося сигарету к губам. — Слишком тянул, из-за этого он в таком состоянии. Это чудо, что Дазай не погиб. Стечение обстоятельств, в котором он сам — причина, что всё обернулось ужасным исходом. Если бы поспешил, не застопорился, понял сразу природу нового дара, Осаму был бы в лучшем состоянии. Он заставил его биться в лапах боли слишком долго. Чуя как никто другой понимает, каково это. Обречённые мысли вылетают из головы, когда его вдруг довольно болезненно тычут пальцами в висок. — А я думала, что на земле ещё остались умные мужики, — раздражённо бормочет Акико, когда Чуя с шипением дёргается от её прикосновений. — Ну серьёзно, Мори-сенсею стоит пересмотреть свою политику найма и сместить тебя рангом пониже. — Что ты… — Это ты отправил меня сюда, а не к парку, — перебивает его Йосано, и Чуя замолкает. — Если бы я поехала туда, то могла и не успеть. Ты притащил его в больницу, в которой его состояние сразу проверили, более того — принёс к этому Доку, который сможет проследить за Дазаем. Я не хочу лезть в ваши странные… Взаимоотношения. Но я всё же скажу это один-единственный раз, Накахара: Дазаю повезло, что у него есть ты. Она отворачивается и снова возвращается к медленному потягиванию дыма, пока Чуя окидывает взглядом её фигуру и тоже подносит сигарету ко рту. Он есть у Дазая, да? — Нас отпустили, — дверь между ним и девушкой открывается, выпуская из больницы Куникиду и Ацуши. Доппо приподнимает пальцами очки, кривясь. — Хотя я считаю, что оставлять тут этого придурка не стоит, тот сомнительный врач сказал, цитирую, «заберёте его — и Чуя вам обоим перегрызёт сонные артерии». Когда Дазая отпустят, я точно отправлю сюда какую-нибудь проверку. — Ой, да заткнись ты уже, Куникида, — Акико щелчком выбрасывает окурок в урну и с хрустом потягивается. — Не ной. Всё же хорошо закончилось. — Хорошо — это в нормальной муниципальной больнице и под присмотром квалифицированного медперсонала, а не в этом… Этом! — Чуя-сан, — пока эти двое спорят о своём, Ацуши наклоняется над Чуей и неуверенно улыбается ему. — Спасибо Вам за всё. Мы хотели оставить тому человеку свои номера, чтобы он позвонил, когда Дазай-сан проснётся, но он… Эм. Он очень жутко посмеялся. Поэтому, если Вас, конечно, не затруднит, может быть… — Я скажу Дазаю, чтобы он с вами сам связался, — отмахивается Накахара и повышает голос: — Эй! Дай ещё сигарету. И зажигалку. Обернувшаяся Йосано закатывает глаза, но шарит в карманах длинной плиссированной юбки и швыряет ему пачку и зажигалку. — Мафиози, — говорит она так, будто это слово объясняет всё. — Пойдёмте уже. Я хочу есть. — Сперва напишем рапорт по делу «Хонпо», — нудит Куникида. — Да сколько ж можно! Они втроём уходят вперёд по улице, прямо под мелкий дождь. Три фигуры в светлом, переговаривающиеся о чём-то настолько простом, как отчёты и перекус в круглосуточном кафе. Чуя остаётся сидеть на земле ещё ровно на одну сигарету, после чего поднимается и ёжится от пробирающего холода. Он весь мокрый, с грязными босыми ногами, в чужой крови, а Смутная Печаль — Исповедь Дазая из его мира — ощущается в груди комком вечного снега. Возвращаться в больницу нет смысла: зная Дока, хорошо, если он только пинками станет выгонять Чую. В худшем случае — он его вырубит каким-нибудь сильным снотворным и оставит спать в одной из палат. — Док, — всё ещё не до конца веря в произошедшее, произносит Чуя и тоскливо усмехается. — Я не думал, что увижу тебя снова. Ему нужно помыться и прийти в себя. А ещё — немного информации, чтобы понимать, как поступить. На самом деле, Чуе просто нужно отвлечься хоть на что-то от сосущей пустоты в сердце после осознания: он невыносимо сильно боялся потерять Дазая. И всё ещё боится этого. На угнанном автомобиле он добирается до штаба, без лишних вопросов и труда проходит через постовых, поднимается на лифте до своего кабинета. Даже когда Чуя купил первое отдельное жильё, он всё равно слишком часто оставался ночевать здесь, поэтому всё осталось, как прежде. Та же самая комната, как и в прошлом мире, та же гардеробная и ванная, только с его личными вещами. От присутствия здесь когда-то Дазая не осталось и следа, но сейчас это только сильнее вгоняет в топкое беспокойство. Словно Осаму никогда не существовало в его жизни. Горячие струи душа смывают всю налипшую гадость, но не могут согреть тело полностью. Интересно, всегда ли так мёрзнет Дазай со своим даром? К спрессованному жару на уровне груди Чуя давно привык, а вот корка невидимого льда, наросты сосулек в кровяных сосудах и липкая морозная плёнка в лёгких для него в новинку. Очень, чтоб её, неприятную новинку. — Чёртов ублюдок, — хрипит Чуя, упираясь лбом в кафельную стенку и слизывая с губ капли, отдающие на вкус хлоркой. — Чёртов Дазай. «Надеюсь, что ты там жив», — хочется сказать следом, но слова застревают в горле. Теперь, после того как он увидел, насколько реальна может быть смерть Осаму, Чуя не может себе позволить говорить такое всерьёз. Его сразу схватывает клокочущей паникой, потерянным ужасом, от которого не получается спрятаться. Это странное осознание — то, что всё может закончиться не на том, как он просто уходит от разговора и не даёт Дазаю высказаться. Дазая может просто не стать в один день, и тогда… Некому уже будет искать Чую ради пары слов. Не к кому будет испытывать эти «сложные чувства», которые с каждой вселенной всё больше и больше становятся похожи на что-то определённое. Своеобразное восхищение. Осознание тоски по их связи. Желание поддержать хоть как-то в тяжёлый момент. Страх потерять. Он испытал за эти дни так много, что это даже немного пугает. Из душа Чуя выбирается только когда понимает, что знает, с кем он может поговорить. И эта встреча будет крайне напряжённой. Уже переодетый в чистое, но с мокрыми волосами, он всё равно спускается на лифте к самым нижним уровням, туда, где находятся бункеры мафии. Эти подземные коридоры не похожи на подпольную больницу или пыточную — всё довольно аккуратно и цивильно, только на макушку будто что-то сильно давит. Количество всевозможных способностей, оставивших отпечатки на этих стенах, всегда ощущались как головная боль от пониженного давления, но только не теперь — плавающие в воздухе следы некогда использованных даров отталкиваются от тела Чуи из-за обнуления. Ему нужна одна конкретная дверь, код от которой он помнит всегда, хоть и пользовался им всего раз в своей жизни. Кнопки на панели с монотонным писком вдавливаются внутрь, замки в заслоне с тихим шипением раздвигаются и дают войти в небольшую комнату с единственным стулом, который стоит перед пуленепробиваемым стеклом. По ту его сторону — вполне обставленная и даже в какой-то степени уютная камера с удобной кроватью, шкафами и полками, письменным столом и даже искусственным растением в углу. Человек в плетённом кресле волен свободно выйти отсюда, но, Чуя знает, он этого никогда не делает. Даже тренировки, которые он порой вёл для молодых мафиози, происходили в этой просторной комнате, из-за чего на светло-серых стенах можно увидеть царапины от клинков и пулевые отверстия. — Не ожидал таких гостей, — произносит Поль, не глядя в сторону Чуи. Он не меняет позы и продолжает смотреть куда-то вперёд — там ничего нет, но Верлен всё равно видит нечто своё. — Накахара Чуя. Чем обязан визиту? Если кто-то и может дать ему ответы, то это Верлен. Чуе понадобилось собраться с мыслями, когда он решил сюда прийти, но видеть Поля, как ни странно, не так уж и ужасно. Он здесь безобиден и спокоен. Для него больше нет целей и больших идей: весь путь поиска смысла в его искусственной жизни закончился со смертью Артюра Рэмбо. Чуя закрывает за собой дверь, разворачивает стул спинкой к стеклу и усаживается на него, уложив сложенные руки, а на них — подбородок. — Посмотри на меня, Верлен, — говорит он. — Посмотри и скажи, видишь ли ты что-то особенное. Поль, не меняясь в лице, действительно поворачивает голову и внимательно смотрит на Чую. В его льдисто-голубых глазах полный штиль, светлые волосы аккуратно уложены и частично заплетены в тонкую косу сбоку. Мягкий свитер с кардиганом поверх, простые брюки, аристократично тонкие черты лица — он абсолютно обычный, но Чуя знает, что искать, поэтому без труда замечает, как чуть приподнимаются чужие брови. — О, — спокойно произносит Поль. В его взгляде просыпается едва заметный интерес. — Занятно. — Арахабаки тоже так сказал, — кивает Чуя. Остаточная сила Гивра по-прежнему внутри Верлена, а значит он может чувствовать чужую сингулярность. В этом мире её нет у Чуи, зато у него есть кое-что другое — проклятие бога и демона, которым они связали душу Накахары и отправили из своего мира. И именно его чувствует Поль, губы которого дёргаются в намёке на улыбку. — Добро пожаловать в наш мир, младший брат, — лицо Верлена совсем немного, но всё же теплеет. — Приятно знать, что ты искал меня здесь. — Мне нужны ответы, — одёргивает его Чуя, морщась. Это «младший брат» ещё долго звенело у него в ушах после шестнадцати, и сейчас слышать его снова непросто. Он понимает, что не испытывает никакой ненависти к Полю. Только очень гнусную жалость. — Что произошло шесть лет назад в этой вселенной? Верлен слабо улыбается ему и встаёт, чтобы передвинуть плетённое кресло ближе и опуститься на него прямо перед Чуей, копируя его позу. Он склоняет набок голову и чуть прикрывает глаза. — Не шесть, — говорит он, — а всего четыре. Тебе здешнему и Осаму было восемнадцать, когда я пришёл. Но тебе стоит знать, что всё началось гораздо раньше. — Дазай попал на опыты в проекте «Арахабаки»? — Именно, — кивает Поль. Чуя стискивает пальцы и впивается ногтями в собственную кожу. — Его родителей убили, а Осаму оказался в лабораториях. После взрыва первого блока и появления квартала Сурибачи его подобрала организация под названием «Овцы». В твоём мире была такая? Накахара молча кивает. Верлен кивает в ответ и продолжает негромко: — Он долго не продержался среди них, слишком своенравный. Такого, как Осаму, подавить не получится. — Верлен, — с нажимом прерывает его Чуя. Судя по лицу Поля, он прекрасно осознаёт, что говорит и на какие точки давит. — Что случилось потом? — А потом он встретил тебя, — беспечно дёрнув плечами, произносит Поль. — Насколько я сумел разобраться, твоих родных казнила Портовая мафия, выдавшая это за якобы нападение вражеской группировки. Это случилось в период правления прошлого босса — на мой взгляд, крайне параноидальной личности. — Он хотел получить себе дар обнуления? — догадывается Чуя. — И получил, — подтверждает Верлен. — Он пообещал тебе, что если ты примкнёшь к мафии, то сможешь быстро найти «виновников» гибели твоих отца и матери. Ты был крайне приближён к этому человеку из-за того, как сильно он опасался быть убитым чьей-то способностью. Спустя годы Осаму нашёл Мори Огая, и вместе они обнаружили доказательства того, что именно прошлый босс был виновен в казни твоих родных. Ты был хорошим свидетелем для их плана. Значит, в этом мире их было трое. Он, будучи приближённым босса, выступил доказательством того, что он погиб от болезни. Дазай был усилителем этой лжи и стратегом всего плана, а Мори — тем, кто привёл всё в исполнение и захватил власть над мафией, чтобы покончить с войной в городе. — Что случилось потом? В восемнадцать? Глаза Верлена подёргиваются дымкой, словно он проваливается в собственные воспоминания, пытаясь найти в них самое ценное и не слишком личное. — Я искал Осаму, — говорит он чуть тише. — Единственного, кто действительно мог бы меня понять. Когда нашёл — понял, что не ошибся. В нём было столько пустоты, сколько нет даже в самой мощной чёрной дыре, какую я способен сотворить. Потерянный, уверенный в том, что он не человек. Даже свой дар он назвал Исповедью Неполноценного Человека — не кажется ли тебе это ироничным? — Нет, — сцепив зубы, отвечает Чуя. — А мне кажется, — равнодушно пожимает плечами Поль. — У него не было воспоминаний, не было дома и семьи, только прекрасная отрешённая пустота, сравнимая лишь с бескрайним космосом. Я не думал, что будет так тяжело направить Осаму против человечества. В сущности, ему было абсолютно плевать на мир, а я мог бы стать для него тем, кто понимает его. Старшим братом. — Но всё-таки ты проебался, — Чуя почти не сдерживает торжества в голосе. — У Дазая были близкие. Ломкая улыбка Верлена становится похожей на лезвие. — И да, и нет, — спокойно произносит он, и Накахара осекается. — Не так много силы нужно было приложить, чтобы увести его за собой. Всего-то оборвать несколько незначительных связей. Сакагучи Анго был моей первой целью. Чуя хмурится в непонимании. — Почему он тогда остался жив? — Он продал мне очень ценную информацию. Не подумай, Чуя, я не какое-то чудовище. Зачем убивать его, если ненависть Осаму сделает всё сама? Сперва Накахара не понимает смысла сказанного. Он прекрасно помнит, что Дазай заключил сделку с Верленом там, в его мире, и отсрочил как свою смерть, так и казнь Мори, из-за чего вышел победителем. Но какую информацию мог продать Анго? Что он сделал такого, что их связь с Дазаем была порвана? Ошеломляющая догадка почти выжигает кислород из лёгких. — Он… Сдал Оду Сакуноске? — Именно, — благосклонно улыбается ему Поль. — Конечно, он сразу после этого предал и меня. Хотя можно ли назвать это предательством, раз он изначально не был на моей стороне? Он связался с Осаму, стоило мне уйти, и предупредил обо всём. Но в этом и заключается всё великолепие людских жизней, Чуя. Анго Сакагучи хотел защитить Отдел по делам одарённых — столб, на котором держится фонарь надежды для мирных людей, способных пострадать от чужих даров. Не стань Отдела — Йокогама пала бы в течение месяца. У меня не было цели уничтожать её таким образом, слишком долго и слишком глупо. И я оставил Сакагучи в живых, зная, что Осаму его возненавидит за предательство. А у Оды Сакуноске… Ах, привязанности. — Дети? — с упавшим сердцем шепчет Чуя. — Дети, — повторяет за ним Верлен. — Моя лучшая разменная монета. Никакие планы Осаму, никакие его уговоры не могли отговорить Сакуноске от того, чтобы он пошёл искать своих пропавших сирот. И он их нашёл. Их тела и меня. Чуя понимает, что бледнеет на глазах, представив всё полностью. Всё-таки этот мир чрезвычайно жесток. Чёртов Ода Сакуноске, непонятный мафиози со странными идеалами, погиб всё равно — и в этот раз от руки Верлена. Ему вспоминаются глаза женской версии Дазая, жгущей чёрный плащ в бочке на верхнем уровне Цитадели Мёртвых. То, какой она была разбитой, уничтоженной, потерянной в себе и своей жизни, которую с трудом сохранила. И это воспоминание накладывается на собственный опыт. Он представляет на своём месте Дазая, который ищет свою человечность, разуверившись в её существовании в принципе. И его личный маяк и поддержку — Одасаку, которого Поль убирает с игральной доски, чтобы порвать связь Осаму с реальностью. — Ты отвратителен, — хрипит он дрогнувшими губами. Когда Поль, не меняясь в лице, продолжает улыбаться, Чуя повторяет: — Ты отвратителен. Ты сломал его жизнь. — Я? — театрально вздохнув, интересуется Верлен. — Ошибаешься. Я хотел дать ему нормальную жизнь. С человеком, который действительно поймёт и сможет поддержать. Ода Сакуноске продолжал уверять Осаму, что он человек, отравлял ему мозг своими проповедями и даже почти преуспел в этом. Я избавился от него вовремя, но оставалась другая проблема. Только на секунду, но в его глазах просыпается что-то хищное и властное. — По крайней мере, — понизив голос, продолжает он, — я так думал. На моём пути было ещё два человека, и один из них — Мори Огай. Не стало бы его — не стало мафии и города, и Осаму не за чем было бы в нём оставаться. А ещё… — Я? — понимает Чуя. — Я думал, что самой большой проблемой станешь ты, — с губ Поля срывается ироничный смешок. — Один из моих фееричных просчётов. Представь, как было забавно. Я был наслышан, что ты вертишься в его близком окружении и, как и Сакуноске, любишь напоминать Осаму, что он простой человек, только немного… не в себе. И вот незадача — будь ты действительно с ним в такой сильной связи, как я думал, всё пошло бы по моему плану. Но у дорогого Накахары Чуи были замечательные друзья — группа, которая зовёт себя «Флаги», — к которым он постоянно сбегал. Какое ему дело до вечно депрессивного и отторгающего всех Осаму, когда есть прекрасные люди, с которыми можно проводить вечера и общаться на самые разные темы? Чуя резко вдыхает и, не выдержав, отшатывается назад. — Нет, я не… — Ты, может, и нет, — не сводя с него взгляда, продолжает Верлен, — но твоя местная версия — да. Она была так увлечена своей дружеской компанией и возможностью быть этим самым «простым» человеком, принимаемым и любимым, что абсолютно позабыла об Осаму. Бедный-бедный младший братец Осаму, ему так необходимо было твоё внимание и поддержка, а Чуя со своим юношеским максимализмом просто не хотел лезть в депрессивную топь навязанного компаньона. — Лжёшь! — рявкает Чуя, вскакивая на ноги. Стул падает на пол и издаёт страшный грохот, но Накахара не обращает на него внимание и тычет пальцем в сторону Поля. — Никакая из моих версий так бы не поступила с ним! — Правда? — улыбка Верлена всё такая же беспечная, как и прежде. — Хочешь сказать, что в твоём замечательном мире ты всегда его слушал и пытался понять? Даже в пятнадцать? Шестнадцать? Семнадцать? Восемнадцать лет? Во всём этом периоде, когда ему было хуже всего? Чуя глубоко вдыхает, чтобы ответить, но воздух застревает во рту и не даёт выйти словам. Он опускает руку и застывает, таращась в пол. Нет. Он не пытался. Не только после смерти Сакуноске, но и до. Когда ему казалось, что связь с Дазаем крепче некуда, на самом деле, она была сумасшедше хрупкой. — Я… Я был идиотом. Ребёнком, — произносит он почти беззвучно. — Я знаю, — в голосе Верлена проступает что-то похожее на отеческую ласку. — И мне не за что тебя винить. Просто предлагаю хотя бы не лгать самому себе. Хочешь скажу кое-что, что, может, сделает всё немного лучше? Чуя дёргает головой в неопределённости. Поднимает стул, снова садится на него и больше не смотрит на Поля, пытаясь переварить всё, что и так уже услышал. — Ты в итоге всё равно стал моей последней целью, — говорит Поль с печальной усмешкой. — Просто так сложилась судьба, что ум Осаму слишком нечеловеческий, а на его стороне слишком сильные и волевые люди. А ещё, наверное, то, что зовётся «чувствами». Накахара приподнимает голову, в непонимании хмурясь. — Чувствами? Верлен описывает ладонью в воздухе какой-то знак, будто пытается нарисовать анатомически точное сердце. — Для меня до сих пор загадка, — говорит он, — как такой человек, как Осаму, умудрился испытать нечто подобное. Мы так похожи, но… Возможно, это то, что могло бы доказать его истинную человечность намного раньше. Он сделал всё, чтобы я не смог к тебе приблизиться. Когда я понял, что тебя нужно убрать по абсолютно другой причине, нежели я предполагал изначально, было уже поздно. Чуя слабо качает головой, пряча лицо в ладонях. — Я не понимаю, чёрт возьми. Что ты пытаешься сказать? Верлен так и не отвечает. Смотрит вновь куда-то в сторону, задумчиво разглядывая исполосованную лезвиями стену, пока Чуя правда пытается осмыслить услышанное. Когда до него всё же доходит, он задушено вздыхает и вновь мотает головой. Блять, только не это. Только не… То есть если бы он не был так слеп, если бы заметил вовремя, если бы всё понял и сделал что-то, возможно, Верлен не смог бы так сильно проникнуть в мозг Дазаю и ничего бы не случилось? Он сам в тот далёкий период лишился всех. Осаму не был его якорем — слишком приставучий, бесящий, себе на уме, с угрюмой рожей и вечными планами, которые понимал только он сам. Постоянные подколы, насмешки и отстранённость. Он искренне недолюбливал его и старался быть от Дазая как можно дальше, поэтому Осаму не был его сильной привязкой к миру, когда пришёл Поль. Но… Всё могло быть иначе? «Вы двое против всего мира, прикинь, как романтично? — сказал однажды Альбатрос. — Ну не надо делать такое лицо, я понимаю, что Дазая тут все не особо любят, но ты же можешь дать мне хотя бы помечтать?» Он хочет обвинить во всём Поля, но будет прав только отчасти. Он хочет обвинить Дазая, и снова будет прав лишь наполовину. Потому что их всегда было двое. Дети, один из которых не умел говорить открыто из-за собственного больного разума и души, а второй просто не был научен эмпатии и умению видеть дальше собственного носа. Боже. Они… были так ужасны. — Поль, — хрипло говорит Чуя, невольно перейдя на его имя. Больше не за чем ходить вокруг да около. Он узнал всё, что хотел, и остался только последний вопрос. — Что ты испытал, когда понял, что Рэмбо больше нет? После всего. Верлен так и не поворачивается к нему, но весь его лоск и французская аристократичность стекают с него грязными красками. Оставляют только образ уставшего человека, похоронившего себя в камере под землёй, которому уже больше нечего ценить и нечего терять. — Вину, — отвечает он бесцветным голосом. — За то, что не понимал его попыток. Не ценил того, что он хотел мне дать. Что так и не смог поговорить с ним и больше не смогу никогда. Не проходит и дня, чтобы я не думал об этом. Я отнял жизни многих людей, но самую важную не сберёг. Поэтому я останусь здесь. Мне больше ничего не нужно. Больше Чуя не может здесь находиться. Он медленно встаёт, произносит беззвучное «спасибо» и уходит, не оборачиваясь. Дверь в комнату со стеклом и стулом захлопывается за его спиной, пока Накахара идёт по коридору к лифту, который сможет поднять его наверх. К моменту, когда он оказывается у себя в кабинете, на улице уже брезжит слабо заметный рассвет. Пока утро не берёт полностью бразды правления в свои руки, Чуя не сдвигается с места, сидя на подоконнике и глядя на просыпающийся город. Под его рукой — наполненная доверху окурками пепельница. Сперва он курил то, что ему оставила Йосано, а потом — что смог найти в полках стола. Легче не становилось, но спокойнее — совсем немного. Рано или поздно он бы всё равно пришёл к этому — к пониманию. После всего, что услышал и увидел за эти дни, он не смог бы дальше оставаться слепым к тому, что происходит на сердце. Его «сложные чувства». Насколько же они сложны для Дазая? И как из них двоих тот, кого Чуя считал неравным себе по уровню эмоциональности, смог сделать первый шаг навстречу? История Верлена и Рэмбо чем-то похожа на них двоих. И в обоих мирах она закончилась вот так: оставшись одиноким, Поль заперся в клетке собственной вины и остался в ней до самого конца. В его голове шум невыключенного телевизора и канал, ушедший на профилактику — мерзкий навязчивый звон. Под веки будто щебня насыпали, в лёгких собирается уже зудящий комок от чрезмерного курения. Но Чуя всё равно послушно и молча принимает документы, которые принесла немного нервная, но верная Хигучи. Кивает Акутагаве, когда тот заходит, чтобы отчитаться и мельком попытаться уточнить, чем закончилась история с «Хонпо» и Дазаем. Разбирает машинально присланные на почту отчёты и ставит электронные подписи. Работает, как раньше, чтобы больше не создавать проблем. Он и так слишком далеко зашёл. Они все люди. Этот Чуя и этот Дазай. И те, что были в прошлых мирах. Те, что будут в следующих, если он не попадёт домой. У каждого своя история и свои трудности, трагедии и смерти. Чувства. А он врывается в них, чтобы потом сбежать и оставить за спиной руины и море сложностей. К вечеру он немного просыпается, несмотря на отсутствие физического сна. Приглашение Дока по-прежнему отдаётся в теле чем-то тоскливо-сладким, и Чуя не может не увидеть их всех ещё хотя бы раз. Это кажется таким важным, ведь не только перед Дазаем там, у себя, Накахара не открылся. Он снова роется в гардеробной, но в этот раз, помимо простого костюма, находит незамеченную прежде коробку на верхней полке. Уперевшись в нижнее отделение шкафа, Чуя коротко подпрыгивает, чтобы снять её и заглянуть внутрь. — Почему… — вздыхает он, приподнимая за поля знакомую до последнего стежка шляпу. — Разве ты не… Ох. Однажды он думал на пьяную голову, что бы случилось, окажись он в Агентстве. Сработала бы способность директора Фукузавы на Порчу? Возможно, он бы смог контролировать её и отключать самостоятельно? Но, раз эта шляпа здесь, а не у Дазая, а Осаму так и не обрёл власть над Арахабаки полностью, всё гораздо прозаичнее. Просто слова проклятия работают для неё и без артефакта Рэмбо. Вот тебе и всё влияние. Чуя надевает шляпу и смотрит на себя в зеркало. Вот теперь как будто всё как прежде. Спустя полчаса он стоит на пороге «Старого места» и не решается зайти внутрь. Опечатанное и давно заброшенное в его мире, за стёклами местного заведения горит свет и раздаются знакомые голоса — будто портал в прошлое. Чуе мерещится запах крови и хруст раздираемых в мясо конечностей, хриплая мольба Альбатроса, который держится за воротник Дока и просит Чую спасти его. Спасти Дока, который к этому моменту умирал мучительной смертью, лишившись нижней половины тела. Он впервые испытывает что-то похожее на приступ асфиксии и почти успевает сделать шаг назад, но дверь вдруг распахивается сама по себе. Кто-то дёрнул за ручку с обратной стороны, обернув вокруг неё пианинную струну. — А я говорил! — раздаётся знакомый до боли вопль. Крепкая рука показывается из-за дверного косяка, хватает Чую за рубашку и затаскивает внутрь. — Я же говорил! У меня открылся новый дар — я могу видеть сквозь стены! — Ты увидел его тень за окном, — возражает спокойный бас Айсмена. — Ложь и провокация, ты просто не хочешь признавать мою крайнюю одарённость! — Альбатрос показывает ему язык, а потом поворачивается к Чуе и встряхивает его за плечи. — С приходом! А теперь, чтобы проверить, точно ли ты Накахара Чуя… Назови сегодняшний пароль. Изо рта Чуи не вырывается и звука. Он может только смотреть в такое родное, ещё не забытое лицо и видеть своё отражение в стёклах солнцезащитных очков. Капюшон Альбатроса съехал вперёд, искусственный мех забивается почти в нос и пахнет дорожной пылью и машинным маслом, но это всё равно самый лучший запах для Чуи. Он не думал, что когда-нибудь увидит эту широкую улыбку. — Правильно! — вдруг гаркает Альбатрос ему в лицо. — Сегодняшний пароль — молчание. — Ты это только что придумал, — мягкий певучий тон Липпманна, помешивающего какой-то коктейль в своём бокале, заставляет Накахару повернуться к барной стойке. — Когда я назвал тебя идиотом, ты сказал, что это сегодняшний пароль. Альбатрос совсем по-птичьи нахохливается и тащит Чую за руку к столику перед баром, где уже сидят Док и Пианист. — В самых лучших секретных организациях пароли меняются ежеминутно, это тебе любой мафиози скажет, — неунывающий Альбатрос нажимает на чужие плечи и валит Накахару на стул, щёлкнув пальцами. — Бармен, отвёртку! Взболтать, но не смешивать. Молчаливый Айсмен шарит под стойкой руками и ставит на столешницу два бокала, пониже и повыше. Заворожённый этой картиной Чуя может только осоловело наблюдать, как киллер плещет в первый итальянского вина из бутылки, а во второй на самом деле кладёт крестовую отвёртку, которую вытащил неизвестно откуда. — Из тебя хреновый бармен, — безапелляционно заявляет Альбатрос, когда Липпманн с церемониальным поклоном передаёт Чуе вино, а ему — инструмент в бокале. — Док, а на этот раз ты чего ржёшь? Хихикающий Док, не открывая глаз, наклоняется, чтобы потянуть пиво через медицинскую трубку, соединяющую его стакан и губы. — Не обращай внимание. Представил, как забавно бы отвёртка вышла из твоего горла, проглоти ты её. Этих разговоров никогда не было. Это не воспоминания, а нынешняя реальность, которая заставляет Чую потерянно взять свой бокал и продолжить жадно всматриваться в лица давно мёртвых друзей. Они почти не изменились. На лице Айсмена — чуть больше шрамов, на теле Липпманна — более дорогая и стильная одежда. У Дока эти мелкие мимические морщины стали чётче, а у Альбатроса почему-то нет одного из передних зубов. И Пианист. В его волосах — несколько едва заметных седых волос, но он смотрит на Чую всё так же: внимательно и с лёгким весёлым любопытством. — Итак, — громко произносит он, когда Альбатрос прекращает пытаться проглотить крестовую отвёртку, — поскольку все в сборе, предлагаю объявить очередной вечер общего сбора открытым и поднять за это бокалы. За Флагов! Пианист салютует Чуе и стучится с ним своим хайболлом с виски под дружное «За Флагов». Они все такие живые. В груди теплеет не от алкоголя, а от того, как пять пар глаз смотрят на Чую так, словно они правда ждали только его ради этого момента. — А теперь позвольте мне, вашему неизменному конферансье, — поэтично тянет Липпманн, когда бокалы опускаются на столешницы, — начать нашу традиционную психологическую игру «Какие проблемы в этот раз мешают нам жить». Пожалуй, я начну. Так. М-м, госпожа Кейко на сегодняшнем мероприятии хватила лишку и попыталась пригласить в постель человека, которого завтра необходимо устранить. Несчастная женщина. Айсмен? Айсмен ему не отвечает и даже не смотрит в его сторону, безмолвно куря свою вонючую самокрутку. — Понятно, у тебя всё как обычно, — спокойно кивает Липпманн. — Тогда Пианист? — Мори-доно собирает завтра Исполнителей, и мне придётся готовить финальный рапорт пьяным вдрызг, — с этими словами Пианист опрокидывает виски, заботливо подлитый рукой Альбатроса. — Всё ради вас, ребята. Ты, чудовище? — Мне списали кусок зарплаты за то, что я не позаботился о возвращении отряда Дельта из моря, — говорит Альбатрос с такой улыбкой, будто это — его лучший день. — Не понимаю, почему все до сих пор не поняли: моё дело — дать транспорт ДО точки назначения. Остальное — не моя проблема. — Вообще-то твоя. — Хуй им! — гаркает Альбатрос. — Пусть наймут мне помощника тогда: с тем количеством тачек и вертолётов, которые гробят эти придурки, последнее, что я буду делать, — думать, как вытащить их задницы со дна залива. И вообще отвали. Док? Чуя? Кто следующий? Невозмутимый Айсмен наливает Чуе ещё вина, которое тот с молчаливой благодарностью принимает и опрокидывает в себя почти залпом. Кощунство, но ему чертовски нужно согреться и перестать замирать, глядя на своих друзей. У него не так много времени, чтобы послушать их и поговорить, а вместо этого он только и может, что биться в собственной голове о клетку из мысли «они живы». — Хех, — вздыхает со смешком Док и внимательно смотрит на Чую, который вскидывает брови. — У нас общая история. Чуя сегодня притащил на мой операционный стол Дазая Осаму. Горестный стон, прокатившийся по бару, соткан из голосов Альбатроса, Пианиста и Липпманна. — Не-е-ет, да ладно! — Альбатрос стучит ладонью по столу. — Скажи, что это было ради того, чтобы ты его вскрыл! Умоляю! — Он умирал, — произносит негромко Чуя. Его плечи сами опускаются ниже от ощущения неподъёмного страха и вины, которые снова берут власть над сознанием. — Он умирал у меня на руках, Альбатрос. В баре сразу становится тихо. Кажется, Айсмен даже музыку убавил в проигрывателе, чтобы та не мешала беседе, из-за чего тишина становится почти оглушающей. Накахара не смотрит ни на кого, только кивает, когда киллер наливает ему ещё, и цедит терпкое вино из бокала, чтобы как можно быстрее напиться. Он ничего не ел, не спал всю ночь, он в панике и апатичном осознании — будет не так сложно дойти до кондиции, когда его перестанет душить воздух. — А типа, — Альбатрос снова подаёт голос и неловко чешет макушку, — я понял, всё серьёзно. Но разве он, ну, вроде как, не пытается сдохнуть буквально каждый день?.. Бля! Его голова резко опускается вниз и ударяется о столешницу. Пианист встряхивает ладонь, которой только что отвесил сильный подзатыльник, и укоряюще замечает: — Прекрасно, из тебя получился очень тактичный и внимательный друг, идиот. Чуя, — говорит он, обращаясь уже к Накахаре с этим мягким понимающим взглядом. — Ты поэтому такой печальный сегодня? Уже порядком затуманенный алкоголем разум диктует Чуе невнятно пробормотать что-то в знак согласия. Его слегка начинает мутить, а ещё — самое страшное — он понимает, что постепенно теряет контроль, когда развязавшийся язык добавляет: — Я сегодня понял, что боюсь потерять его. Все вновь замолкают, глядя, как Чуя допивает свой четвёртый бокал и не собирается останавливаться. Ему сейчас слишком погано от всего, но вокруг — действительно хорошие, лучшие люди, которые когда-либо были в его жизни. Его друзья, которых нет на той стороне. Те, чьим могилам он пытался исповедоваться в реальном мире, но не смог, не выдержал давления. Здесь всё иначе. И благодаря Верлену он знает, что не навредит здешнему Накахаре, если совсем немного откроется близким. — Чуя, — ласково поёт Липпманн и чуть съезжает со своего барного стула, чтобы наклониться к Накахаре. — Но ты ведь смог его спасти, правильно? Выдохни, всё обошлось. — Я мог не успеть, — мотнув головой, сипит Чуя и прочищает горло, чтобы закончить: — Я почти не успел, потому что просто… завис. Это едва не стоило ему жизни. — Ну вообще-то… — начинает было Альбатрос, но его прерывает голос Айсмена. — Если собрался сказать бред, лучше замолчи сейчас. — Да почему бред-то! — вскидывает руки он. — Я забочусь о нашем любимом малыше Чуе-куне, и никто из вас не будет спорить, что Дазай тот ещё кусок дерьма. Нет, возможно, умирать ему и не стоит, да и я сомневаюсь, что хоть кто-то способен его прикончить и при этом остаться в живых, но вы только послушайте Чую! Он как будто свою помершую невесту оплакивает. — Альбатрос, — это уже говорит Док, чья улыбка стала похожа на оскал бешеного пса. Он протягивает свой бокал пива. — Выпей это. — Зачем? — Там доза яда, которая не убьёт ни меня, ни тебя, но вызовет у твоего организма приступ. Просто я хочу, чтобы из тебя вместе с рвотой вышла вся дурь. — Я не оплакиваю его, — вздыхает пьяно Чуя, который абсолютно не хочет думать о том, как все пытаются сберечь его чувства. — Я просто… Понимаете, всё сложно. Я не ненавижу его, но он безумно раздражает меня. И только сегодня я понял, почему — просто от того, что я и не пытался на самом деле понять ни его, ни себя. А тут вот начал понимать. И всё запуталось. И Дазай, ублюдок, он… Понимаете? Он с надеждой поднимает голову и смотрит на друзей. Те синхронно поворачиваются друг к другу, обмениваются взглядами. — Я понял, — Липпманн поднимает руку. — Спасибо, — Чуя прикладывается к бокалу и ведёт ладонью в воздухе. — И вот теперь я не знаю, что мне делать. Я всё ещё считаю, что быть с ним хоть сколько-то откровенным — выкопать себе могилу, лечь в неё и сдохнуть. Грёбаное самоубийство! Но… Возможно, мне кажется, что я уже не так… Однозначно смотрю на это. — Боже, храни императора, — душевно затягивает на манер какой-то песни Пианист. — Чуя-кун влюбился. — Нет! — резко отвечает Чуя и взмахивает рукой так, что сбрасывает своё вино со стола. В стороны плещет осколками, но никто не обращает на это внимание. Айсмен ставит ему новый наполненный бокал. — Чёрт побери, нет, бред какой, это просто… Сложные чувства? Очень сложные, господи, блять, прости. Он так пьян, что даже не может связно мыслить, а ещё, кажется, у него совсем немного начинают наворачиваться слёзы от того, как потряхивает от всего пережитого тело. Только не это. — Послушай, друг, — Липпманн, сползший из-под барной стойки, становится рядом и приобнимает его за плечо. — Мы хотим для тебя только самого лучшего, а то, что ты описываешь, это… Док, подскажи. — Психоз. — Нет, — раздражённо вздыхает Липпманн. — Как бы так сказать… Это немного не то, что можно назвать «лучшим», вот так я выражусь. Я не настаиваю, но может тебе попробовать отвлечься немного от всего? — Убить кого-нибудь, — тихо предлагает Айсмен. — Угнать боевой вертолёт! — восклицает Альбатрос. — Попить успокоительных, — со смешком замечает Док. — Попроситься у Мори-доно в отпуск, — произносит Пианист так, будто это его личная голубая мечта. — Или я могу сводить тебя на какой-нибудь светский раут, — заканчивает Липпманн, уложив на макушку Чуи голову. — Познакомлю тебя с хорошими девушками. Или парнями, если тебе будет угодно. Развеешься, проведёшь приятно ночь. Они правда пытаются сделать что-то с этим. Хорошие друзья. Чуя только горько усмехается в свой бокал и сжимает кулаки на столешнице. Это всё замечательно, возможно, это даже помогло бы ему отвлечься. Но он только и делал, что отвлекался все эти годы на всё, что угодно, лишь бы не думать о чём-то очень важном. — Нет, — невольно шмыгнув носом, хрипит он. — Мне нужно к Дазаю. Спустя мгновения тишины Альбатрос устало бьётся лбом о свою ладонь. — Мы его потеряли, господа, — тихо икнув, оповещает всех Липпманн и гладит Чую по плечу. — Ну что, какими будут следующие действия. Пианист, мы можем связать Дазая твоими струнами и притащить его сюда? — Пока он в отключке, в этом нет смысла, — возражает Пианист, булькнув своим виски. — Я предлагаю решить, кто будет главным шафером на свадьбе. Как член Исполкома, назначаю себя. — В смысле?! — поднявший голову Альбатрос выглядит действительно оскорблённым до глубины души. — А я? — А ты вообще издеваешься над чувствами Чуи, тебе положено максимум разносить напитки или сидеть в клетке, как шут, на радость публике. Пока они вступают в спор о таких сумасшедших идеях, Док поднимается со своего места и почему-то отходит в тёмный угол бара. Он возвращается буквально через секунды, чтобы обойти Чую со спины, наклониться к его уху и с хрипотцой шепнуть: — Кажется, твоя зазноба пришёл в себя и полез зачем-то на крышу дома, где стоит наша подпольная клиника. Пойдёшь ловить? Смысл его слов далеко не сразу доходит до опьянённого сознания, но, когда это случается, Чуя резко вскидывает голову и изумлённо смотрит на Дока. — Как?.. Так быстро?! — Видимо, ему очень не нравится лежать в коме, — беззаботно пожав плечами, Док шуршит своей неизменной капельницей и медленно возвращается на своё место за столом, где не утихают жаркие споры. Сердце Чуи, колотящееся и грозящее вырваться из груди, пропускает один удар, за мгновения которого он успевает решить, что делать. Как бы ни было хорошо здесь, с ними всеми, он слишком долго тянул. Ему нужен этот разговор. Ему нужно будет пойти дальше и искать по мирам до тех пор, пока он не найдёт своё тело в реальной вселенной и не… Не встретит Дазая. — Уже уходишь? — негромко спрашивает его Айсмен, когда Чуя, незаметно для остальных, поднимается, берёт со стола шляпу и пятится к выходу. — Да, мне… — Мы знаем, — впервые на его губах проступает какое-то подобие понимающей улыбкой. Всего чуть-чуть, но уголки губ самого невозмутимого и спокойного члена легендарных Флагов приподнимаются, когда он смотрит на Накахару. — Удачи, Чуя. То, какая сильная благодарность затапливает его душу, нельзя описать словами. Чуя может только кивнуть Айсмену и приоткрыть губы, чтобы сказать слова, которые не успел произнести в шестнадцать: — Ребята. Спасибо вам за всё. Вы лучшие друзья, которые у меня когда-либо были. Он в последний раз окидывает взглядом бар, запоминает в деталях каждый стул, каждый бокал и каждое лицо, обращённое к нему, чувствуя, как щиплет веки предательской влагой. А потом, развернувшись, быстро вылетает из бара под смех Альбатроса. Ему даже не приходится вновь красть машину или искать такси — ноги сами несут его к Хирануме, огибают препятствия и маневрируют между случайными прохожими. Порывы прохладного ветра и влага прошедшего вчера ночью ливня остужают полыхающее лицо и замутнённый разум, оставляя только одну настойчиво бьющуюся мысль. Лёгкие взрываются от резкого потока кислорода, когда Чуя всего спустя пятнадцать минут непрерывного бега останавливается под нужным домом и вскидывает голову. — Дазай, ублюдок! — рявкает он как можно громче, заметив сидящую на парапете фигуру в больничном халате. — Спуска… Блять! Машинальная реакция — броситься вперёд и ловить — едва не стоит ему жизни, потому что Осаму выбирает самый короткий путь. Он спрыгивает с крыши так легко, будто собрался нырнуть с вышки в бассейн, но на уровне третьего этажа его тело загорается красным свечением и мягко, беззвучно опускается туда, где всего мгновение назад стоял Чуя. — Какой сюрприз, — бархатисто тянет Дазай и склоняет набок голову. — А я думал, ты там напиваешься за то, что я почти умер. Хотя погоди… Чуя задерживает дыхание, когда Осаму качается вперёд, нагибается к его лицу и бесшумно вдыхает рядом с губами Накахары. — Так ты правда пил, — говорит он с усмешкой и отстраняется, весело разглядывая пунцовеющего Чую. — Мог бы и поплакать для приличия, а то как-то обидно даже. Сперва Накахара не может даже что-то произнести. Всё, на что он способен в эти мгновения, — смотреть и впитывать глазами информацию, приносящую ему чудовищно огромное облегчение. Живой и невредимый благодаря Йосано, Дазай выглядит безупречно и улыбается ему знакомой до последней трещинки на губах улыбкой. Видеть его снова таким, просто видеть его — Чуя не догадывался о том, насколько он может быть счастлив от чего-то настолько простого. — А… — медленно начинает он. Выходит совсем тихо, поэтому он неловко откашливается и кивает: — А почему ты в таком виде, идиот? Дазай уныло вздыхает и окидывает взглядом своё тело, завёрнутое только в тонкую медицинскую ткань. В ней он совсем немного похож на безумного учёного, если бы они были эксгибиционистами с пунктиком на врачебный фетиш. — Они выбросили мою одежду, — разочарованно пожимает плечами Осаму. — Видимо, решили, что она не подлежит стирке. А я, между прочим, не ты, чтобы покупать себе каждый раз новый прикид. Я мог бы постирать всё. — Ты не умеешь стирать, — машинально возражает Чуя. — Не умею, зато Куникида-кун прекрасная хозяюшка, — соглашается Дазай. Он оборачивается, снова вздыхает и, как есть, садится прямо на крыльцо первого этажа. — Не окажешь услугу? Если у тебя найдётся закурить, я обещаю не шутить про твой рост следующие десять секунд. Накахара только со смешком встряхивает волосами и достаёт из кармана почти пустую пачку, чтобы протянуть одну сигарету Осаму, а вторую взять себе. Он подкуривает им обоим, понимая, что нечто подобное происходило совсем недавно. Тогда он был уверен, что только что увидел его смерть. Тогда Акико Йосано пыталась его поддержать своими словами и незначительной, но важной деталью в виде горького дыма и тлеющего огонька на кончике свёрнутого в бумагу табака. А сейчас рядом с ним сидит живой и здоровый Дазай, который кутается в больничный халат и сжимает одними губами фильтр. — Почему ты был на крыше? — спрашивает Чуя, чтобы не думать об этом дальше. — Не хотел дальше валяться на этой койке, — поморщившись, отвечает Осаму. — Мори стоит подумать о том, чтобы купить вам сюда новую мебель — пациенты тут мрут от искривления позвоночника раньше, чем от пулевого ранения. Решил, что уйду, пока меня никто не заметил, а перед этим захотел подышать воздухом, на город посмотреть. И тут ты нарушил мою медитацию. Кстати, не думал, что ты можешь быть ещё более крошечным, чем обычно — с такого расстояния просто таракан! — Что, десять секунд уже прошли? — улыбнувшись краем рта, Чуя выдыхает дым и коротко смеётся, когда Дазай весело ему кивает. — Ага, — добавляет он. Пожевав губами мундштук, он выпрастывает из-под складок халата бледные пальцы и перехватывает сигарету, чтобы курить как положено. — Кстати говоря. А ты почему здесь? Я был уверен, что у тебя с твоими приятелями Флагами сегодня очередная пижамная вечеринка. Чуя осекается и отводит взгляд, мгновенно перестав улыбаться. Перед его глазами — вечерняя пустынная улица без единого человека, кроме него и Дазая. Только тускло сияющий фонарь высвечивает их, сидящих рядом на крыльце дома: Осаму в его дурном наряде и самого Чую в костюме, напоминающем о далёких шестнадцати. Неправдоподобная, сюрреалистичная картина, в которой, возможно, его действия и слова не покажутся совсем странными. — Ты помнишь эту шляпу? — тихо спрашивает он, сдёргивая её за поля и укладывая рядом с собой. — Конечно, — спокойно кивает Осаму. — Удивлён, что ты её ещё хранишь. Я думал, что после того, как оставил её тебе и ушёл, ты сожжёшь эту безвкусицу над собственной зажигалкой. А что? Чуя медленно выдыхает сигаретный дым и тушит окурок о бетонную ступень. — Я только сегодня понял, — признаётся он, — почему ты не взял её с собой. Только когда она надета, слова активации Порчи могут работать, такой её сделал Рэмбо. Но… Когда ты уходил из мафии, ты не мог знать, что способность директора Агентства подействует на тебя, и ты сможешь взывать к Арахабаки и без шляпы. Подняв голову, Накахара смотрит на замершего Дазая, лицо которого не выражает сейчас никаких эмоций. — Так ты пообещал мне, — негромко продолжает Чуя, — что больше не воспользуешься Порчей и не погибнешь. Верно? Осаму отводит взгляд и затягивается почти дотлевшей до фильтра сигаретой. — Чуя делает странные и нелогичные выводы, — хрипло бормочет он. — Зачем мне что-то тебе обещать? Действительно. Зачем ему что-то обещать кому-то вроде Чуи? Только теперь Накахара знает, в чём была причина. Он её не озвучивает, вместо этого обнимая свои колени руками и задумчиво глядя на пустую дорогу в бликах луж. — Сегодня я понял, чего боюсь. Знаешь, Дазай, у меня немало всяких дурацких страхов. Не сдержаться, причинить вред близким людям. Но ещё я очень боюсь потерять тебя. Когда ты позвонил вчера, я не понял сначала, что происходит. Даже когда угнал тачку, чтобы быстрее добраться до вас, тоже не понял. Не мог взять в толк, какого чёрта творится. Из-за этого… Я почти не успел. И потом, пока вёз тебя сюда, думал только о том, что ты можешь действительно умереть. Как-то казалось всегда, что ты неуязвим, живучий, как какая-нибудь сраная амёба. Но ты лежал у меня на заднем сидении и умирал. Он переводит дыхание, чтобы шёпотом закончить, обращаясь к своим сцепленным на коленях рукам. — Это были одни из самых ужасных минут в моей жизни. Дазай. Прости меня. Где-то вверху по улице мяукает беспризорная кошка, а правее шумит автомобильный двигатель. Блеск от его фар на секунду освещает их район и потом так же быстро исчезает. Чуя фиксирует это всё машинально: в уме резко стало тихо и очень спокойно. Он произнёс это всё, обращаясь одновременно к двум людям, надеясь, что сейчас его услышит хотя бы один из них. Дазай вдруг издаёт сиплый смешок. Чуя поднимает взгляд, чтобы возмущённо уставиться на него — как после подобных слов можно так нагло ржать? Но, когда он видит лицо Осаму, то ничего не говорит, потому что в ответ на него смотрят с немного усталыми, но действительно тёплыми эмоциями. — Чуя такой глупый, — певуче произносит Осаму. — Как я могу умереть, пока ты хочешь меня спасать? Эта его фраза как будто открывает какой-то заслон в голове, из-за чего Чуя, неотрывно глядя в карие глаза, спешно и немного рвано тараторит: — Ты идиот, идиот. Не вздумай полагаться только на это. Если меня рядом не будет? Если я не успею? Если вдруг умру раньше? Прекрати играть с этим так, как будто твоя жизнь не имеет значения. Да, я полный осёл, знаю, что не сказал тебе этого раньше, но, чёрт побери, Дазай — ты важен для меня и даже сам не представляешь, насколько. Блять, да я сам до этого момента не представлял этого! Но теперь прекрасно всё осознаю, поэтому, будь добр, цени себя хотя бы вполовину так же сильно, как я это делаю, ладно? Он рвано выдыхает, моргает несколько раз, чтобы зрение перестало странно плыть, и резким движением хватает Дазая за отвороты халата, притянув к себе. Чуя говорит так долго, пока ему хватает кислорода в лёгких и смелости: — Прости, ладно? Ты полная скотина, мне хочется иногда тебя придушить, и вообще я ненавижу в тебе так много! Твоё тупое чувство юмора, которым ты пытаешься прикрыться. Твой взгляд, как будто ты правда не понимаешь, насколько тебя любят эти придурки-детективы. Твои идиотские волосы, господи, купи уже себе сраную расчёску! Но это всё просто смысла не имеет. Блять, прости меня, ладно? За то, что не видел, как тебе хреново, за то, что не слушал. За то, что бил каждый раз, когда твоё мудацкое поведение переходило все границы. За то, что недостаточно сделал. За то, что ты умудрился решить, будто не имеешь для меня никакого значения. За то, что… Что я ни разу не дал тебе понять… — Чуя, — его мягко обрывают на полуслове. Чуя с хрипом втягивает воздух и смотрит на Осаму, который почему-то слабо улыбается. — И ты меня прости. — За чт… Кажется, мир темнеет ещё сильнее и немного крутится перед глазами, когда его губы накрывают рот Чуи поцелуем. Сперва совсем лёгким, едва ощутимым касанием, которое перерастает во влажное и тёплое, чуть более глубокое. «Я не хотел этого», — слабо думает Чуя, но вместо того, чтобы отстраниться, поднимает ладонь, вплетает пальцы в мягкие волосы и тянет Дазая ближе к себе. Он не отвечает всего пару мгновений, чтобы ощутить ещё раз, каково это — чувствовать себя здесь и сейчас, с ним, когда обречённый сжигающий жар проходит между их телами и застывает в одной точке. Он опять проиграл самому себе. Никаких обещаний больше не думать и не ввязываться не получается сдержать, потому что Осаму всегда было плевать, какие стены Чуя пытается поставить. Они всё равно будут ломаться и сыпаться под ноги бетонной крошкой, окутывать запахом пыли. Губы Чуи раскрываются навстречу поцелую, принимают его и отдают в ответ всё, что он может чувствовать в этой секунде. Он ощущает влажную тёплую глубину, сжимает пальцы в волосах Дазая сильнее, когда кончик упругого языка сталкивается с его и сплетается до вспышки сверхновой под зажмуренными веками. Впервые за своё путешествие между мирами Чуя почти жалеет о том, как его душу выдёргивает из этого тела и уносит в звёздную темноту вселенных.